don't you know (i want you so bad)?\ разве ты не знаешь (я так сильно хочу тебя)?

      Они убежали в свою комнату, дрожащие и мокрые, снег таял, превращаясь в ледяную воду, которая впитывалась в их одежду и растекалась по коже. Волосы Энид практически промокли насквозь, вещи были тяжелыми, и все ее тело дрожало, пытаясь согреться. В их комнате было ненамного теплее, чем на улице, но Энид это не волновало. Все, чего она хотела, - это горячий душ, теплое питье, еда, и, возможно, она действительно хотела, чтобы Уэнсдей посмотрела с ней еще один фильм.       Хотя было маловероятно, но она все равно на это надеялась. Энид держала себя в руках, пытаясь сдержать остатки жара, когда ее соседка по комнате закрыла за ними дверь. Уэнсдей, казалось, чувствовала себя гораздо лучше, чем она, может быть, замерзла, но еще не продрогла до костей.       Она села на свою кровать и чихнула, — Похоже, оборотни не так хороши в регулировании температуры, как говорят, — попыталась она.       — Возможно, я была слишком агрессивна, — с сожалением сказала Уэнсдей, снимая свое пальто и ботинки, убирая их в шкаф.       Энид снова вздрогнула, — Все в порядке, я начала это.       — Это не оправдывает этого, — сказала она.       Блондинка фыркнула, — Ну, для меня это так, — Она улыбнулась — Кроме того, это было весело, не так ли?       Уэнсдей просто уставилась на нее на мгновение, наблюдая, как девушка дрожит, как олененок. Быстрым тихим движением Уэнсдей направилась в ту часть комнаты, где находилась Энид, стянула через голову ее снуд и положила его на кровать, — Раздевайся, — поспешно приказала она.       Энид бессмысленно заморгала, глядя на нее, и прежде чем она успела понять и ответить, Уэнсдей опустился на колени у ее ног. Энид немедленно покраснела. Она развязала ботинки Энид, сняла их и отставила в сторону, — Пошевели пальцами ног, — сказала она. Энид рассмеялась, а Уэнсдей приподняла бровь, — Что тут смешного?       — Ничего, — ответила блондинка, — Просто никогда не думала, что услышу от тебя слово "повешели".       Уэнсдей фыркнула и натянула чулки, резко отпустив, — Просто сделай это.       Энид пошевелила онемевшими пальцами ног, медленно и с легкой болью возвращая им чувствительность.       — Сними пальто, — сказала она.       Энид изо всех сил старалась снять свое тяжелое пальто онемевшими пальцами, но Уэнсдей пришлось помочь ей, так как ни одна из ее конечностей не хотела слушаться.       А потом возник вопрос с ее чулками. На мгновение руки Уэнсдей зависли над ее ногами, с опаской разглядывая холодные мокрые чулки. Ее встревоженные глаза встретились с глазами Энид, явно спрашивая разрешения. Несмотря на то, что она спешила избавить Энид от страданий, она все еще с уважением относилась к комфорту Энид, и ее забота заставила оборотня улыбнуться.       В тот момент ей было слишком холодно и несчастно, чтобы обращать на это внимание, поэтому она неуверенно кивнула, и Уэнсдей быстро обо всем позаботилась.       Призрачное ощущение прикосновения кончиков пальцев Уэнсдей к чувствительной коже ее бедер заставило ее вздрогнуть совсем по другой причине.       — Извини, — сказала она, — Я знаю, что у меня холодные руки.       — Не поэтому, — подумала Энид, и у нее потеплело в ушах. Блондинка покачала головой, отыгрываясь, — Все в порядке, — Она сглотнула, когда Уэнсдей перешла к другой ноге, такое же покалывание пробежало по ее спине, — С-спасибо за помощь.       Чулок легко скатился, и Уэнсдей отложила его тоже в сторону. Ноги Энид теперь были обнажены, и, хотя в комнате было ненамного теплее, тяжесть ее мокрой одежды сама по себе была облегчением.       — Пожалуйста, — непринужденно ответила Уэнсдей.       Ее глаза снова встретились с глазами Энид с таким же колебанием, как и несколько мгновений назад, на этот раз встретились так, что кончики ее ушей покраснели.       Взгляд гота переместился в сторону, странно нервничая, когда она заговорила, — Тебе... нужна дальнейшая помощь?       На мгновение Энид растерялась, но быстро сообразила, что ей осталось снять только свитер и юбку, и в животе у нее возникло странное ощущение. Она облизнула губы, позволяя успокаивающему аромату клубничной гигиенической помады успокоить нервы. Ее лицо горело сильнее, чем любая другая часть тела, она собралась с духом и выдавила, — Да. Пожалуйста.       Она заметила, что Уэнсдей напряглась, ее кулаки сжались на коленях, и прежде чем она успела взять свои слова обратно, ее соседка по комнате прошептала, — Accidenti a te...       Энид моргнула, — Что ты...?       Уэнсдей встала, почти на фут выше сидящей Энид, — Подними руки, — приказала она, стряхивая его. Энид не стала расспрашивать дальше, так как знала, что все равно не получит ответа.       С горящим румянцем она сделала, как ей было сказано, отняла руки от груди и подняла их над головой. В тот же миг малейший проблеск тепла, который она вновь обрела, растворился в ледяном воздухе общежития.       Уэнсдей наклонилась, подцепила пальцами подол и случайно задела кожу на животе Энид костяшками пальцев. Блондинка почувствовала, как ее лицо каким-то образом стало горячее, и от мимолетного прикосновения Уэнсдей осталось странное покалывание. Уэнсдей стянула свитер через голову и просунула руки в рукава.       Может быть, это было потому, что ей было холодно, и, несмотря на низкую температуру, Уэнсдей была немного теплее, чем она сама, но Энид чувствовала себя так, словно следы лавы оставались в отпечатках ее костей при каждом мимолетном прикосновении рук Уэнсдей.       Все было кончено прежде, чем она осознала это, и когда к ней вернулось мужество, чтобы восстановить зрительный контакт, она снова посмотрела на свою соседку по комнате. На мгновение она остановилась, но не смогла удержаться от улыбки. Глаза Уэнсдей были прикрыты одной из ее рук.       — Знаешь, все в порядке, — сказала она, внезапно почувствовав облегчение от того, что она была не единственной, кто немного волновался.       Уэнсдей нахмурилась, — Ты уверен?       Энид кивнула, хотя и не могла этого видеть, и промурлыкала, — Мм..угу.       Уэнсдей медленно разжала пальцы, приоткрыв один глаз через щель, а затем ее рука отлетела от лица, когда стали видны оба глаза. Два больших черных глаза были широко сфокусированы на ее торсе, зрачки расширились настолько, что растворились в радужной оболочке. Большой шрам, тянущийся от ее правого бедра вверх к основанию грудины, двумя белыми полосами пересекал кожу. Другая, с другой стороны, на ее грудной клетке, поменьше, в виде трех белых полос, которые она легко могла спрятать под лифчиком, едва выглядывала снизу.       Этих Уэнсдей раньше не видела. На самом деле, никто, кроме Йоко, даже не знал об их существовании. Она не хотела рассказывать ни своим родителям, ни Уэнсдей. Казалось, они только усиливают ее уязвленное самолюбие, и она предпочла бы забыть об их существовании.       И там стояла Уэнсдей с широко раскрытыми от удивления и восхищения глазами, ее потемневший взгляд охватывал каждое несовершенство, и вместо того, чтобы отвернуться с отвращением, она смотрела с благоговением и задумчивостью.       Энид с трудом удержалась от того, чтобы не прикрыть себя руками или не натянуть свитер, чтобы прикрыть их. Это было неловко, но она не могла не чувствовать себя польщенной горящим взглядом Уэнсдей. То, что кто-то смотрел на ее недостатки с таким благоговейным обожанием, заставляло ее чувствовать себя... хорошо.       — Эмм, Уэнс? — пискнула она, нервничая все больше и больше по мере того, как воцарялась тишина.       Ее ответ - благоговейный шепот, — Sei bello .       Энид сжала бедра вместе.       Взгляд Уэнсдей переместился с ее торса на покрасневшее лицо, и взгляд стеклянно-голубых глаз встретился с тлеющим углем, — Sei una bellissima creazione della natura umana in questo mondo.       Энид сглотнула, — Я... я не прочь ударить тебя прямо сейчас.       Уэнсдей слегка ухмыльнулась, — Quello che vuoi .       Оборотень заскулил, — Просто перестань болтать и помоги мне!       — Встань, — приказала она, протягивая слабую девушку за руку.       Энид так и сделала, используя Уэнсдей как опору, чтобы медленно снять юбку.       Она пыталась убедить себя, что все в порядке, что не должно быть ничего постыдного в том, чтобы раздеваться перед другой девушкой. И не то чтобы она была полностью обнажена, на ней все еще были лифчик и нижнее белье. Хотя при дальнейшем осмотре они тоже оказались мокрыми, и их нужно было бы поменять.       Энид быстро поняла, насколько по-другому все меняется в присутствии кого-то, кто не является Йоко или Бьянкой. Была Уэнсдей. Кто-то, с кем она встречалась не совсем платонически, и она была почти уверена, что в какой-то степени это чувство было взаимным. Это был кто—то, кого она видела совершенно не похожим на кого-либо другого - и не в обиду Аяксу, но он не мог сравниться с тем, что заставляла ее чувствовать Уэнсдей.       Стоя в нежных объятиях своей лучшей подруги, лицом к комнате и под пристальным взглядом, от которого у нее подкашивались колени, Энид была уверена, что переживает кризис среднего возраста.       Она чувствовала себя запуганной, в то же время такой опустошенной и совершенно испуганной, что чувствовала себя загнанной в угол.       Уэнсдей отстранилась от нее, и прежде чем Энид успела соскучиться по ощущению ее рук, ее голос прервал беспокойство Энид.       — Я уверена, что сейчас ты хотела бы принять душ, — сказала она, — возможно, принять теплую ванну. Вещь должен быть поблизости, если тебе что-то понадобится.       Энид нахмурилась, пытаясь скрыть смущение, — А как насчет тебя?       Уэнсдей нерешительно посмотрела на нее, — Я... должна починить чернильную ленту перед моим часом письма, — сказала она, — Я буду занята.       Блондинка почувствовала себя слегка оскорбленной из-за того, что ее соседка по комнате держала в неведении после того, как она пробыла в нем так долго. Ей пришлось напомнить себе, что, хотя Энид не возражала против близости и общения, Уэнсдей была значительно более замкнутой и, вероятно, достигла своей нормы.       Поэтому она неохотно кивнула и повернулась к тому месту, где Вещь запрыгнул к ней на кровать, а Уэнсдей повернулась и пошла обратно на свою половину комнаты.       Вещь открыл перед ней дверь ванной и принес полотенце.       Она вставила пробку и наполнила ванну горячей водой. Это оставило ее наедине с собой, и она пообещала оставить дверь ванной незапертой. Обычно она бы этого не сделала, но он был рядом, чтобы помочь ей, и если она не могла отпереть дверь, было удобнее оставить ее.       Она позволила себе погрузиться в воду, чувствуя, как оттаивают ее замерзшие кости, но ощущение холодных пальцев и ладоней Уэнсдей оставалось еще некоторое время, как будто ее кожа запомнила это ощущение и не хотела его забывать.       Но прежде чем она смогла полностью расслабиться в ванне, которой так отчаянно жаждала, знакомое существо пронеслось по потолку над ней и направилось к стене.       Мгновение она смотрела на это, медленно скользя вверх по ванне и подтягивая ноги к груди, стараясь увеличить расстояние между ними. Затем он дернулся и побежал дальше по стене, всего в нескольких дюймах от крана.       В спешке, все еще надеясь не спугнуть его, Энид встала, практически прислонившись к стене. Она знала, что должна сказать по этому поводу, учитывая, что Уэнсдей была занята. Девушка сама сказала ей об этом, и если Энид в чем-то и была хороша, так это в следовании инструкциям.       Но страх перед тем, что он нырнет в ванну или, что еще хуже, полезет к ней по стенкам ванны, заставил все мысли вылететь в окно. В тот момент все, чего она всем сердцем хотела, - это чтобы Уэнсдей пришла и спасла ее.       Ее рот открылся, — У-Уэнсдей!       И почти сразу же дверь ванной распахнулась. Там она стояла, широко раскрыв глаза и встревоженная, держа в руках нож, ее взгляд метался по сторонам в поисках того, что причинило Энид страдания.       У блондинки не было времени смущаться из-за своего имиджа, место в ее сердце занимало облегчение.       Девушка подошла к ней, — Что случилось?       Энид быстро повернулась туда, где только что был паук, и поняла, что он переместился. Оно приблизилось. Она отшатнулась назад и прислонилась к своей соседке по комнате, вероятно, намочив одежду девочек, и дрожащим пальцем указала на восьминогого дьявола.       И на мгновение все замерло.       Уэнсдей и паук, казалось, пристально смотрели друг на друга, прежде чем эти черные глаза обратились к Энид, — Это всего лишь паук, — сказала она.       Энид еще крепче прижалась к ней, — Мне все равно, просто избавься от этого!       Приподняв бровь, Уэнсдей отстранилась и легко перебралась туда, где сидел паук, вдоль самого дальнего края ванны, на стене между краном. Ей легко удалось поймать его и подхватить на руки. Она повернулась к Энид, запоздало развеселившись, — Как странно, — сказала она, — оборотень, который в одиночку расправилась с Хайдом, ничего так не боится, как паука.       Энид надулась, — Мне не нужно сыпать соль на рану, Уэнс.       Уэнсдей быстро покачала головой, — Я не оскорбляю тебя, Энид. Я просто нахожу это ироничным.       Светлые глаза сузились, — Если я найду пауков в своей постели, клянусь богом, не смотри на меня так, я серьезно..       — Я бы никогда так не поступила, Энид, — сказал Уэнсдей с ухмылкой, — Это было бы слишком предсказуемо.       — То, что я тебе не верю, должно быть еще более предсказуемо, — с подозрением сказала Энид.       Уэнсдей просто повернулась на каблуках, держа паука в ладонях, и ногой закрыла за собой дверь.       Она прислонилась спиной к закрытой двери, колени ослабли и дрожали. Она позволила себе слегка похвалить себя за самообладание. Она никогда бы не подумала, что обнаженное тело Энид, прижатое к ее телу, вызовет нечто настолько сильное.       Ей удалось удержать свой взгляд от того, чтобы задерживаться там, где ему не следовало задерживаться, но она произнесла безмолвную молитву, когда ее обнаженная плоть прижалась к ее боку. Из-за этого ее одежда немного промокла, но она не возражала, так как ей все равно нужно было переодеться.       Она чувствовала себя грязной, по всем причинам грязная собака чувствует себя грязной в ненастный день, но почему-то ей казалось, что принятия душа будет недостаточно.       Уэнсдей никогда не проявляла особого интереса к обнаженной человеческой фигуре, и долгое время она верила, что это правда, даже когда речь заходила о ее растущих чувствах к Энид.       Но казалось, что с каждой секундой, по мере того как росли ее чувства, росли и еще более странные побуждения.       Впервые увидеть шрамы Энид было странно, но то, что она почти потеряла контроль над собой, когда чуть не протянула руку, чтобы дотронуться до них, чуть не повергло ее на пол в шоке.       Ее руки жаждали ощутить ее кожу, прикоснуться к каждому дюйму, прижаться губами к каждому шраму, позволить ей поклоняться красоте, на которую мир, казалось, только закрывал глаза.       Ей хотелось прикоснуться к нему. Прикасаться, и прикасаться, и прикасаться. Ощутить податливую мускулатуру, заставить ее ослабеть под ее мозолистыми руками, ласкать, заботиться и целовать каждый изъян, зубами прогонять ее демонов; любить ее по-настоящему, какой, она знает, должна быть Энид.       И все же ее страстное желание нужно держать на расстоянии. Она уставилась на свои сжатые руки, чувствуя, как паук скользит по ее ладоням.       — Вещь, — приказала она, — Открой окно.       Рука сделала, как ему было сказано, сумев приоткрыть одну сторону, когда Уэнсдей вышла. Не желая задерживаться, она разжала руки на металлических перилах и опустила паука вниз, наблюдая, как он быстро убегает.       Она вернулась в комнату, ее колени слегка дрожали.                         Напряжение разрядило негромкое, но милое чихание, донесшееся из ванной. Похоже, Энид уже слегка простудилась.       Вещь запрыгнул ей на плечо, — Ты должнп сказать ей.       — Сказать ей что? — огрызнулась Уэнсдей.       Если бы руки могли равнодушно смотреть друг на друга...       Провидеца застонала, — Я не собираюсь говорить ей ничего подобного, независимо от того, что ты скажешь.       Она стряхнула его со своего плеча, и он упал на пол, когда она направилась к своему столу, чтобы, наконец, заправить чернильную ленту в пишущую машинку.       До нее донесся раздражающий постукивающий звук, — Ты ей нравишься! Я знаю это! Но она хочет, чтобы ты сделала первый шаг.       Рука Уэнсдей застыла над пишущей машинкой, она повернулась лицом к придатку, — Как ты можешь быть в этом так уверен?       Вещь запрыгнул на стол, — Ты тоже это заметила, я знаю, что заметила, как она смотрит на тебя, как она ведет себя рядом с тобой, любому, у кого есть глаза, очевидно, что ты ей нравишься. Для меня это очевидно, а у меня даже глаз нет!       — Это ничего не гарантирует.       — Она ведет себя так с кем-нибудь еще? — продолжил он, — Ты когда-нибудь слышал, чтобы она говорила по-гречески с Йоко или Бьянкой? Ты когда-нибудь видела, чтобы она так волновалась из-за кого-то другого?       Уэнсдей почувствовала, как у нее горят уши, и сердито посмотрела на Вещь, — Замолчи, если не хочешь присоединиться к пауку.       Придаток резко постучал парой пальцев по поверхности стола в знак явного разочарования.       Уэнсдей осторожно разобрала свою пишущую машинку, пытаясь выбросить из головы непрекращающееся выстукивание наблюдений и мнений Вещи.       Энид выскочила из ванной, кутаясь в пушистую, тяжелую одежду, и плюхнулась на кровать, испустив глубокий вздох.       Уэнсдей ничего не сказала, но Энид не возражала, она просто позволила себе раствориться в постукивании пишущей машинки своей соседки по комнате.       Она ошеломленно смотрела на затылок девушки, ее глаза были почти закрыты, в ее взгляде был мечтательный стеклянный фильтр, из-за чего Уэнсдей выглядела слегка затуманенной и размазанной.       Энид не могла не задаться вопросом, как долго она сможет так лежать и смотреть, чтобы ей никогда не стало скучно и она никогда по-настоящему не смогла отвести взгляд. Уэнсдей, казалось, всегда оказывала такое влияние. Притягивающий взгляд из каждого угла, обычно способный отогнать их одним взглядом. Ее уникальный образ мышления, одежды и речи вызывали любопытство, и одна Энид с опозданием тоже пала жертвой, как и все остальные. Но с самого начала ее отношения с Уэнсдей были другими. Не только из-за их противоречивых взглядов и интересов, но и потому, что, в конце концов, они всегда умели идти на компромисс.       Будь то лента поперек середины зала или соглашения о графиках. Энид иногда включала классическую музыку на своем телефоне, и хотя она утверждала, что ненавидит ее, после долгих упрашиваний, Уэнсдей научилась играть несколько любимых поп-песен Энид.       Несмотря на то, что они почти полярные противоположности, каким-то образом им только что удалось сработаться.       Они не должны этого делать, но они это делают.       Энид позволила себе улыбнуться, закрыла глаза и поглубже спрятала лицо в ворот своей сиреневой толстовки с капюшоном, наслаждаясь теплом. Она не может вспомнить, заснула она или нет, но она снова сонно моргнула и открыла глаза, почувствовав острое, но знакомое прикосновение холодной мрачной руки к своему лбу.       Перед ней, уже не за столом, в сгущающейся темноте комнаты стояла Уэнсдей, прижимая руку ко лбу Энид.       Уши блондинки горели, и она невольно вздрогнула.       Брови гота нахмурились, — Ты теплая, — сказала она странно отстраненным голосом. Складка стала глубже, — Слишком теплая.       — Я в порядке, — прохрипела Энид, безуспешно пытаясь сглотнуть и смочить пересохшее горло.       Уэнсдей не выглядела убежденной, но Энид настаивала, — Серьезно, я в порядке. Это просто потому, что я приняла горячую ванну.       Готка нахмурилась, — Энид, ты проспала полтора часа, тебе не должно быть так тепло только после ванны.       Блондинка простонала, — Ну, может быть, я просто ношу слишком много слоев одежды.       Она решила попытаться сесть и снять толстовку, но как только она это сделала, тепло, которое она создала, исчезло в комнате, но она все равно согласилась. Она стянула толстовку с себя и положила рядом с собой.       — Видишь? — сказала она, стараясь не стучать зубами, — Я в-в порядке.       Уэнсдей подняла невеселую и в высшей степени невпечатленную бровь, а оборотень издала удрученный вздох, за которым последовала ужасная дрожь.       Брюнетка фыркнула, — Ты высказала свою точку зрения, — Она села перед Энид, протянула руку, схватила сиреневую толстовку с капюшоном и положила ее на колени Энид, — Теперь хватит страдать, надень ее обратно.       Энид уставилась на свою соседку по комнате, почти собираясь сделать то, что ей сказали, когда заметила, во что была одета Уэнсдей.       Черная толстовка с капюшоном, довольно большая, и еще одна пара черно-белых клетчатых брюк, хотя эти выглядели мягче. (Ей приходилось сдерживаться, чтобы не прикоснуться к ним.)       Уэнсдей открыла рот, готовая надавить, когда Энид внезапно выпалила, — Я хочу надеть твое.       Уэнсдей, казалось, была застигнута врасплох настолько, что даже подпрыгнула на кровати. Гот моргнула, — Почему?       — Потому что.       — Потому что?       — Это твое, — сказала Энид, — И оно... пахнет тобой.       Она не могла сказать, покраснело ли ее лицо из-за начинающейся лихорадки или из-за того, что она только что сказала, но она ни за что не взяла бы свои слова обратно.       Не тогда, когда Уэнсдей стянула толстовку через голову, взъерошив волосы и задрав футболку, которая была на ней надета, обнажив кожу, а затем протянула ее Энид, чтобы та взяла.       Не тогда, когда она схватила сиреневую толстовку Энид и с нерешительной гримасой медленно надела его.       Не тогда, когда сердце Энид так внезапно потеплело, и когда она открыла рот, чтобы выпалить, Уэнсдей заставила ее замолчать, приложив холодный палец к губам, — Не рассказывай об этом ни единой живой душе, — сказала она, свирепо глядя на нее.       Энид просто улыбнулась, кивнула и надела толстовку Уэнсдей.       Она проворковала, — Я была права, она пахнет точно так же, как ты.       У Уэнсдей горели уши, — И как именно я пахну...?       Энид промурлыкала, — Увядшие розы, как твой шампунь. Но иногда от тебя пахнет весенним дождем или кладбищенской грязью, — Она хихикнула, — Иногда ты даже пахнешь сахаром.       Уэнсдей протянула руку и взъерошила челку Энид маленькой кисточкой пальцев, — Я должна попросить тебя воздержаться от использования слов "сахар" или "сладкая" в одном предложении со мной в качестве подлежащего.       Блондинка улыбнулась, — Но все остальное в порядке?       — Увядшие розы, унылый весенний дождь, кладбищенская грязь, — перечислила гот, — Вполне адекватно.       Энид снова хихикнула, позволив себе слегка подпрыгнуть и плюхнуться назад.       Уэнсдей мягко посмотрела на нее, — Тебе нужно отдохнуть, — сказала она, — И согреться.       Энид застонала, и Уэнсдей потянулась, чтобы ущипнуть ее за щеку. Она неохотно забралась обратно под одеяло, благодарная за то, что сохранила тепло.       Уэнсдей поднялась с кровати в том же ритме, в котором выключила свет. Глаза блондинки следили за ее соседкой по комнате, когда она грациозно направилась на свою половину комнаты.       Она забралась под одеяло своей кровати и перевернулась лицом к Энид, теперь они смотрели друг на друга с противоположных концов комнаты, Энид позволила себе хорошенько рассмотреть Уэнсдей в ее толстовке с капюшоном, запечатлевая это в своей памяти, прежде чем, наконец, позволила сну овладеть ее усталой душой.       Когда она проснулась, стало ясно, что Уэнсдей была права, как всегда. Она не спала, но ее глаза отказывались открываться, самая сильная колотящаяся, пульсирующая головная боль за всю ее жизнь не давала им сомкнуться.       Хуже всего было то, что она чувствовала себя так, словно засунула ноги в морозилку. Казалось, ее одеяла были недостаточно толстыми, чтобы сохранять достаточно тепла. Она чувствовала себя потной, липкой, горячей и холодной, и ей было интересно, будет ли смерть лучше, чем этот ад. Как раз в тот момент, когда она собиралась позвать Уэнсдей, чтобы та избавила ее от страданий, что-то холодное прижалось к ее лбу, и она вздрогнула от удовольствия, сопровождаемого прерывистым вздохом.       Она заставила себя сфокусировать взгляд на размытом черно-белом изображении и, прежде чем задаться вопросом, не стала ли она дальтоницей из-за лихорадки, сообщила, что это была ее соседка по комнате, Уэнсдей.       Она выдавила из себя глупую улыбку, — Доброе утро.       Уэнсдей тихо произнесла, — Доброе утро.       Энид заставила себя не заскулить, когда заметила, что Уэнсдей уже одета по-дневному, на ней больше не было ее сиреневой толстовки с капюшоном, а вместо нее была форма.       Уэнсдей нахмурилась, — Ты сильно обгорела за ночь. Холодное полотенце может помочь...       Она попыталась отдернуть руку, но рука Энид показалась из—под одеяла — ошибка, заставившая ее стиснуть челюсти, чтобы не стучать зубами, - и она схватила Уэнсдей за запястье со всей силой, на которую был способен ее одурманенный жарой мозг, — Не двигайся, — умоляла она, — Не уходи.       Что-то похожее на слезы навернулось у нее на глаза, и несколько капель даже упали, скатившись по щеке в раковину уха.       Уэнсдей, застыв от шока и замешательства, открыто наблюдала за странной реакцией. Возможно, Энид слегка помешалась, или ее мозг расплавился от жары.       В любом случае, Уэнсдей понятия не имела, как справиться с ситуацией, не говоря уже о словах отчаяния.       Уэнсдей сглотнула, — Я не ухожу, — попыталась она, — Я просто хочу помочь, я должна принести холодное полотенце. Это поможет.       Энид поднесла руку к щеке, прижалась к естественно холодной коже Уэнсдей, уткнулась носом в ее ладонь.       — Мне ничего этого не нужно, — сказала она, — Мне нужна только ты.       Уши Уэнсдей горели, — Il mia cuore, я не могу остаться.       Оборотень заскулил, — Пожалуйста, σκοτάδι μου.       Глаза провидецы сузились, — Даже в таком состоянии ты умудряешься находить способы превзойти меня.       Уэнсдей вырвала руку Энид из своей открытой ладони, но пока не отпускала ее. Поднеся мягкие костяшки пальцев к губам, она запечатлела нежный поцелуй, — Не волнуйся, Amore mio , я вернусь.       Энид издала еще один душераздирающий вопль, когда Уэнсдей отпустила ее руку и быстро побежала в ванную за обещанным холодным полотенцем.       Тем временем Энид с трудом сдерживалась, чтобы не закатить истерику, ее глаза сузились от боли. То ли лихорадка действительно растопила то, что осталось от ее мозга, то ли ее нужда возросла из-за осознания ее боли и страданий, которые пробудили в ней жажду комфорта.       Какой бы ни была причина, обманутый мозг Энид жаждал прикосновений Уэнсдей, ее присутствия, ее голоса, просто Уэнсдей.       Она услышала, как тяжелые удары ботинок вернулись в комнату и достигли края ее кровати. Тихий звон металлической миски на прикроватном столике, сопровождаемый плеском воды и каплями отжимаемого полотенца. Ее глаза открылись как раз в тот момент, когда Уэнсдей приложила ей ко лбу ледяную салфетку. Энид вздрогнула и нахмурилась.       Уэнсдей тоже нахмурилась, — В чем дело?       — Мне это не нравится.       Гот моргнула, когда Энид потянулась, чтобы снять его, но она остановила ее, мягко схватив за запястье. Блондинка издала более громкий скулеж, граничащий со стоном.       — Энид.       — Я этого не хочу, мне это не нравится.       Гот вздохнула, — Энид...       — Я хочу тебя.       Уэнсдей была полностью застигнута врасплох, позволив своим ушам и щекам запылать. Она глубоко вздохнула через нос, — Ты понятия не имеешь, что говоришь, ты полностью бредишь, — Уэнсдей взяла девушку за руку и спрятала ее обратно под одеяло, и без малейшей нотки раздражения сказала, — А теперь перестань вести себя как ребенок.       Уэнсдей встала, и Энид схватила ее за запястье, ее сила оборотня была едва ли вполовину меньше, чем обычно в таком состоянии.       Готка повернулась лицом к своей соседке по комнате с остекленевшими, почти слезящимися глазами, ее брови в отчаянии сдвинулись, нижняя губа дрожала, хотя Уэнсдей не могла сказать, было ли это из-за того, что ей было холодно или нет.       — Останься.       Сердце Аддамс заколотилось о грудную клетку.       Детское поведение, заблуждение, сама забота - Уэнсдей прекрасно справилась бы со всем этим. Она взяла много уроков благодаря Пагсли и его довольно жалкой иммунной системе.       Но мольба.       Умоляющий голос.       Украденное сердце Уэнсдей не выдержало этого.       Она опустилась на колени на пол рядом с кроватью, высвободила руку и осыпала поцелуями костяшки пальцев и даже запястье.       — Спи, Il mio lupo, — мягко сказала она, — Это поможет тебе почувствовать себя лучше.       Энид покачала головой, разметав волосы по подушке, — Я не хочу спать.       Уэнсдей погладила больную девушку по щеке, внутренне воркуя, когда она прижалась носом к ее похожей на труп коже, — Почему бы и нет? — мягко спросила она       — Потому что тебя здесь не будет, — сказала она, — Я не хочу спать, я не хочу, чтобы это мокрое полотенце было у меня на лице. Мне ничего не нужно, кроме тебя. Я хочу тебя, Уэнс. Я... ты нужна мне.       Уэнсдей заставила себя не вникать слишком глубоко в эти слова, напомнив себе, что Энид страдает от боли, устала, бредит, и, похоже, ей нужно какое-то утешение. И она была единственной, кто мог это обеспечить.       Она сглотнула, облизнула пересохшие губы и посмотрела в эти грозово-голубые глаза, — Что ты хочешь, чтобы я сделала, Mia ragazza?       Энид прикусила нижнюю губу, — Не могла бы ты... просто...поспишь со мной?       Уэнсдей откинула челку Энид, встала, быстро скинула туфли и присоединилась к Энид, лежащей рядом поверх покрывала.       Довольно быстро все страдания растаяли, просачиваясь из костей Энид, из ее носа и рта, буря, бушевавшая в ее глазах, утихла, и впервые за это утро Уэнсдей увидела, как на ее лицо вернулась яркая улыбка.       Лежа поверх этих разноцветных покрывал, Энид прижалась к ней, несмотря на бушующую жару, все еще в униформе, и совершенно забыв о времени.       Дыхание Энид выровнялось, и ее глаза наконец закрылись.

***

      Она снова открыла глаза и почувствовала нежное призрачное прикосновение чего—то холодного к своей щеке - ощущение, которое, как быстро поняла Энид, было не только приятным, но и таким, с которым она была бы не прочь просыпаться всю оставшуюся жизнь.       Ее глаза открылись, ощущая странную сухость и корочку, и прежде чем сработала тревога из-за того, что она не проснулась и не увидела Уэнсдей рядом с собой, она была там. Нависая над Энид, уже не одетая в униформу, она слегка улыбнулась блондинке.       — Доброе утро, — прошептала блондинка, вздрогнув от резкости своего голоса.       — Ты можешь сесть? — спросила Уэнсдей.       Энид, все еще полусонная, попыталась это сделать, но у нее быстро закружилась голова, и она снова плюхнулась на пол.       Уэнсдей протянула руку, — Не торопись, — мягко сказала она, — Позволь мне помочь тебе.       Энид использовала хватку Уэнсдей в качестве рычага и сумела сесть, двигаясь медленно, как ей было сказано.       Затем в поле ее усталого зрения внезапно оказался стакан воды и горсть таблеток.       — Прими их, — сказал Уэнсдей, — Они снимут жар и боль.       Энид моргнула, глядя на них, — Что это?       — Ацетаминофен и ибупрофен.       Может быть, она все еще была уставшей, потому что то, что сказала Уэнсдей, звучало не по-английски, но она была уверена, что, вероятно, принимала их раньше, а Уэнсдей не была настолько мелочной, чтобы пнуть девушку-оборотня, когда она в подавленном состоянии.       Нерешительно передавая стакан в нетвердую руку Энид, Уэнсдей внимательно следила за тем, как девушка принимала таблетки, следя за тем, чтобы она не подавилась и не пролила их на себя или на постельное белье. Довольно шокирующе, что, начав, она не смогла остановиться, и не успела Уэнсдей моргнуть, как Энид осушила весь бокал.       Она протянула пустой стакан своей соседке по комнате, — В горле пересохло.       Уэнсдей усмехнулась, — Конечно.       — Как долго я спала?       — По крайней мере, два часа.       Энид что-то промурлыкала, а затем застонала, откидываясь на матрас. Ее температура значительно спала, но она все еще чувствовала себя отвратительной и усталой, — Который сейчас час?       — Сразу после двух, — сказала она.       Энид моргнула, ее глаза внезапно расширились, когда она встретилась взглядом с Уэнсдей, — Ты ведь не пропустила свой писательский час, не так ли?       Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, прежде чем Уэнсдей, наконец, отвела глаза, и на ее ушах отразился легкий стыд.       Энид быстро села, судорожно вздохнув, и широко раскрытыми глазами уставилась на свою соседку по комнате, — Конечно же, ты не..., — она сглотнула, — Ты не... пропустил это из-за меня... не так ли?       Повисшее молчание было более весомым ответом, чем слова.       Энид хлопнула подругу по руке, заставив Уэнсдей наконец-то встретиться с ней взглядом. Она уставилась на свою соседку по комнате, сердито надув губы, — Тебе не нужно было этого делать.       — Ты больна, Энид, — сказала гот, — И как единственный человек здесь, я была обязана...       Энид снова шлепнула ее по руке, — Работай, как проклятая!       Это восклицание действительно заставило Уэнсдей вздрогнуть.       — Я знаю, как сильно ты ненавидишь сбои в своем расписании, — сказала она, — И я не хочу быть в этом виноватой.       — Виноватой? — быстро переспросила Уэнсдей, — Ты ни в чем не виновата, Amore mio , ни в чем, — она добавила, — Кроме того, я не возражаю против того, чтобы заботиться о тебе.       — Ты только что сказала, что это был долг.       — Ты можешь быть довольно непостоянной, — сказала она, — Думай об этом просто, как о возврате долга.       Энид моргнула, глядя на нее, — Долг?       Уэнсдей мгновение стояла и смотрела на нее, затем села на кровать, прежде чем медленно, нерешительно положить руку на покрытую шрамами щеку Энид, проводя по коже большим пальцем.       Энид вздрогнула.       — Я должна тебе гораздо больше, чем когда-либо могла надеяться вернуть.       Оборотень оперлась на ее руку, прежде чем упасть вперед и прижаться к изгибу шеи Уэнсдей, тонко вдыхая ее запах.       — Я бы хотела, чтобы ты не смотрела на это так, — мягко сказала она.       — Как же мне тогда на это смотреть? — спросила Уэнсдей, дыша Энид в ухо.       Блондинка уткнулась носом в ее плечо, — Думай об этом, как об укреплении нашей дружбы. Это было просто... то, что сделал бы друг.       Друг.       На вкус оно было горьким.       Уэнсдей промурлыкала, — Я не думаю, что смогу это сделать.       — Почему нет?       Уэнсдей поцеловала ее в макушку, — Per me sei molto più di un semplice amico, amore mio.       Энид застонала, — Я больна, конечно, но ты можешь быть полегче с итальянским?       Уэнсдей усмехнулась, и Энид почувствовала, как что-то глухо заурчало рядом с ней, — Никаких обещаний.