don't you know (i want you so bad)?\ разве ты не знаешь (я так сильно хочу тебя)?

      Она безучастно уставилась на стену, соответствующую ее половине комнаты. Яркие, пушистые, мягкие края окружали каждый угол и были покрыты радужной рвотой; среди темноты комнаты все, что находилось на стороне Энид, казалось довольно унылым.           Возможно, из-за того, как лунный свет отливал белым, как тени ползли по потолку или как цветная пленка разделенного пополам окна отбрасывала на пол самые зловещие оттенки синего.       Что ж, что бы это ни было, желтые и розовые тона превратились в белые и сиреневые, а красные и синие - в черные и темно-фиолетовые.           В отличие, конечно, от дневного времени, когда он практически ломится от такого множества изображений, колбочкам ее глаз почти невозможно полностью их разглядеть без ощущения, что сетчатка вот-вот загорится. Ей казалось, что издалека она слышит жалостливую болтовню Ксавье о теории цвета, но, видя, что он рисовал в основном черно-белыми красками, она никогда бы не приняла ничего из того, что он говорил, за чистую монету.           Возможно, это ее удивило. То, как нечто столь светлое, при отсутствии буквального смысла, становится таким тусклым, когда сталкивается с чем-то таким чистым, как свет луны. В научном смысле свет, приносимый на землю Луной, все еще был источником солнца, но вместо этого был не чем иным, как наукой о перспективе и отражении.           Тем не менее, внезапная монохромность резко контрастирующей комнаты в некотором смысле встревожила ее. Она настолько привыкла к яркости происходящего, что, наблюдая за тем, как все это резко исчезает, почувствовала странный спазм в животе.           Полагаю, еще более напряженной была тишина.           Даже во сне, Энид имела склонность шуметь. Она скрежетала зубами, рычала, иногда даже случайный всхлип эхом разносился по комнате, если ей снился кошмар. Уэнсдей привыкла прислушиваться к характерным признакам того, как Энид спит. По ее мнению, это никогда не было намеренным, чтобы все было именно так, она никогда не собиралась задним числом держать ухо востро.           Но рано или поздно слабые звуки, которые Энид издавала в течение всей ночи, стали своего рода утешением для Уэнсдей. На самом деле, если бы девушка когда-либо полностью замолчала, это стало бы большей тревогой, чем что-либо другое.           По крайней мере, так она подумала сначала.           Когда они вернулись с перерыва с новыми силами, Уэнсдей была полностью готова снова оказаться в одной комнате с Энид. За те несколько месяцев, что они были в разлуке, Уэнсдей поймала себя на том, что почти тоскует по громкой поп-музыке, разглагольствующим сплетням, ярким цветам одежды, которые сочетались друг с другом. Она каким-то образом жаждала присутствия Энид; те самые вещи, которые она должна была ненавидеть в этой девушке и которые были таковыми в прошлом, стали ее более привлекательными качествами.           И, конечно, когда она осознала это, то отбросила все до последней унции и стала отрицать, что подобные чувства когда-либо существовали. Несмотря на настойчивость Вещи, она продолжала это делать. Она даже выбросила его из окна своей спальни, когда он предложил рассказать Энид.           Она заставила его поверить, что сделала это назло его придиркам, но на самом деле, рассказав Энид что-либо о странной тоске, которую она испытывала во время их разлуки, вызвала странное беспокойство, которое Уэнсдей никак не могла объяснить здравым смыслом.           Сказать Энид что-нибудь в этом роде, скорее всего, означало бы, что Уэнсдей скучает по ней, и, конечно, юная девушка Аддамс никогда не смогла бы заставить себя признаться в таком ошибочном чувстве. Чувства были слабостью.           Она продолжала вести многочисленные беседы, в которые Энид втягивала ее, время от времени комментируя фотографии, которые Энид присылала о своем пребывании там. Это может быть черная одежда, или ножи на острове в Walmart, или какая-нибудь не приводящая в восторг жалкая попытка насилия, написанная на футболке; всегда встречалось: увиделв это и подумала о тебе, лол.            И Уэнсдей ответила бы той же, язвительной фразой, которая соответствовала бы их обычному подшучиванию при личной встрече. Но она все еще хотела ясно видеть лица, которые состроит Энид, она хотела услышать смех над неудачной шуткой, она хотела увидеть эти глаза, эти волосы, эти губы, всю ее, целиком.            И когда она это сделала, то почти не знала, как полностью осознать это. То, как были завязаны ее волосы, наполовину поднятые, наполовину распущенные, доходящие до плеч, ее чудесные шрамы на всеобщее обозрение и эта улыбка, клянусь богами, эта улыбка.         Такая теплая и яркая, такая очаровательная, в своем тяжелом положении, Уэнсдей не смогла бы отвести взгляд, чтобы спасти свою жизнь, и у нее перехватило дыхание. Блондинка подошла так бодро, с той же бодростью в походке, что Уэнсдей почти растворилась в половицах.            Энид раскрыла руки, чтобы обнять ее, и прежде чем Уэнсдей успела протянуть руку в ответ — не в силах сдержать свой бешено скачущий разум, — Энид отстранилась, громко напомнив им обеим об отвращении Уэнсдей к прикосновениям.            Если бы только она знала, что Уэнсдей отдала бы за это.            Держа себя на острие собственного ножа, она должна была вернуть себя к прежней рутине. Убеждать себя, что ничего не изменилось, несмотря на то, что что-то совершенно безвозвратно изменилось.            Уэнсдей никогда бы ни на мгновение не поверила, что она когда-нибудь начнет жаждать прикосновений или, по крайней мере, не будет так сильно из-за этого беспокоиться. Мысль о том, чтобы разделить подобную близость с Йоко или даже Юджином, которую она разделяла с Энид, вызывала у нее тошноту.            По причинам, неизвестным ни одному из них, Энид каким-то образом пробила брешь в предыдущей броне сердца Уэнсдей, и провидеца почему-то не возражала против этого. Для нее мысль о слабости означает только то, что она становится сильнее. Энид могла проделать в защите столько дыр, сколько ей заблагорассудится, но Уэнсдей не дрогнет.            По крайней мере, так она себе говорила. Было ли это правдой или нет, потребуется время, чтобы выяснить.            Ее пристальный взгляд задержался, полный тоски, тихий шепот тому, кто так явно не спал, ворочаясь в своей постели на другом конце комнаты. Несмотря на ее отсутствие, Уэнсдей почти слышала робкое биение сердца Энид, тревогу, которая заставляла ее сжимать зубы, чтобы укротить свой летающий язычок.            И она не знала, что делать.            Вероятно, Энид предположила, что она спала, потому что ей всегда удавалось сохранять тишину на своей половине комнаты, независимо от того, бодрствовала она или нет. Как бы то ни было, она напоминала труп, и в трудную минуту Энид ни за что бы ее не заметила.            Накрывшись с головой одеялом, она пыталась заглушить звуки, которые могла слышать только она, зажмурила глаза, пытаясь избавиться от любого образа, который могла видеть только она.             А Уэнсдей не знала, что делать.            Она притворилась спящей, когда услышала, как блондинка проснулась от резкого толчка и судорожного вздоха. В то время она еще не разобралась в причине смятения Энид, и как бы сильно это ни беспокоило ее, она понятия не имела, как именно с этим бороться.         Она услышала шорох и тихую поступь ног, когда они направились в ее сторону комнаты. Уэнсдей это не особенно беспокоило. По мере того как они сближались, она становилась все более открытой для того, чтобы они переходили друг другу дорогу.            Она почувствовала приближение по тому количеству тепла, которое всегда удавалось излучать Энид. Она почувствовала, как слегка вспотевшая рука опустилась вниз и обхватила ее за шею. Если это было покушение на убийство, то это было жалко, но Уэнсдей быстро поняла, что это совсем не так.            Двумя пальцами надавила на точку под ее подбородком. Сердцебиение Уэнсдей всегда было немного слабым, и она понятия не имела, что руки Энид такие мягкие, но от слабого прикосновения Энид ее сердцебиение непреднамеренно участилось.            А потом она услышала тихий вздох — Слава богу.            И вот тогда она поняла. Энид не пыталась убить ее, нет. На самом деле она поступала как раз наоборот. Она проверила, жива ли еще Уэнсдей.            Затем тепло развернулась, направилась обратно в свою часть комнаты и, используя звук шагов как единственное приемлемое оправдание, Уэнсдей притворилась, что проснулась, резко села и повернулась.            — Энид?            Блондинка застыла на краю своей кровати, наполовину повернувшись, чтобы посмотреть на Уэнсдей — О-о, извини, Уэнс, —быстро сказала она — Я-я не хотела тебя будить.            Уэнсдей, проигнорировав прозвище, покачала головой, легко вылезая из кровати, пересекая невидимую черту, прямо к Энид — Ты меня не разбудила, — сказала она — Я просто подумала, что из-за чего поднялся шум.            Она не могла сказать, поверила ли ей Энид, но блондинка тихо рассмеялась — Верно.            Уэнсдей нахмурилась — Почему ты не спишь так поздно, Mi lobo?            Энид умело отмахнулась от этого прозвища, поскольку Уэнсдей произнесла его, не подумав — Я... эм, мне нужно было в туалет.            Правдоподобно, если бы они оба не знали, что это ложь.            И Энид знала, что Уэнсдей знает.            Уэнсдей протянула руку, зависнув над заплаканными щеками и красными опухшими глазами, не в силах заставить себя полностью сократить дистанцию.            — Почему ты плачешь?         Ее голос был таким неуловимо мягким, что ей чуть не захотелось подавиться, но, удержавшись, она увидела, как лицо Энид исказилось.         — Это было просто... я имею в виду, что это было не... — Она испустила дрожащий вздох, глядя на Уэнсдей со свежими подступающими слезами — Это казалось таким реальным.          Уэнсдей, проглотив свою гордость, прижала руку к щеке Энид, смахнув несколько упавших слезинок нежными движениями большого пальца, не совсем уверенная, как утешить Энид в той мере, в какой она в этом нуждалась.         — Расскажи мне об этом, — мягко попросила она — Что произошло?            — Это был просто кошмар, — всхлипнула Энид, пытаясь убедить себя в этом факте — Я не могла перекинуться, я... я так старалась, но ничего не произошло. Я не успела добраться до тебя вовремя, а потом вдруг ты...            Энид чуть не подавилась своим языком, но Уэнсдей не нужно было дослушивать до конца. Она смотрела, как все это разворачивается у нее на глазах, совершенно беспомощная, чтобы утешить свою разваливающуюся соседку по комнате.            Оборотень еще сильнее прижалась щекой к руке Уэнсдей, —Я просто... я не могла...Я не спасла тебя, ты была мертва, и это напугало меня до чертиков.          Уэнсдей с тревогой сглотнула — Это был просто дурной сон — Она поднесла другую руку к щеке Энид, обхватив лицо девочки, поощряя оборотня встретиться с ней взглядом — Ты сделала это, ты изменилась. Я здесь, Энид. Мы обе живы.          Уэнсдей не была экспертом в таких вещах, но ее небольшой попытки, казалось, на данный момент было достаточно. Энид кивнула, стараясь убедить себя в большем, чем Уэнсдей.           — Мне жаль, — прошептала Энид.            Провидица сурово покачала головой — Не извиняйся.            Энид улыбнулась, и хотя Уэнсдей решила, что на этом все закончилось, в ее глазах все еще, казалось, таился вопрос, что-то притупляло сияние ее встревоженного взгляда, метавшегося между полом и Уэнсдей, складка между бровями.            — Что? — спросила она.            — Я хочу тебя кое о чем спросить, — медленно начала Энид, словно опуская палец ноги в ледяную воду — Но я не уверена, как спросить об этом, и стоит ли мне вообще пытаться.          Уэнсдей, слегка отстранилась, чтобы дать девушке передышку, только для того, чтобы одна из ее рук вытянулась и схватила одну из отступающих конечностей, притягивая их теперь соединенные ладони ближе к своей груди. У Уэнсдей резко перехватило дыхание, ее глаз странно дернулся, когда она уставилась на нее, застыв, как доска, неуверенная, стоит ли ей двигаться.            — Можешь ли ты...          Она легко замолчала, ее растущие клыки бесконечно покусывали губу в своей классической нервной манере. Почти неосознанно это привлекло внимание Уэнсдей, и она подняла свободную руку, чтобы отвести нежную розовую плоть от ее неоправданного нападения. И вместе с ее движением, глаза Энид встретились с ее глазами в борьбе замешательства и чего-то ужасно очевидного еще, на чем Уэнсдей заставила себя не задерживаться.            Восстановив свое угасающее мужество, она дрожащим голосом, тихо спросила — Ты... останешься со мной? Только на сегодня?          Из всего, о чем ее могли попросить, это было единственное, на что она не знала, как ответить. Возможно, если бы Энид попросила песню, поскольку Уэнсдей была проинформирована о том, что Энид находит ее ночные соло на виолончели довольно успокаивающими, что довольно контрастирует с ее предыдущим комментарием о них. Или, возможно, просто поговорить с ней, пока она не успокоится, позволить оборотню разглагольствовать о чем угодно, пока она неизбежно не заснет из-за скуки коротких и отрывистых ответов Уэнсдей.            Излишне говорить, что она была готова к одному из наиболее очевидных сценариев.            Но не это.            Энид знала об отвращении Уэнсдей к прикосновениям, поскольку она не раз попадала впросак из-за своих убийственных взглядов всякий раз, когда блондинка давила на нее, но ее всегда удивляло, насколько легко она была снисходительна к Энид.       Она едва подпускала свою собственную семью так близко, но всякий раз, когда Энид взволнованно трясла ее за плечи или время от времени хватала за локоть, чтобы отвести в сторону для чего-то срочного. Или наклонялась к ее уху, чтобы прошептать какой-нибудь колкий комментарий, связанный со сплетнями, который почти заставил бы Уэнсдей улыбнуться.            И, конечно же, были объятия.             Впоследствии Энид извинилась за то, что так настаивала на этом, но Уэнсдей молча заверила ее, что все в порядке. Даже если на самом деле "прекрасно" было бы последним словом, которым это можно было бы описать. Она ожидала, что шквал эмоций захлестнет ее, когда это произойдет, особенно тех, которые практически дергали ее за косички, чтобы она отпустила их.            Но чего она никак не ожидала, так это того, что те, кто говорил ей тонуть.            Раковина.            Погружаться во все это, пока она не утонет.            Энид отпустила ее руку, и Уэнсдей быстро поняла, что слишком долго смотрела на нее, вместо того чтобы подсказать девушке ответ.            Она улыбнулась, хотя морщинки в уголках ее глаз говорили скорее об обиде, чем о радости — Все в порядке, я знаю. Мне действительно не следовало спрашивать.          Их обеих удивило, с какой легкостью Уэнсдей снова соединила их руки. Ее сердце заныло, опасно близко к чувству вины, и, казалось, она больше секунды не могла выносить боль на лице Энид.            Сохраняя самообладание, она сказала — Все в порядке, Энид. Я сделаю это, только на сегодня.          Но Энид покачала головой — Это не нормально. Я не могу просить тебя об этом, когда знаю, как сильно тебе бы это не понравилось, это нечестно по отношению к...          — Энид, — мягко прервала ее Уэнсдей — пожалуйста, посмотри на меня.          И медленно золотой занавес отодвинулся, открывая взору опухшее, красное, заплаканное лицо и водянисто-голубые глаза. Уэнсдей чуть не заворковала при виде этого зрелища.            — Неужели я похожа на человека, которого заставляют делать то, чего я не хочу делать?          Оборотень покачала головой — Ну, нет...          — Тогда это все, — сказала провидеца — Ты ни к чему меня не принуждаешь. Я сделаю это. А теперь, пожалуйста, больше не плачь.          Энид шмыгнула носом, но кивнула и улыбнулась.            Уэнсдей поклялась себе, что ни за что не признается, как мало ее все это волнует. Когда Энид так тесно прижималась к ее груди, а рука обвивала ее талию в требовательном жесте, и то, как странно колотилось ее сердце, бушующее под грудной клеткой подобно ревущей симфонии, почему-то не вызывало у нее беспокойства.            Это было только на ту ночь.             Это было всего лишь на один раз.            Но Уэнсдей знала лучше.            С того момента, как Энид расслабилась, прижавшись к ней, и заснула так беззвучно, до тех пор, пока мир не рухнул у нее под ногами, пока Энид по-настоящему не устала от нее, пока не захотела избавиться от нее, пока небо не обрушилось и мир не был поглощен, пока луна больше не переставала светить, пока смерть не забрала свой задумчивый поцелуй; это было то, чего она больше не могла отрицать.            Уэнсдей Аддамс была полностью, бесповоротно обречена.          Ей еще предстояло усвоить свой урок, и история была обречена повторить его.            Потому что, как и в ту первую ночь, все было так же, как и в эту. Лежа без сна и размышляя о боли от того, что потолок обрушился над ней и унес ее в сладкие объятия смерти, Энид манила ее, чем дольше она так бесконечно смотрела в другой конец комнаты.            Это было примерно в третий раз или около того, и, казалось, это превращалось во что-то похожее на рутину. Кошмары Энид казались безжалостными, и присутствие Уэнсдей, казалось, было единственным, что прогоняло их всех прочь.            Честно говоря, Уэнсдей ожидала, что сдержит свое слово и не зайдет так далеко; на самом деле предполагалось, что это будет всего один раз. Но, увы, она снова напомнила себе о своей коварной судьбе, которая, казалось, только ухудшалась с каждым днем, и она почувствовала себя слабой. Слабая в коленях, болтливая на язык, практически пьяная и спотыкающаяся каждую ночь при виде Энид, заключенной в ее объятия.            Беззвучно она выбралась из постели, не обеспокоенная внезапным порывом холодного воздуха из их плохо изолированной комнаты. Несмотря на то, что окна не были открыты, казалось, что ночь послала им воздушный поцелуй, но лично Уэнсдей не испытывал отвращения к холоду. Это даже не заставило ее вздрогнуть.            Ее шаги были такими же бесшумными и смертоносными, как обычно, но благодаря своим обостренным чувствам Энид сразу заметила ее отсутствия. Она перевернулась, стирая с лица остатки стыда, и слабо посмотрела на свою соседку по комнате.            Она смотрела на нее в ответ, каждый напряженный мускул на ее лице расслабился при одном только взгляде на нее. И, не говоря ни слова, она откинула одеяло и присоединилась к ней, позволив Энид прижиматься к ней столько, сколько ей заблагорассудится. А Уэнсдей выколола бы ей глаза ложкой, если бы она хотя бы подумала пожаловаться.            На что тут было жаловаться?            Энид прижалась головой к груди Уэнсдей, осторожно уткнувшись носом, как будто ждала, что последует выговор, но этого так и не произошло и, вероятно, никогда не произойдет.            — Спасибо тебе, — тихо сказала она.            — В благодарности нет необходимости, — ответила она.             Энид покачала головой так сильно, как только могла, уткнувшись сильнее — Но это так. Я знаю, как сильно ты это ненавидишь. Я серьезно задаюсь вопросом, делаешь ли ты это только потому, что я тебя попросила, хотя ты сказала, что так не делаешь.          — Потому что я люблю тебя, — прошептала Уэнсдей, наблюдая, как глаза Энид медленно расширяются, внезапно пробуждаясь.            — Что ты только что сказала?          Уэнсдей почти ухмыльнулась, сохраняя самообладание, но она не смогла полностью скрыть своего удивления при виде благоговейного трепета на лице Энид.            Энид надулась — Я могу смириться с прозвищами или чем бы они там ни были, но когда ты начинаешь составлять полные предложения — не смейся надо мной! Уэнсдей!          На самом деле это был не смех, скорее короткий возглас негодования, но, полагаю, он был достаточно близок к этому. Энид хлопнула ее по плечу, едва ли достаточно сильно, чтобы было больно, но веселье Уэнсдей не исчезло.            — Преферанс-вам, что это за французский разговор?          Энид оскалилась — Отлично, теперь ты еще и издеваешься надо мной по—французски!          — Vielleicht bevorzugen Sie Deutsch?          У Энид отвисла челюсть, а брови поползли вверх в том, что должно было стать очередным возгласом раздражения, но наблюдение за весельем Уэнсдей, вызванным ее истерикой, казалось, оттолкнуло ее.            Вместо этого она нахмурилась — Я ненавижу тебя. Кстати, сколько языков ты знаешь?          Уэнсдей на мгновение задумалась над этим, перебирая обширную библиотеку своего мозга — Шесть, если считать английский.          Энид, практически контуженная, с почти разинутым ртом, широко раскрытыми от благоговения и любопытства глазами, уставилась на Уэнсдей — Ты... ты серьезно?          — Итальянский, немецкий, испанский, французский и латынь.            — Ты знаешь латынь? Кто, черт возьми, знает латынь?          — Я знаю.           Энид фыркнула — Конечно, кто-то вроде тебя должен знать, как говорить на мертвом языке, — Казалось, она на мгновение о чем-то задумалась, а затем спросила — Значит, ты совсем не знаешь греческого?          — Я не думаю, что я списала греческий, нет, — спокойно ответила Уэнсдей, заработав еще один шлепок по плечу.            — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы выучить его? — спросила она.         — На самом деле, нет, — честно ответила провидеца — Хотя мне действительно нравится большая часть древнегреческой литературы, "Одиссея", "Илиада" и множество фрагментарных стихотворений Сафо, у меня не было особого желания изучать этот язык.          Энид прикусила губу, и Уэнсдей поймала себя на том, что ее взгляд случайно проследил за этим, как будто какой-то невидимой силой безразличного негодования она сосредоточилась на них, наблюдая за тем, как ее зубы так грациозно впиваются в кожу, прежде чем Энид снова открыла рот, и Уэнсдей оказалась во власти ее голоса.            — Λοιπόν, τι θα κάνατε αν ξαφνικά άρχιζα να μιλάω έτσι?          Уэнсдей была почти уверена, что ее едва бьющееся сердце полностью остановилось. То, как легко слетали с ее губ иностранные слова, невинные, вероятно, по отношению к истинному эффекту, который они производили, когда произносились так небрежно.            Скорее всего, это было не более чем подобающее поддразнивание, как это делала Уэнсдей, но то, как легко это мучило ее, вызвало прилив чего-то доброжелательного, поднявшийся до половины ее шеи, прежде чем она проглотила это.            Энид победно улыбнулась, когда ее неожиданный поворот произвел тот эффект, на который она рассчитывала. Наблюдая, как глаза Уэнсдей расширяются от удивления, и немного от чего-то еще, она почувствовала себя немного лучше из-за своего недостатка; по сравнению с тем, что она знала только два из шести языков Уэнсдей, она чувствовала себя немного лучше, зная, что у нее есть преимущество в языке, которого провидеца не знала. С другой стороны, то же самое можно было сказать и об обеих сторонах, поскольку Энид ни в чем другом не разбиралась.            Тем не менее, удовлетворение от того, что у не есть преимущество перед такой девушкой, как Уэнсдей Аддамс, что ж, это почти скрасило остаток недели Энид.            — Возможно, мне следовало бы, — почти прошептал Уэнсдей — хотя бы для того, чтобы досадить тебе.            Энид фыркнула — Ты такая жалкая, неудачница.          Провидица сверкнула глазами, и Энид рассмеялась еще громче — Да ладно тебе! Ты знаешь шесть языков, а я не могу говорить ни на одном. И ты можешь осыпать меня всеми своими красочными итальянскими оскорблениями или чем бы ты там ни занималась. Ради бога, ты говоришь на мертвом языке.          Она потрепала Уэнсдей по щеке — Так что не злись только потому, что я знаю то, чего ты не знаешь.          Уэнсдей, почти игриво, отмахнулась от руки Энид, заставив девушку снова рассмеяться.            — Хорошо, тогда, если ты выучишь греческий, я выучу итальянский, — самодовольно сказала она — Просто назло тебе.           Уэнсдей ухмыльнулась — Non mi dispiacerebbe. Perché così sarei in grado di dirvi tutte le cose che ho paura di dire in altri modi. Posso dirvi tutto ciò che desidero dire senza timore          Она наблюдала, как лицо Энид медленно заливалось краской, не в силах подавить чувство победы, которое грозило отразиться на ее лице.            Отметив, что нужно быть осторожной с интонациями, она понизила голос до более глубокого шепота, наклоняясь ближе, наблюдая, как глаза Энид становятся безумными — Siete, senza dubbio, la creatura più bella di questo mondo.          И несмотря на то, что Энид не поняла ни слова из того, что она только что сказала, она не смогла сдержать румянец, разлившийся по ее коже, или то, как волосы на ее шее внезапно встали дыбом, или то, как ее губы приоткрылись, чтобы сделать вдох.             Она сглотнула, во рту у нее внезапно пересохло, но она все еще старалась держаться стойко. Стараясь говорить как можно ровнее, она произнесла — Расскажи мне, что ты сказала.          — Нет.            Энид надулась — Да ладно тебе!           — Только если ты повторишь мне то, что говорила раньше.            — Ха! Ни за что.          — Тогда, похоже, мы в тупике.          Энид поджала губы — Я что-нибудь придумаю, — Ее дразнящая улыбка вернулась — Или, может быть, я смогу как-нибудь выбить это из тебя.          — Я никогда не скажу.          Энид снова надулась, на этот раз в ответ раздался тихий разочарованный стон.            Уэнсдей протянула руку и откинула назад несколько выбившихся прядей волос, заправляя их за ухо. Легкое прикосновение кончиков ее пальцев заставило Энид вздрогнуть.            — Может быть, однажды, — туманно пообещала Уэнсдей — Когда придет время, я тебе расскажу. Но если ты все-таки решишь выучить его, тогда я оставлю тебя на произвол судьбы.         Энид хихикнула и чмокнула гота в нос. Уэнсдей отстранилась и, резко щелкнув зубами, притворилась, что кусает обидчика за палец. Энид отдернула руку и рассмеялась.            — Тебе надо поспать, — сказала Уэнсдей.          — Тебе тоже следовало бы.          Уэнсдей еще плотнее натянула одеяло на плечи Энид, позволив девушке снова прижаться к ней. Уэнсдей даже не осознавала, как сильно ей не хватало тепла Энид, пока внезапно не почувствовала себя безмерно довольной тем, как оборотень прижимается к ней носом.            Она осторожно положила ладонь на поясницу Энид, положив ее руку себе на бедро.            — Спокойной ночи, Γλυκό μου θάνατο           Уэнсдей тихо хихикнула — Спокойной ночи, mio lupa.   

 ***

         Зима приближалась с непревзойденной быстротой, и, находясь в такой большой комнате со стенами толщиной примерно в десять листов бумаги, холод просачивался внутрь через каждую щель, укромный уголок и трещинку, которые только мог найти. Хуже всего бывает ночью, но, находясь так близко к такому теплому телу, как у Энид, это едва заметно.            Когда наступает утро, роса и иней приходят поприветствовать их, и чаще всего Уэнсдей просыпается от очень сильного, удивительно милого чиха, который сотрясает тело Энид и, в свою очередь, заставляет Уэнсдей пошевелиться. Это никогда особо не беспокоило ее, поскольку, будучи оборотнем с обостренным обонянием, с тех пор как она превратилась в волка, она жаловалась на аллергию, с которой у нее раньше никогда не было проблем.            В течение лета она много раз говорила с Уэнсдей о том, чтобы запереться дома, потому что у нее так болели носовые пазухи и так слезились глаза, что она практически застряла в своей комнате, пока все не прошло. (И как бы сильно Уэнсдей ни наслаждалась пытками, любой дискомфорт по отношению к Энид был совершенно неприятен).          И теперь, когда они снова живут в одной комнате в Неверморе и непреднамеренно спят всю ночь в одной постели, несмотря на то, что Уэнсдей находит тело Энид теплым, ее собственная кожа становится довольно холодной и, вероятно, не слишком утешает утренний зимний вой. По сравнению с предыдущим годом эта зима выдалась гораздо более суровой, с предупреждениями о возможном выпадении снега и льда.            На самом деле Энид рассказала ей, что Йоко сказала, что часть озера уже начала замерзать. Она была довольно взволнована перспективой покататься на коньках, но, конечно, было еще недостаточно холодно для таких занятий.            Тем не менее, Энид не теряет надежды, и Уэнсдей воплотит ее мечту в жизнь.            Уэнсдей проснулась первой, воспоминания об их первой ночи вместе всплыли в ее снах. В первый раз, когда она держала Энид в своих объятиях, она знала, что скоро будет жаждать этого, в первый раз, когда она спала так крепко, в первое утро, когда она проснулась от сонной улыбки Энид, она была зависима.            Она уставилась на все еще спящего волка, ее волосы были взъерошены, лицо прижато к Уэнсдей, она прижалась так близко, что чувствовала горячий воздух на изгибе своей шеи.            Иногда она задавалась вопросом, как долго она могла бы так лежать, внимательно вглядываясь и наблюдая за легкими подергиваниями лица Энид, за тем, как она глубже зарывалась в объятия Уэнсдей, как она удовлетворенно вздыхала, когда провидеца крепче сжимал ее; она была почти уверена, что могла бы лежать так часами.            А затем тело оборотня задрожало и отстранилось, ее руки обхватили нос и рот, когда она издала самый писклявый, совершенно очаровательный чих, который Уэнсдей когда-либо слышала. Многие девушки притворяются, что вежливо чихают, когда на самом деле они могут быть довольно жестокими.            (Она знала, что, находясь рядом с Дивиной, Йоко чихала или кашляла настолько вежливо, насколько это было возможно, но когда сирены не было рядом, она чихала так же яростно, как Чубакка, страдающий аллергией).          Но с кем бы она ни была рядом, Энид всегда чихала или кашляла одинаково. Уэнсдей просто предположила, что это был просто ее настоящий чих; как, черт возьми, нашелся кто-то, кто чихал как котенок, несмотря на то, что был оборотнем, Уэнсдей понятия не имела.            Глаза Энид сонно распахнулись — Кажется, я только что прикусила язык, — Уэнсдей хихикнула, заставив блондинку надуться — Не смейся, это действительно больно.            Гот наблюдала, как блондинка потерла глаза, и странное ощущение, что линия нежности вонзилась в ее сердце, как шип. Какой бы усталой и неряшливой ни была каждая женщина после хорошо отдохнувшей ночи, Уэнсдей все равно считала Энид, такой же красивой.            — Не думала, что ты чихаешь так отвратительно, — поддразнила она, слегка ухмыльнувшись, когда взгляд Энид стал острее.            — Серьезно, — ровным голосом сказал оборотень, — Ты собралась сказать это так рано утром.          — Уже девять, Энид.          На мгновение глаза блондинки испуганно расширились, но Уэнсдей быстро напомнила ей — Расслабься, сегодня воскресенье, — И на это Энид тихо произнесла — О, точно.            Блондинка зевнула — Итак, какие планы на наш выходной?         — Возможно, домашнее задание, — честно ответила Уэнсдей — Я хочу предложить тебе сделать то же самое, — Энид застонала, но провидица продолжила — Год только начался, а ты уже начинаешь отставать.          Блондинка застонала громче — О, да ладно, я уже ходила на то мероприятие в учебном зале, которое мистер Харпер устраивает по субботам.          Мистер Харпер был новым директором, и, будучи оборотнем, он, очевидно, лучше ладил с себе подобными, однако Уэнсдей могла сказать, что у него не было предвзятости или благосклонности, иначе он не смог бы получить эту работу.            Он решил проводить занятия в учебном зале библиотеки по выходным, чтобы помочь студентам наверстать упущенное, после полного фиаско в предыдущем семестре.            Дивина пригласила Йоко, а Йоко, в свою очередь, пригласила Энид.            Однако...            — Ты выполнила какую-нибудь работу?          Раздраженное выражение лица Энид сказало ей все. Как бы Энид ни хвалила себя за проявленную инициативу и стремление быть лучшей ученицей, она легко отвлекалась на самые незначительные вещи. Неудивительно, что она почти ничего не успела сделать.            (Она не была плохой ученицей. На самом деле, до того, как все пошло наперекосяк, Энид была намного выше среднестатистической ученицы в большинстве своих классов. И, конечно, новый семестр только начался, но студентов, казалось, заваливали стопками домашних заданий после того, как они так много пропустили из-за перерыва. Они пропустили половину своего первого семестра из-за потери Уимс, и они пропустили половину второго, пока у них были каникулы, а в школе шел ремонт).          — Это не моя вина, — захныкала она — Они дают нам слишком много работы, это слишком много, чтобы делать все сразу!          Уэнсдей слегка поджала губы — Возможно, ты ошеломлена?          Блондинка невозмутимо ответила — Правда? Это так очевидно, да?          Уэнсдей ущипнула ее за открытую кожу на талии, заставив девушку вскрикнуть — Ой! Уэнсдей, какого черта?!          — Не нужно язвить, Энид, — нахмурилась она — Хотя, полагаю, в какой-то мере я понимаю твое разочарование.            На мгновение Энид застыла и уставилась на нее, несколько раз прокручивая слова в голове, прежде чем улыбнуться — Это предложение?          — Если ты хочешь воспринимать это как таковое.            Оборотень заметно просветлел, и Уэнсдей почти почувствовала желание прищурить на него глаза, но удержалась от этого, когда Энид схватила ее за руку.            — Действительно? Ты мне поможешь?! — взволнованно сказала она.            Уэнсдей моргнула — Если хочешь. Хотя я должна предупредить тебя, что я не буду с тобой снисходителена.          Энид радостно воскликнула —Да! Ты самая лучшая, Уэнс!          — Это также означает отсутствие телефона.          Внезапно, почти настолько, что у нее закружилась голова, Энид нахмурилась — Серьезно?          — Да.            — Ты хуже всех.          — Лесть тебя сейчас не спасет.            Энид ущипнула ее за щеку, а Уэнсдей в отместку ткнула ее под ребра — хотя и не слишком сильно.            — Даже ради музыки? — взмолилась Энид. И знала ли она, что делает это, или нет, но что-то во взгляде избитого щенка чуть не заставило Уэнсдей сдаться прямо здесь и сейчас.            — Это поможет тебе сосредоточиться? — спросила она.            — Обычно, — ответила Энид — Я не могу хорошо работать в тишине.           Уэнсдей кивнула, хмыкнув —Тогда очень хорошо. Хотя ты должна держать один наушник наготове, и если я застану тебя играющей на нем, не думай, что я его не возьму.          Оборотень закатила глаза — Боже, я поняла! Ты начинаешь говорить как моя мама.          Уэнсдей протянула руку и потрепала Энид по нежной коже щеки, от души глядя на нее — Осторожнее, Синклер. И не сравнивай меня с этой отвратительной женщиной.          Блондинка хихикнула, отдергивая руку провидицы, остатки борьбы оставили на ее бледных щеках румянец — Хорошо, хорошо!           Уэнсдей ухмыльнулась, понизив голос — Bien hecho, cachorro          Оборотень сверкнула глазами, кончики ее ушей вспыхнули — Прекрати это делать.          — Не думаю, что я это сделаю.            — Продолжай это делать, а я вместо этого пойду заниматься с Йоко.           Уэнсдей нахмурилась — Ты бы не посмела.          Блондинка ухмыльнулась, обнажив клыки — Думаешь?