Цветение

Хлопок входной двери тонет и теряется в тишине квартиры. Рики оглядывает коридор, нашаривает в темноте тапочки и, по пути скинув верхнюю одежду, заходит на кухню. В квартире холодно, от чего пальцы леденеют быстро и покалывают на кончиках неприятно. Рики ëжится, кажется, будто изморозью покрывается с головы до ног, и даже тёплая кофта не помогает согреть продрогшее тело. На улице с каждым днём всё холоднее, но только жёлтые примятые листья стелят асфальт и скрипят под ногами. В голове мысли о том, как же согреться. Нужно поскорее оказаться в тёплой комнате, где стоит обогреватель и где постель нагрета, и ждёт, когда вторая часть кровати промнется под тяжестью тела. Рики вздыхает устало и идёт умываться, тихо шаркая ногами по полу. Он стойко переживает холод в ванной, надевает тёплые вещи и медленно идёт к комнате. За ней тепло. Колени вжимаются в матрас и давят до скрипа. Рики осторожно занимает свою часть кровати и медленно поворачивает голову, замечая тёмную лакричную макушку, выглядывающую из-под одеяла. Рики улыбается легонько и тянется губами к мягким волосам, целуя макушку со всем трепетом и любовью, нерастраченной за день и копившейся в полости под сердцем. Он так скучал. Скучал по тянущимся под одеялом ручкам, крепко обнимающим его, едва обхватывая ладонями талию. И по сопению где-то в глубине пухового одеяла. Он смеётся, сжимая бесформенную фигуру в руках аккуратно и трепетно, и щекой припадает к выглядывающей макушке, не забывая носом уткнуться, и ощутить запах клубничного шампуня. Сегодня был какой-то ужасно непонятный день, с кучей бессмысленных звонков, поручений и ошибок, свойственных, кажется, всем, но от которых значительно падает настроение и задор в целом. Готовность работать испаряется в одночасье и возвращается, пожалуй, только дома, в тишине и спокойствии. Здесь можно быть немного слабее и раскрывать душу, томящуюся под слоем уверенности. Рики в ней прячет пустоту и иссохшее, покрытое инеем и туманным флëром, видным только в темноте полной и в одиночестве, сотрясаемом внутренности, как груду столовой посуды. Под одеялом лёгкое копошение. Рики ладонью тянется и ведёт по щеке теплой, от чувств внутри щекочущих лёгкие, сжимая кожу чужую слегка сильней. Совсем немного, чтобы чувство необычное прошло и сознание ясность себе вернуло. — Разбудил? — голос хриплый и тяжёлый. Рики колючий воздух горлом ловит и вдыхает. Мотание головы под одеялом расценивается как явное отрицание, но маленькие подрагивающие пальчики прижимаются к кофте. — Уже поздно, почему тогда не спим, принцесса? — Я тебя ждала. У Рики сердце ухает куда-то в пятки, не забывая отстукать несколько точных ударов по литым рёбрам. Копошение под одеялом прерывается и взгляд глаз, затянутых поволокой тëмной, устремляется прямо на него. Беззубая улыбка тот час натягивает детские, налитые краснотой слабой, щëки, и Рики сам не замечает, как начинает глупо улыбаться, прижимая губы к виску чужому. — Щекотно, Кики, — девочка изворачивается в объятиях, пинает пяткой Рики куда-то в живот и подскакивает на кровати. В груди щемит, и тело с головой накрывает чем-то прозрачным, тëплым и едва ощутимым, но таким дорогим сердцу. Всё, чего Рики никогда не хватало, кроется сейчас в маленькой непоседливой девочке, устроившей настоящий цунами на кровати. Она наверняка не догадывается, как много значения имеет в чужой жизни, но ей это и не нужно. Достаточно знать, что завтра ей купят любимый клубничный тортик, а Кики прижмёт к груди и споёт колыбельную дурацкую про жуков и бабочек. — Сакура, лезь под одеяло. Голос у Рики грозный, но он совсем не злится, только притворно кашляет в кулак, и девочка это знает, фыркает и плюхается на живот Рики, скрытый тонкой чëрной кофтой. — Сегодня съела всю кашу, — ладони макушку треплют и щëку оттягивают до смешка чужого. — А Джиён подарил мне значок и сказал, что я буду его невестой. — Рики останавливает неспешные поглаживания и распахивает глаза, опуская голову вниз, туда, где чужая макушка крутится. — Но я отказала. Облегченный вздох. — Потому что у меня есть Нуну. Рики вздрагивает на подушке и вздыхает устало, продолжая поглаживать чужие тёплые щеки. Вот так и чувствуют себя отцы, когда их дети начинают интересоваться кем-то, кроме них? Не то чтобы Рики не был к этому готов, но однозначно не рассчитывал на сразу двух претендентов на сердце Сакуры, в таком-то юном возрасте. В голове какой-то клубок, не распутанный и вяжущий мысли в жгут, отчего Рики даже слов связать не может и продолжает слушать чужое бормотание. — Нуну лучше. У него щёчки такие… — девочка на секунду замолкает и всплëскивает руками, очерчивая большой овал в воздухе. — Как клубнички! Ничего лучше сравнения с любимой ягодой от Сакуры не добиться, да и значит это, что новая головная боль Рики занимает не последнее место в жизни девочки. Ну и что за напасть, когда еë матушка уже вторую неделю пропадает в командировке? Рики бы спокойно отработать и уйти в отпуск, чтобы больше времени проводить с принцессой, но на горизонте видимо маячит одно маленькое… — Нуну сказал, что у меня имя красивое, и что ему нравится цветущая вишня! Я ещё колечки на его пальцах мерила, такие цветные, там даже лягушки были! А еще мы вместе с Унхаком играли в пиратов, — Рики подтягивает Сакуру ближе, накрывает одеялом и слушает, чувствуя как внутри неизменно теплеет, тянет и в мыслях, возможно, даже немного совсем, едва заметно цветëт. — Я ударила его лопаточкой по голове и сказала поцеловать зад мишки, если он не прекратит разрушать мой корабль! — Сакура! — девочка вздыхает тяжело и утыкается носом в чужую крепкую грудь. — Не знаю, кто тебя этому научил, но чтобы я больше подобного не слышал. — Дядя Джеюн сказал, что с вредными мальчиками только так и надо. Сакуре не жаль, но перед отцом всё же погрустить для вида стоит. — Ах, Джеюн. Рики делает в голове заметку разобраться с другом и подталкивает одеяло под чужую спину, накрывая сверху своей рукой. Сакура только хихикает и тянет тихое, — «Тяжело-о-о», но совсем скоро засыпает, очевидно, уставшая от сегодняшних насыщенных событий. Это то, что долгое время остаётся неизменным. Для Рики давно не существует чёрного и белого, в его жизнь ворвались краски, налили плоть бледную и заполнили пустоту мутью цветной. Не такой, как раньше, но, по крайней мере, больше не приходится до дрожи в конечностях и тупой ноющей боли сжимать в руках подушку, сохранившую запах чужого тела. Она больше не пахнет и больше не засмотреться на худые голые плечи, с рыжеватыми поцелуями от солнца. В памяти навсегда вечное, но никогда больше не случившееся. Любовь бывает разной и Рики изувечил одну своими собственными ладонями, чтобы взрастить новую, что не зацветëт, но обязательно трепетно сохранится внутри. Теперь Сакура — и прошлое, и будущее, и настоящее. Но Рики только с улыбкой вздыхает, ему больше и не нужно. Он пытался снова интересоваться кем-то, ходить на свидания, встречаться, разговаривать много-много, касаться чужих тел до жжения на кончиках пальцев, и чувствовать намного больше, чем к коллегам по работе или даже к друзьям. Но на пустых выцветших страницах не написать новую историю, там навсегда останется старая, и для Рики чернила ядом оказались, покрыли рубцами каждый надломленный угол и запечатлели свои собственные эмоции на бумаге. В любом случае, у Рики достаточно забот, чтобы перестать оглядываться назад. У него работа, хороший достаток, друзья, не дающие скучать даже Сакуре, и сама девочка, сопящая под самым боком. Рики счастлив, и не подобрать других похожих слов, чтобы описать то, что он чувствует. — Когда мы поедем к бабушке? — Сакура сопит и сквозь сон вспоминает о том, что не успела спросить. — Скоро, она уже ждет тебя. Кивает и снова зарывается в угол между постельным бельем и грудью Рики, там тепло и носу нечем дышать становится, но постель такая удобная, и… — Спокойной ночи, сокровище.

***

— Перестань пускать слюни на воротничок. Сакура поднимает свои тёмные кукольные глаза и в очередной раз фыркает. — В какой момент в твоих глазах я стал ниже, чем этот кусок пластика? — Рики тычет вилкой в сторону искусственной клубники, сжатой в чужих маленьких ладошках, и недовольно хмурит брови. Сакура на это только тяжело вздыхает, слизывая с пальцев взбитый крем. Погода ужасная, дождь за окном усилился в разы по сравнению с тем, что было час назад, и, кажется, совершенно не собирался останавливаться. Рики решил, что сегодня они с Сакурой благополучно прогуляют детский сад и, возможно, чуть позднее даже скажут об этом маме. Но не сейчас, чтобы не попасть под горячую руку. — Я сегодня хотела увидеть Нуну. Сакура тоскливо опускает подбородок на стол и смотрит, как по окну медленно стекают капли дождя, оседая лужицей у самого края рамы. В душе у Рики от этой картины такие же влажные разводы, заставляющие сердце сжиматься и невидимые дорожки стекать по рёбрам. Возможно, Нуну этот запал в душу Сакуры куда глубже, чем ему первоначально казалось. И если раньше он просто маячил, как всплывающее окошко уведомления, то сейчас заполнил все пустующие полости. Рики и повлиять на это никак не может, он, впрочем, и не собирается, считая своим долгом лишь быть рядом, направлять и следить, чтобы дорога её не была слишком тяжёлой. Он, возможно, переступает иной раз грани дозволенного, но как отец не может поступить иначе. Она его отрада, солнечное прикосновение к коже и то самое цветущее, за которым гналось сердце юное много лет назад, предпочитая оставить свой след в виде шрама символического на рассечённой коленке. Возможности вернуться не представится никогда, но, кажется, он в этом и не нуждается, несмотря на то, что в своих мыслях и спрятанных глубоко желаний, он бы не смог и с места сдвинуться, наверное, только обнял бы дорого человека крепче и не уехал тогда ни в какую Японию, но и исключить повторение такой же судьбы, только в другой вариации — не может. В конце концов всë то, что происходит, в какой-то мере важно для всего мира, вселенной и прочего, о чëм он никогда бы не задумался. Рики отламывает ложкой кусок клубничного торта и отправляет в рот — сладко. — Никуда он от тебя не денется. — Ему будет одиноко. — У него наверняка есть дорогой сердцу человек. — Правда? Рики кивает. Он не уверен, как и не был никогда в вопросах о человеческих чувствах неясных и необычайно глубоких. Откуда ему, впрочем, знать, что у человека внутри творится, когда сам едва способен распознать собственную внутреннюю тревогу, приступами накатывающую временами. Но Сакуре нужен ответ, чтобы спать спокойно и чувствовать себя в безопастности от того, что ничего больше не тяготит юное сердце. — Завтра встретитесь. Девочка кивает и продолжает тоскливо провожать капли к краю окна взглядом. …Рики отворяет дверь в детский сад и проскальзывает внутрь мимо снующих туда-сюда детей с цветными заклёпками на кофточках. Сакура в его руках всё ещё сопит и возится пальцами с замочком от куртки. С ключами в руке любимая клубника, книжка с картинками про драконов и маленькая сумка. — Прицесса, пора вставать. — Не хочу. Рики тоже не хотел. Но, впрочем, кто их спрашивал. Он устало опускается на маленькую дощатую скамейку, явно не рассчитаю на человека его возраста, роста и веса, но альтернатив нет, и приходится довольствоваться тем, что есть. В кармане вибрирует телефон, а на колене уместившись и вжавшись носом в плечо, сопит Сакура. Сегодня Рики планировал встретиться с Шим Джейком — другом, с которым они познакомились в магазине комиксов. Совершенно случайно потянувшись к одному изданию и как в замедленной съемке какой-нибудь романтической комедии столкнулись пальцами, нервно поглядывая друг на друга от неожиданно тёплых и приятных касаний. Иной раз Рики казалось, что что-то могло и получится, потому что Джейк был хорош, в самом правильном смысле этого слова, но, как оказалось, этого было недостаточно ни для его тела, ни для сердца. Встречи, долгие разговоры по душам и попытки выйти на новый уровень закончились неплохой дружбой. Но не более. Впрочем, через пару месяцев Джеюн уже во всю трепался о Пак Сонхуне, с которым жил на одном этаже и иногда встречался в магазине около дома. Но это всё, чем он мог похвастаться в своих успехах. Джейк лишь тяжело вздыхал, причитая, что обязательно однажды позовёт его на свидание. — Я же сейчас с тобой вместе тут засну. Сакура кивает и только сильнее притирается к чужой куртке. Если бы Ынче была здесь, обязательно построила бы всех по струнке и не позволила сидеть и дремать на маленькой скамейке. Она тоже сильно изменилась, стала более серьëзной и решительной, да и теперь падать на колени перед Рики ей не хотелось. А от воспоминаний до сих пор кисло на лице и скручивало живот. — Сакура? Так же внезапно, как прозвучал голос, девочка вскакивает, сонным и поплывшим взглядом осматривая помещение, выпутывается из объятий и мчится в другие, в ладони трепетно подхватившие её и прижавшие к плечу. Перед Рики картинка из прошлого. Он нервно сглатывает слюну и сжимает рукава куртки. В груди щемит, а под рёбрами… ничего. Он стоит и смотрит в глаза чужие с яшмой драгоценной, в волосы соломой скошенной, закрученные на кончиках, и в улыбку теплую, выжигающую на теле его и внутри чувство животрепещущее. Сону выглядел… счастливым. Здоровым, с румянцем на щеках, глаза сияли, как две стекляшки, а тело, очевидно, взрослого мужчины было красивым и стройным, с очерченными изгибами талии и бедер. Изящные ладони и тонкие кисти рук обхватили Сакуру и сжали легко в своих ладонях. Из-под рубашки тонкой выглянули разводы цветной татуировки на месте, где раньше был шрам изорванный. Он всё ещё там, на теле, но скрыт рисунком витым, и знает о нём, разве что, мальчик из прошлого… мужчина. — Нуну! Я так скучала! — Сакура смеётся и поглядывает на Рики. — Кики, это мой Нуну! Клубничка! Сону поднимает голову и впервые спустя шесть лет ему улыбается. …Невозможно навсегда забыть, стереть из памяти и начать всё с нуля, будто прошлого никогда не существовало. Это навсегда отпечатывается в сознании, вяжет узлы на сердце и на теле слабом, человеческом, обязательно оставляет рубцы. Рубцы Рики едва заметны, но о них знают те, кому позволено, и никогда не догадаются другие. Имя Сону выжжено на его плоти одним из этих немногочисленных шрамов. Даже если со временем тускнеет чувство и восприятие, оно всё равно оставляет после себя едва заметный флëр, холодным отпечатком прилегающий к телу. Сейчас, кажется, что-то трещит. Звук стекла битого мутит сознание и возвращается реальность, где Сону отламывает кусочек от сладкого пирожного и отправляет себе в рот. Рики даже предполагать не нужно, очевидно, сладко. — Я рад, — в голове булькают чужие фразы. Рики поднимает голову и выгибает бровь — не услышал. — Ты счастлив. Рики заторможено кивает и не может собраться с мыслями. Не понимает, что чувствует. Понятие счастья относительное, но… он не может отрицать, просто слышать это от Сону — необычно. — И дочь у тебя замечательная. Снова кивок слабый. Взгляд скользит мутный по половицам в заведении и пытается задержаться на чём-то пёстром и броском. Не на чужом лице. — Наверное, её мама счастлива иметь такого мужа. Тело дёргается, вышитое искусно фигурой бесформенной на полотне. Рики устало губы поджимает и возвращает взгляд побитый на Сону. — У Ынче нет мужа, — Сону вдох давит. Кожа на шее зудит и краснеет. — И я не родной отец Сакуры, просто… В какой-то момент жизни так получилось. Её отец сбежал задолго до рождения и не оставил после себя ничего: ни номера, ни весточки, ни даже имени. А Сону теряется. Чувствует, будто залез в чужую тарелку с головой и отхлебнул больше, чем ему позволено. Во рту кислый привкус и на губах безвкусное масло, слизанное в одночасье — нервничает. — Она очень переживала, родители отвернулись, друзья, м-м, сочли её легкомысленной, — Рики подталкивает к себе чужой торт и отламывает ложкой кусочек. Клубничный крем тает на языке. — Я не мог бросить её, да и уже давно знал, что семьи у меня не будет. Сакура — мой последний и единственный шанс. Я и правда счастлив быть её отцом, тут ты прав. И сказать нечего и голову на стол не положить. Возвращение в прошлое происходит неконтролируемо. Перед глазами чужие касания на теле, губах, полных, покрытых запëкшейся корочкой крови, и цветущие лиловые разводы. Теперь кожа чистая, без отголосков чужой боли. Там, где раньше были синяки, теперь, наверняка, оставляют поцелуи. Сону теперь и сам другой, созданный собственными руками, вытянувший сам себя из пучины морской на берег песчаный, где затишье и спокойный шум. Как же сильно изменился мотылёк, обласканный лунным светом, что и от бабочки не отличишь, разве что, почувствуешь, как тонкие крылья рвутся под пальцами. Но трогать не позволено больше. Рики, очевидно, полагает, ну или продолжает надеяться, что хотя бы часть его сломанных чувств повлияли на это и продолжают до сих пор влиять и теплиться под чужими ребрами. Рики надеется там… — Ты воспитатель, — Сону дергается и кивает, улыбаясь своим мыслям. — Я сделал, как ты и сказал, — сглатывает слюну и мнётся на месте, — Много работал, чтобы сейчас быть здесь, и правда благодарен… за всё. Никогда в жизни я больше не встречу такого как ты. Потому что подобных чувств мне больше не испытать. — От Сакуры слышал, что вы возвращаетесь в Японию. Поздравляю. На языке вертится очевидное, — рад, что ты смог отпустить. Но Сону никогда этого не скажет, потому что не хочет, потому что эгоистично желает, как и много-много лет назад, чтобы не уезжал, чтобы остался. Ничего больше не изменишь. Погода за окном ясная, в груди привычное тёплое, на языке привкус солёных, не пролитых слëз. Их больше некому лить, они больше никому не нужны. Сону и правда оказалось лучше где-то в другом месте. Необходимо было начать всё заново, чтобы новым человеком стать, отпустить прошлое и не жить дальше с изувеченной душой. Если бы остался, наверное, погряз бы в собственном бессилии и навсегда стал зависим от Рики. Тому где-то внутри, очевидно, хотелось именно этого. Как жалко, но таков он и никогда другим не был.

***

Рики ведёт плечом и осматривает помещение заполненное коробками. На полу Сакура мелками рисует чудовищ, а Ынче аккуратно запаковывает чашки и всю остальную кухонную утварь. Переезд, однако, выматывает и без того уставшего Рики. Сегодня утром он встал рано, а ночью почти не спал, собирая все необходимые, хотя бы на первое время, вещи. Джеюн и несколько его коллег по работе предлагали свою помощь, но ни к чему ему лишние обязательства, особенно перед Шимом, что обязательно попросит очередную глупость взамен на выручку. — Динозавра тоже брать с собой? Сакура поднимает вверх ладонь с пластиковой помятой игрушкой и Рики медленно кивает. Это явно не вещь первой необходимости, но. — А набор посуды для кукол? Очередной обречённый кивок. Он как-нибудь с этим разберётся, но, пожалуй, не сейчас. Старый клетчатый плед и несколько пыльных подушек Рики несёт к мусорным бакам, чтобы оставить рядом, и, в конце концов, для себя избавиться от лишнего груза. Возвращаясь назад, он замечает на лестничной клетке, где раньше курил, чужую фигуру, знакомыми очертаниями отражëнную в зрачках темных, и чувствует привычный запах, забивающий ноздри. Сону сосредоточенно выдыхает дым и съëживается от холода, сильнее зарываясь в тёплый кардиган. — Не помню, чтобы ты курил. Сону вздрагивает и поджимает губы, стирая тыльной стороной ладони с уголка влагу. На лице растерянность быстро сменяется задумчивостью. — Я и не курю. Раньше пробовал, чтобы, знаешь, мысли проветрить, сейчас просто, как привычка. Иногда вижу сигарету и хочется, — Сону голову поворачивает и смотрит глазами ясными, с туманной поволокой на дне. — А ты? Почему бросил? — Сакура, — Сону кивает и улыбается слегка, ощущая, как тянет кожу. Это уже даже не просто особенное имя — это особенный человек и навсегда им останется. Сону на мгновение завидно и по-человечески больно от осознания: это не он. Но решение было принято и обжалованию не подлежит, как и не щадит Сакура свои плюшевые игрушки, срезая шерсть у самого носа. Чёрный облезлый и одинокий медведь беззвучно оплакивает спутанный комочек. — Я видел почти все вещи собраны. Поздравляю. Снова. Это бесит, и приводит внутреннее спокойствие в состояние весьма шаткое. Стоило ли на что-то надеяться, когда человек сам оборвал все связи. Но тогда зачем Сону показывает ему это выражение лица и тоскливым щенком смотрит, как Сакура в окне всë-таки несёт пластмассового динозавра на мусорку. — Почему ты здесь? — Пришел… проведать Сакуру напоследок, но вижу она в порядке, так что… пойду, — тушит сигарету о бетон и улыбается, проглатывая колючий ком из не озвученного. — Мог бы хоть попытаться меня остановить, — теряет в горле хриплый вздох и на Рики широко раскрытыми глазами смотрит. — Если уж тебе было недостаточно шести лет, то я мог подождать ещё дольше, ты же знаешь, я могу ждать хоть всю жизнь, но, если ты рядом, в поле моего зрения и счастлив. Этого достаточно, ты знаешь? Этого всегда было достаточно. Почему ты просто не можешь хоть раз выбрать меня? Сейчас ведь всё по-другому. Рики устал. Тело и душа изнурены, и больше не хочется ничего, но язык действует отдельно от мозга, кажется, ведомый сердцем, слабым и глупым. Сону ведёт себя по-детски и эгоистично. Он снова ломает чужую жизнь и тянется к губам теплым, чтобы накрыть своими, почувствовать, как горчит на языке вишня, а по щеке стекают дорожкой, едва очерченной, давно забытые солёные реки. Фикус, одиноко стоящий у самого края подоконника, жмёт листы к земле и цветёт.