don't you know (i want you so bad)?\ разве ты не знаешь (я так сильно хочу тебя)?

      Она смотрела на нее в ответ с неловким, болезненным наклоном, ее большие глаза-бусинки были широко раскрыты и пусты, никаких мыслей о текущей ситуации не возникало. Честно говоря, Энид не была до конца уверена, прошел ли уже сон или ей все еще что-то снится.       Ночью пошел снег, с серого неба сыпались мелкие снежинки, которые Энид было более чем забавно наблюдать, как они уносятся прочь и вращаются, пока не приземлятся неестественно бесшумно на своих собратьев.       Однако вместе с ее холодным, уютным зимним утром пришло странное появление незваного гостя. Прошлой ночью у нее были проблемы со сном, она постоянно прокручивала в голове яркие образы того, какой могла бы быть ночь, если бы она сняла напряжение с Уэнсдей.       (И как бы сильно она ни наслаждалась фантазией, реальность, несомненно, принесла бы гораздо больше удовлетворения, и осознание того, что это всего лишь живое воображение, расстраивало.)       Но их слишком сексуально заряженная, чтобы быть платонической, игра в драку на холодном полу удержала ее от этого. Ей не терпелось, чтобы Уэнсдей вышла из своей тени и сделала то, чего, как знает Энид, она хочет, но блондинка может понять неуверенность, которая возникает при совершении первого шага.       (Несмотря на это, она начала задаваться вопросом, как долго это продлится, прежде чем она сломается и сдастся. Она не совсем уверена в чувствах Уэнсдей, но у нее есть давние сомнения в преследовании. Уэнсдей, возможно, чувствует то же самое, но, возможно, она не полностью готова к отношениям; в прошлом она так пренебрежительно относилась к этой идее, но Энид надеялась, что ее взгляды изменились.       Проснувшись с поцелуем призрака Уэнсдей на руке и своим спящим лицом перед ней, Энид ничего так не хотела, как разбудить всех утром и сделать так, чтобы Уэнсдей была первой, что она увидит.       Охваченная бесчисленными мыслями, ее беспокойство усилило и без того ужасную бессонницу, и пока она то засыпала, то просыпалась всю ночь, Уэнсдей оставалась неподвижной, как труп.       Энид встала пораньше, чтобы начать день, возможно, встретиться с Йоко за кофе и завтраком, когда из окна донесся странный звук.       Она вылезла из постели, делая все, что в ее силах, чтобы не разбудить мертвецки спящую соседку, и вместе с практикой прошла по скрипучим полам к окну, чтобы посмотреть, что там.       Она провела пальцами по своим растрепанным волосам, которые торчали во все возможные стороны, и провела языком по губам, с удивлением глядя на открывшееся перед ней зрелище.       Ворон.       Нет.       Может быть ... ворона?

...

      Ох, к черту разницу, черная птица размером с футбольный мяч сидела за окном и стучала клювом по стеклу, как чертов дятел, по причине, в которую Энид не была посвящена.       Она уставилась на это.       Ворона смотрела в ответ.       Она ударила по стеклу.       Энид почувствовала, как у нее заскрежетали зубы.       Сильная, отчаянная потребность открыть окно и прогнать эту чертову штуку, пока ее богом забытое постукивание "гвоздями по доске" не разбудило бы ее соседку по комнате, и Вещь бросился к ней по полу.       Она присела на корточки, нерешительно переводя взгляд с руки на птицу.       Я думаю, она хочет внутрь.       Энид закатила глаза, — Я знаю, — она нахмурилась, — Почему именно в нашу комнату? Здесь полно мест, где она могла бы спрятаться.       Вороны - любопытные существа по своей природе, возможно, его каким-то образом потянуло к тебе и Уэнсдей.       Итак, он - ворон.       Хорошо.       Она бросила на Вещь странный взгляд, — Ну, я думаю, что к Уэнсдей больше, чем ко мне, — она взглянула на птицу, — В любом случае, ему нужно уйти, пока Уэнсдей не проснулась. Есть идеи?       Вещь сделал движение, как будто он пожимал плечами.       Энид прикусила губу, — Я не знаю, как могу прогнать его, не рискуя впустить внутрь. Я уверена, что Уэнсдей была бы не против. Они ей очень нравятся.       — Кстати, — сказала Энид, — Как ты мог заметить разницу?       Что ты имеешь в виду?       — Что ты имеешь в виду, что я имею в виду? — бросила она в ответ.       Вороны крупнее, и клюв у них более изогнутый. На лапах у них есть перья, а ниже носа есть небольшое пятно.       Оборотень моргнула, — Ха. Кто знал.       Птица, словно почувствовав, что ее игнорируют, захлопала крыльями, издала визг и быстро постучала по стеклу, чтобы привлечь их внимание. Конечно, это сработало.       Вещь запрыгнул ей на плечо, и она встала, чтобы противостоять арахисовому мозгу с глазами-бусинками.       — Итак, как ты думаешь, как мы от него избавимся? — спросила она.       Думаю, впустить его ненадолго.       Энди почесала затылок, — Серьезно?       Ворон постучал в окно.       Возможно, это единственный способ заставить его остановиться.       — Я могла бы попытаться прогнать его.       И рисковать, если он причинит тебе боль?       — Эй! Я оборотень, я ем птиц на завтрак.       Уэнсдей разозлится, если ты пострадаешь из-за чего-то подобного.       Это заставило Энид сделать паузу, — Ну что ж, гений, есть еще идеи?       Птица встревожилась, хлопая своими изодранными крыльями и каркая, практически крича, привлекая их внимание. Энид прищелкнула языком, ее раздражение достигло пика. К черту потенциальную возможность быть пораненой.       Она открыла окно движением, близким к хлопку, и почти мгновенно возбуждение ворона сошло на нет, превратившись в призрака, оставившего царапины на окне, которые Энид не смогла бы убирать.       Она нахмурилась, — Серьезно?       — Это, конечно, странное поведение, не так ли?       Оборотень чуть не выпрыгнула из своей кожи, издав визг, когда повернулась на пятках, чтобы встретиться лицом к лицу с Уэнсдей.       — Уэнс, — сказала она виновато, — Я разбудила тебя?       — Не совсем, — заверили ее Аддамс, — Скорее, меня разбудил чудесный, скребущий звук.       Энид поморщилась, — Извини, — она повернулась к птице и сердито посмотрела на него, — Наш маленький друг тоже меня разбуди, — она улыбнулась, как побитый щенок, — Я хотела избавиться от него, чтобы он тебя не разбудил, но, похоже, я опоздала.       — Не нужно чувствовать себя виноватой, — сказала Уэнсдей, — Я нахожу твою доброту отвратительной.       Энид фыркнула, — Спасибо.       — Что ты будешь с ним делать?       — Я не знаю, — сказала блондинка со вздохом, — Кажется, я не смогу заставить его уйти.       Уэнсдей что-то промычала, прошла на свою половину комнаты, открыла один из ящиков своего стола и достала маленькую кожаную сумку. Она довольно быстро вернулась на сторону Энид, и оборотню пришлось сдержаться, чтобы не скорчить гримасу.       — Прошу прощения, — искренне сказала Уэнсдей, открывая маленький мешочек в руке, доставая все, что было внутри, и протягивая это ворону.       — Что это? — спросила Энид.       — Сушеная падаль, — сказала Уэнсдей, выглядя довольной тем, что ворон подошел к ней, чтобы отведать то, что она предложила, — Это просто мясо мертвых животных, высушенное и слегка законсервированное. Бабушке очень нравится экспериментировать с мертвыми животными, и она оказывает мне любезность, сохраняя то, что осталось.       Энид моргнула, глядя на нее. Затем она улыбнулась, — Это очень любезно с ее стороны.       Уэнсдей продолжала смотреть, как ворон ест у нее из рук, но Энид полностью сосредоточилась на Уэнсдей, что дало ей возможность увидеть легкую улыбку, появившуюся на бледном лице девушки.       — Это действительно так.       — Итак, — спросила Энид, — У тебя вошло в привычку кормить бездомных животных?       Уэнсдей вздрогнула, — Я должна извиниться. Временами я чувствую, что ничего не могу с этим поделать. Я забыла, что вороны - существа общительные; чертовы твари сплетничают чаще, чем мне бы хотелось.       Энид тихо рассмеялась над этим, наклонившись и прижавшись подбородком к плечу Уэнсдей сзади.       — Я не хочу ничего слышать, Синклер.       — Вау, называешь по фамилии, да? — ее руки обвились вокруг талии Уэнсдей, — Не нужно так защищаться, Уэнс, я не собиралась ничего говорить.       Уэнсдей подсознательно подалась навстречу ее прикосновению, наблюдая, как птица продолжает клевать падаль в ее руке.       — Как я вообще могу доверять?       — Ты пугливая, — сказала Энид, — Как птица, которую легко напугать, или бездомная кошка, которая шипит на каждого встречного человека.       — Не знаю, предпочитаю ли я, чтобы меня сравнивали с кем-либо из них, — сказала Уэнсдей, — Я бы предпочла что-нибудь значительно более болезненное.       — Ты так же уклончива, как ... ну ...       — Как кто?       — На самом деле я не могу думать ни о чем другом.       Энид почувствовала, как в груди Уэнсдей раздался смех, и это заставило ее улыбнуться, ее хватка усилилась.       Она несколько секунд смотрела на птицу, пока он подбирал то, что осталось на ладони ее соседки по комнате. Уэнсдей опустила руку, и ворон несколько раз благодарно каркнул, взмахнул своими большими крыльями и улетел.       — Рада, что он ушел, — сказала Энид, — Может быть, мы могли бы снова лечь спать?       — Энид.       — Занятия начнутся только через час, на улице становится совсем холодно. Нас скоро отправят на зимние каникулы.       Уэнсдей вздохнул, — Давай не будем спать, нам нужно подготовиться к предстоящему дню, — она повернулась в объятиях Энид, чувствуя, как руки ослабевают, когда она повернулась лицом к оборотню, — Мы взяли более чем достаточно выходных, il mio lupo, и я почти уверена, что Йоко умирает от желания увидеть тебя.       Энид застонала, — Я не знаю, смогу ли я справиться с ней прямо сейчас.       — Почему это?       — Она собирается задать много вопросов, — Энид снова вздохнула, — Вопросы, на которые у меня пока нет ответов.       Уэнсдей приподняла бровь, — Пока?       — У меня есть кое-какие ... дела, которые мне нужно сделать, — сказала она так, словно ее язык прилип к небу.       Брови Уэнсдей вздернулись, — Возможно, ты чем-то обеспокоена?       Энид кивнула, — Да. Да, можно и так сказать.       Уэнсдей нахмурилась, — И это то, что ты хотела бы мне сказать? — она склонила голову, — Я более чем готова предоставить себя тебе, если тебе нужно.       Оборотень покачала головой, но улыбнулась, — Я пока не могу тебе сказать, — ее улыбка стала шире, — И хотя я ценю твою готовность. Все, что мне нужно, это чтобы ты расслабилась и выглядела хорошенькой.       Готка чуть не приподняла бровь, — Тогда я буду очень стараться.       Энид рассмеялась, внезапно наклонилась и поцеловала ее в щеку. Уэнсдей в шоке уставилась на нее, и Энид на мгновение замерла, как будто осознала, что натворила, но, прежде чем Уэнсдей успела вставить свои два цента, Энид уже с визгом убежала в их ванную.       Она провела пальцем по своей щеке, куда ее поцеловала Энид, прижав кончики пальцев к губам в мимолетной насмешке над тем, на что ей хотелось бы набраться смелости.       Вещь прыгнул на плечо Уэнсдей.       — Ты все подготовил? — строго спросила она руку, отрываясь от фантазии.       Конечно.       — Хорошо. Соответствует ли это моим стандартам?       Далеко и выше.       Уэнсдей закатила глаза, — Я сомневаюсь в этом, но, полагаю, у меня нет другого выбора, кроме как поверить тебе на слово.       Она закрыла окно и направилась к своему столу, уставившись на пишущую машинку, как будто могла заставить ее загореться, если бы смотрела достаточно пристально.       Что случилось? — спросил Вещь, опускаясь на черную поверхность стола.       Она смотрела на руку долгое мгновение, достаточно, чтобы заставить его задуматься, стоит ли ему перестать спрашивать или нож сам войдет в его ладонь.       — Как ты думаешь, Энид предпочла бы письмо, написанное от руки, или напечатанное на машинке?       Между ними повисло молчание, Вещь был почти ошеломлен неуверенностью в позе Уэнсдей, когда она уставилась на пишущую машинку, скрестив руки на груди.       Ну ... все, написанное от руки, уже значительно более личное, сказал он, и, несмотря на это, я не сомневаюсь, что ей меньше понравился бы твой подарок и заботливость.       Уэнсдей закусила губу, — Я знаю, Энид находит многие рукописные вещи гораздо более ... милыми, — она чуть не подавилась этим словом, — И ей очень нравятся мимолетные заметки, которые она получает от Йоко.       Это очень верно, — сказал Вещь, — И она действительно раньше не видела твоего почерка. По крайней мере, не твоего правильного почерка.       Уэнсдей фыркнула, — Ну, я не хочу, чтобы это было неразборчиво, Везь. Мне нужно, чтобы она поняла, что я хочу сказать.       Тогда как насчет того, чтобы сказать это, — настаивал Вещь, агрессивно постукивая по столу, — Забудь про письмо или какую-нибудь придуманную прозу; скажи ей, что ты чувствуешь.       Уэнсдей нависла над ним, обхватив его руками, — Я не буду выставлять себя рыдающей дурой из-за чего-то столь важного, — сказала она, — Энид не заслуживает ничего, кроме совершенства, и я намерена дать ей это.       Но в этом и должен быть смысл, — сказал он, не показывая своего страха. (Уэнсдей молча восхищалась его смелостью.) — Энид любит тебя, несмотря на твои недостатки; она вернулась к тебе, открыла тебя, заставила тебя делать то, что тебе всегда было слишком неудобно и высокомерно делать. Это должно что-то значить, не так ли? Ей нравится неловкость, беспорядок; она хочет, чтобы ты была с ней откровенна. Так было с самого начала. Она ценит уязвимость, которую ты ей показываешь, какой бы маленькой она ни была, и я знаю лучше, чем ты, насколько это тебя пугает. Ты делаешь ее счастливой, и она делает счастливой тебя. Энид не хочет совершенства, она просто хочет тебя.       Уэнсдей откинулась на спинку стула, ее руки теперь свободно лежали на коленях. Звук льющейся воды в ванной имитировал оглушительный белый шум, звенящий у нее в ушах, когда она открыто смотрела на бледную мертвую руку, который пытался скрыть свой дрожащий страх за формой неповиновения. Честно говоря, она никогда не получала от Вещи такой длинной отповеди; ему никогда не было в этом необходимости, или, по крайней мере, он никогда не думал, что она ему позволит.       Она издала предсмертный смешок, — Возможно, Энид была права. Я недостаточно ценю тебя, не так ли?       Все изменилось, я не думал, что она рассказала тебе об этом.       Уэнсдей оперлась локтями о стол, уронив голову на ладони, — Она была с нами в долгосрочной перспективе с самого начала, не так ли?       Вещь подползл ближе, — Ты только сейчас это понимаешь?       — Не будь слишком самоуверенным, Вещь, я не прочь ударить тебя ножом, даже сейчас.

***

      Энид почувствовала облегчение от того, как теплая вода каскадом заструилась по ее телу, снимая каждый узел напряжения, который она могла обнаружить, когда падала на ее кожу. Более того, она почувствовала облегчение от того, что звук журчащей воды по старому трубопроводу был достаточно громким, чтобы заглушить учащенное биение ее сердца.       Она едва могла поверить самой себе. Она не планировала целовать Уэнсдей, беспокоясь, что не почувствует нож в животе, но все равно сделала это. Но еще более ужасным был тот факт, что, когда она наклонилась, желание наклонить голову достаточно, чтобы коснуться ее губ, было ужасным.       Энид не поцеловала бы ее без просьбы или, по крайней мере, если бы Уэнсдей не захотела этого (в этот момент она была почти уверена, что Уэнсдей чувствовала то же самое, но сомнения остались). Она чувствовала себя виноватой за то, что хотела это сделать, но она почти напугала себя тем, насколько близка была на самом деле к тому, чтобы это сделать.       Особенно, если бы все обернулось неловко и им пришлось бы провести остаток дня на занятиях с облаком смущения, царившим над ними. И Йоко не позволила бы ей дослушать до конца.       Она вышла из себя, когда поняла, что у нее не галлюцинации, а на самом деле звонит ее телефон. Она выглянула из-за занавески, чтобы посмотреть, кто это был, и, ну, в общем, заговорила о дьяволе. Не поднимая руку из душа, она сняла трубку.       — Вы с Аддамс уже трахаетесь?       Энид повесила трубку.       Ее хватка была пламенной, как и уши. На самом деле, ей следовало ожидать этого. Йоко надоело смотреть, как они танцуют друг вокруг друга, но Энид не нуждалась в каком-либо извращенном проникновении в ее мысли, когда было достаточно сложно держать голову прямо.       Телефон зазвонил снова. Энид ответила.       — ... Это было грубо.       Энид фыркнула, напряжение, которое только вытекало из нее, — Вырвала слова прямо у меня изо рта.       — Мне было просто любопытно! — голос Йоко надломился не на шутку. Энид знала, что имела в виду только хорошее; словарный запас просто случайно появился мелким шрифтом, о чем Энид знала.       Оборотень закатила глаза, — Есть разница между любопытством и грубостью.       Ее взгляд упал на небольшую лужицу, образовавшуюся на полу из-за ее мокрых волос.       Все еще высовываясь, она наполовину повернулась обратно и повесила насадку для душа, повернув ее к стене.       — И отвечая на твой ... вопрос, нет, мы не собираемся, — коротко ответила она, умудрившись не намочить телефон, вода стекала только по одной половине ее тела.       — Я слышу там "пока", — сказала Йоко, уловив тон Энид так быстро, как будто кто-то, кто знает ее так долго, как она сама.       — О, как хорошо ты меня знаешь, — сказала Энид, осторожно обходя проточную воду, поворачивая ручку и выключая ее. Она быстро вернула насадку для душа обратно в центр, прежде чем Уэнсдей успеет это заметить.       — У тебя есть план?       — Да, что-то в этом роде, — рассеянно сказала она.       На линии повисла пауза.       — ... Ты не собираешься мне сказать, не так ли? — ее тон был ровным, и Энид отчетливо представила невозмутимое разочарование.       Она засмеялась, осторожно вышла и, взяв со стойки свое розовое полотенце, обернула его вокруг себя, — Конечно, нет. Ты не можешь узнать все мои секреты соблазнения, Танака.       Йоко рассмеялась, — Почти уверена, что все, что у тебя есть, относится только к Аддамс, поэтому твои секреты могут оставаться в секрете.       Энид фыркнула, — Поговорим позже. Мне нужно одеваться.       Йоко заговорила любопытным и насмешливо-соблазнительным тоном, — Подожди, ты что...?       — Пока, Йоко.       Мольбы ее подруги остались без внимания, когда она нажала на красную кнопку, и в ванной снова воцарилась тишина. Она быстро посмотрела на время, почувствовав прилив тревожного адреналина, когда поняла, что так спешила, что забыла захватить свою форму.       Она уставилась на дверь ванной, чувствуя непреодолимую тревогу и, конечно же, крайнее смущение.       Раздался внезапный стук в дверь.       — Энид?       Оборотень вздохнула, поворачивая дверную ручку и приоткрывая дверь до щели, достаточной, чтобы Уэнсдей могла видеть половину ее лица. Конечно, девушка была уже одета.       — Хорошо. Ты не утонула.       Энид рассмеялась, — Уверена, это довольно разочаровывает.       Уэнсдей закатила глаза, — Несомненно, так. Скажи, почему ты так долго?       — Звонила Йоко, — сказала она. Энид прикусила губу, не обращая внимания на то, как взгляд Уэнсдей опустился ниже, — И ... и я забыла захватить с собой свою форму.       К счастью, Уэнсдей выглядела невозмутимой, — Я ожидала этого, учитывая, как ты поспешила уйти от меня.       Энид открыла рот только для того, чтобы сделать паузу, когда Вещь запрыгнул на плечо Уэнсдей, протягивая ее форму. Готка перекинула ее через руку, сложила и затем передала Энид.       — Я предлагаю тебе поторопиться, очень скоро начнется первый урок.       Энид, не сказав больше ни слова, взяла свою одежду и закрыла дверь ванной. Она позволила всем своим чувствам раствориться в улыбке. Казалось почти смешным, как легко ей было так легко попасть в ритм, как легко было находиться рядом с кем-то, кто ненавидит человеческое общение как чуму. Она оценила, что Уэнсдей не спросил, почему Энид была такой неловкой после трюка, который она выкинула всего несколько минут назад.       Ей стало легче от того, что Уэнсдей, казалось, всегда знала, что делать или говорить.       Ей действительно нечего было бояться.       Во всяком случае, не тогда, когда дело касалось Уэнсдей.

***

      — Где твоя девушка?       Энид закатила глаза, садясь, готовая плеснуть шоколадным молоком в самодовольное выражение лица Йоко.       — У тебя есть девушка?       Энид ловко проигнорировала комментарий Аякса, чтобы встретиться лицом к лицу с Йоко, — Она сказала, что ей что-то нужно от Юджина, — пояснила она, — А Уэнсдей, не моя девушка.       Дивина скользнула рядом с Йоко, ее поднос плюхнулся на стол, теперь она странно уставилась на Энид, — Она не твоя?       — Пока нет, — сказала Йоко, подмигивая Энид поверх своих черных линз.       Энид сделала глоток шоколадного молока, по шее пошли красные пятна, — Да, еще нет.       — Я думал, вы двое уже встречаетесь, — сказал Аякс.       — Я тоже, — сказала Дивина, откусывая от своего сэндвича, — Учитывая, как вы двое ведете себя, практически как супружеская пара.       Энид нахмурилась, почти раздраженно, чувствуя, что ее лицо против ее воли пытается вспыхнуть, — Неужели мы правда?       Надвигающаяся тишина и многозначительные взгляды сказали ей более чем достаточно.       — Ладно! Вы все заткнитесь, — сказала она, отворачивая голову и выжимая шоколадное молоко почти так сильно, что оно пролилось.       — Так у тебя есть план, я полагаю? — спросила Дивина, протягивая Аяксу салфетку, прежде чем он чуть не пролил сок на свою форму.       — Конечно, — сказала Энид, пиная Йоко под столом, — И я не проболтаюсь об этом ни словом.       — Почему? Беспокоишься, что твой ходячий костюм на Хэллоуин приживется? — поддразнила Йоко, наклоняясь вперед через стол.       Дивина толкнула локтем свою подругу, — Оставь ее в покое, Йоко, то, что она хочет делать с Аддамс, не наше дело.       — Почему ты так говоришь? — захныкала Энид, ее уши горели сквозь волосы.       — Они беспокоят тебя, Mio caro?       Энид обернулась почти слишком быстро, почему-то испытав облегчение от того, что Уэнсдей отвела от нее все внимание одними этими словами. Аякс слегка поник при виде нее, снова уткнувшись в свой обед и избегая зрительного контакта.       — Mio caro? — сказала Йоко, выглядя почти шокированной, многозначительно глядя на Энид. Конечно, Йоко не собиралась сдаваться.       — Они беспокоят меня не больше, чем обычно, — сказала Энид, не сводя глаз с Уэнсдей, когда она скользнула поближе к свободному месту рядом с ней.       Взгляд Уэнсдей переместился с Энид на Йоко, — Если ты хочешь сохранить свои зубы, я советую тебе держать рот на замке.       Йоко рассмеялась, — Не дразни меня, Аддамс.       Дивина закатила глаза, — Осторожнее, детка, я уверена, что она серьезно. Как бы забавно это ни было, наблюдать, как ты убегаешь от Эми Ли ростом пять футов один дюйм.       Йоко захихикала, чуть не соскользнув со своего места, а Энид с хорошо сдерживаемым восторгом наблюдала, как она удерживала руку Уэнсдей, не давая ей вытащить нож из ботинка.       — Просто оставь это, — прошептала она, убедившись, что ее голос был достаточно тихим, чтобы его почти заглушили ругань Дивины и поперхнувшийся соком Аякс.       — О да, — сказала она теперь немного громче, — Что тебе было нужно от Юджина?       — Ничего, — ответила Уэнсдей почти слишком быстро, как будто она ожидала вопроса Энид. Блондинка приподнимает бровь, но прежде чем она успевает спросить что-нибудь еще, Уэнсдей спрашивает, — Что заставляет Танаку быть такой любопытной?       Энид моргнула, — О. Ничего.       Уэнсдей нахмурилась, но Энид продолжила, — Это не то, чем тебе нужно забивать свою хорошенькую головку, — она рассмеялась, когда Уэнсдей, казалось, разозлилась из-за комментария, — Я расскажу тебе позже.       И Уэнсдей была готова оставить все как есть.       Пока.

***

      Вещь беспокойно метался по комнате, каким-то образом слыша, как быстро проходят секунды, минуты, и он был совершенно не готов.       Уэнсдей уже закончила это вместе с написанием записки, которая соответствовала ее стандартам ранее тем утром, когда Энид была в душе.       Все было так, как и должно быть; подарок был не тем, из-за чего он нервничал. Он знал, что Уэнсдей хотела, чтобы он ушел, когда они вернутся, чтобы у них было немного надлежащего уединения, и он знал, что поступит, как подобает настоящему джентльмену.       Но Энид была из тех, кто встревожен, любит плакать, и он не мог не чувствовать беспокойство, повисшее в воздухе, когда смотрел на тонкие слои снега за окном.       Он вспомнил то утро, когда девочек разбудил ужасный крик вороны, скребущейся в окно. Царапины от его клюва были более чем заметны. Он подумал о том, как они справились с этим, так легко и нежно, о том, как они разговаривали друг с другом.       За все это время он ни разу по-настоящему не усомнился в том, как они танцуют друг с другом, всегда готовые сократить дистанцию, когда один из них в конце концов сбежит. Он действительно знает, что все будет хорошо, что их любовь расцветет.       Это странное тревожное чувство не имело ничего общего ни с планом, ни с подарком, ни с обоснованностью чувств девушек друг к другу; во всем этом он был уверен.       Этот напыщенный озабоченный больше склонялся к волнению, острым ощущениям, чуду теплоты и нервозности перед грядущим будущим и к тому, как, по правде говоря, он надеялся, что будет рядом, чтобы стать свидетелем. (Несмотря на то, что Уэнсдей хотела посмотреть, то, обнаружив его остальную часть, скорее всего, остыла бы, и, прежде всего, она заслуживает того, чтобы лелеять эту любовь, которую они с Энид испытывают до конца своих дней. И, кроме того, он никогда не возражал быть удобным в первую очередь.)       Он сидел перед окном, цвета были более приглушенными на фоне серого неба, идеальный фон для трагедии; в нем были надежда и уверенность.       С того момента, как они встретились в тот день, он знал, что они оба изменились. Во что это выльется, он не был уверен.       Временами он был мягким стариком, и Энид хорошо это в нем проявила. И в Уэнсдей она тоже проявила это, даже если не хочет в этом признаваться.       Он искренне верил, что они могли бы быть друзьями, наблюдая, как они так хорошо работают вместе во время турнира, наблюдая, как Энид прыгает вверх-вниз, и наблюдая, как Уэнсдей пялится на нее, украдкой улыбаясь, когда думала, что никто не видит.       Он знал, что они могут быть друзьями, они доказали это, и они доказали это хорошо. А потом все закипело в особняке Гейтса. Он хорошо знал обе стороны этого, и он был зол на Уэнсдей за то, что она сделала что-то подобное с Энид.       Несмотря на то, что он был при смерти, он знал, что она расстроилась в тот момент, когда Энид закрыла дверь, и она страстно желала, чтобы она вернулась, хотя была слишком горда, чтобы признать это.       Ее эмоциональный запор в лучшем случае расстраивал, а в худшем - вызывал ярость. Он не очень понимал причину, но был взволнован и испытал облегчение, когда она в конце концов вернулась. И в ее отсутствие казалось, что Уэнсдей готова опустить свои стены, хотя бы для уверенности.       Дальше было гораздо легче, и они обе казались довольными.       Больше всего на свете его пугало, что все это у него отнимут. Он никогда не забудет, как волочил это пальто по лесной подстилке, приближаясь к ее окровавленному слабому телу.       Наблюдать за тем, как ее встревоженном лице сменяются эмоции в ожидании внезапного появления Уэнсдей, было мучительно. И когда она назвала ее имя и спросила, где она; видеть, как ее силуэт проступает сквозь туман, было более чем достаточно.       И когда они прижались к друг другу, Вещь подумал, не перерастет ли это в очередную ссору; непонимание границ Уэнсдей должно было вернуться и огрызнуться. После того, как они так долго ладили, все должно было разлететься вдребезги.       Но когда Среда отстранился, это было не столько от отвращения, сколько от растерянного удивления, и он это заметил. То, как она каким-то образом расслабилась, осознав, что Энид была там, держала ее, с заплаканными глазами и кровью, и что с ними обеими все в порядке.       Именно это в конечном итоге заставило ее вернуться в объятия Энид, и впервые с тех пор, как он ее знает, он увидел, как она закрыла глаза в поисках иного облегчения, кроме сна.       Все было запечатано, ливень агонии закончился, и теперь он знал, какую роль ему предстоит сыграть.       Хотя и не лучшим образом, он делал все, что мог, для них двоих самостоятельно, наедине, давая советы; разглагольствовать перед рукой было легче, чем перед кем-то, кто мог пялиться на тебя.       Довольно резко в его романтические размышления о последних полутора годах или около того оборвал скрип половиц и поток болтающих студентов.       Он взглянул на часы только для того, чтобы быстро юркнуть под кровать, когда дверь распахнулась.       Энид глубоко вздохнула и сняла шарф с шеи, — Я не ожидала, что необходимость возвращаться в школу заставит меня чувствовать себя такой уставшей.       Уэнсдей фыркнула, — Ну, я, конечно, не могу тебя винить. Танака весь день донимал тебя.       Она подошла и поставила свою сумку на стол, с тревогой и целеустремленностью поворачиваясь спиной к Энид, когда та приблизилась к ее кровати.       Оборотень хихикнула, ставя свою сумку, готовая плюхнуться на кровать и вздремнуть, прежде чем Уэнсдей заставит ее сесть и закончить всю свою работу, когда она остановила себя.       Она невольно ахнула, когда заметила черную коробочку, стоящую на ее кровати прямо рядом с подушкой, лента была в белую полоску, удерживающую конверт.       Она повернулась лицом к своей соседке по комнате только для того, чтобы увидеть, что Уэнсдей стоит лицом к стене, спиной к Энид, кончики ее ушей порозовели от волнения.       — Это от тебя? — спросила она, стараясь не дразнить.       Тишина.       — Ты знаешь, сейчас еще не праздники, я ничего для тебя не купила, — продолжила она, — И если это какая-то шутка, то я клянусь-       — Просто открой.       Энид проглотила нервный смешок и осторожно потянулась к коробке. Сначала она передвинула конверт, заметив свое имя, нацарапанное красивыми буквами ровно в центре, и отложила его в сторону. Она быстрым движением развязала ленту, а затем осторожно подняла крышку. Внутри была черная оберточная бумага, конечно же, и она быстро вытащила все это, чтобы обнаружить, что в коробке поменьше, выстланной большим количеством оберточной бумаги, лежал белый фотоаппарат Polaroid.       Тот самый, который она видела, когда они ходили в магазин.       Она не знала, чего ожидала, но это было не это.       Сдерживая искренние слезы, она осторожно разорвала конверт, обратив внимание на красную восковую печать с изображением розы, опадающих лепестков, окруженной кольцом колючих лоз.       Она осторожно развернула бумагу, ощущая толщину между пальцами и восхищаясь изяществом мелкого и убористого почерка Уэнсдей.

—

      Дорогая Энид,       Я не совсем уверенна что сказать или что написать здесь. В этот момент я могу представить, что все это было неожиданно, и я приношу свои извинения. Я также полагаю, что веду себя довольно неловко...и за это я тоже приношу извинения. Когда дело доходит до тебя, я как будто полностью теряю себя; я забываю, как правильно говорить, как отстраниться, как по-настоящему избавиться от тебя. И я пришла к пониманию, что не хочу. Я не хочу отталкивать тебя, я не хочу держать тебя на расстоянии. Но я не знаю, что делать со всеми этими чувствами, которые ты вызываешь во мне. Все это настолько ошеломляюще, что я, честно говоря, не могу выразить их словами.       Я не могу объяснить, как сильно я дорожу тобой, твоим теплом, твоей компанией, твоей улыбкой, твоим смехом, твоим сердцем; все это мне дорого, больше, чем я когда-либо думала, что это возможно. У меня такое чувство, что я, возможно, никогда не научусь должным образом нести тебе свою душу. Что я, возможно, никогда не научусь отвечать взаимностью на твою доброту. Потому что ты, и только ты, Энид, покорила мое сердце и душу. Ты яркий объект моей привязанности и моего желания, ты заманила меня в ловушку, и я не могу освободиться. Я не хочу освобождаться.       Я оставила тебе этот подарок в качестве обещания — такое чувство, что это было так давно, что я сказала тебе, что расскажу все то, чего никогда не говорила, то, что ты поклялась вырвать из меня.       И я верю, что сейчас самое время это сделать.              Я хочу сказать тебе все это. Я люблю тебя, Энид. Я так долго держала себя в неведении, не веря, что заслуживаю такой привязанности к тебе, и теперь я вижу, что была неправа. Каждое воспоминание, которое мы создали, я стала лелеять. Я подарила тебе это не только потому, что верю, что ты этого заслуживаешь, но и потому, что хочу продолжать хранить с тобой теплые воспоминания. Если ты мне позволишь. С любовью, Уэнсдей.

—

      Энид знала, что слезы не прекратятся с того момента, как они появились. Она смотрела, как слова, написанные чернилами, изменяются и изгибаются, когда бумага пропитывается солью, капающей из ее глаз. Она не потрудилась обернуться, когда услышала тяжелый звук приближающихся ботинок Уэнсдей сзади.       Она не могла говорить, не могла пошевелиться.       Она ничего не могла сделать, кроме как плакать и трястись, желая, чтобы Уэнсдей сократила расстояние между ними.       А потом она это сделала.       Ее шаги были тихими, но ощущение, как ее пальцы скользят по руке Энид, заставило ее разжать судорожную хватку и обнять холодную руку, которая схватила ее.       — Прости, — прошептала она, — Я не хотела заставлять тебя плакать.       Энид подняла взгляд и покачала головой, — Это слезы счастья.       Уэнсдей шумно выдохнула через нос и провела свободной рукой по щеке Энид, вытирая падающие капли.       — Слезы счастья, — тихо сказала она, — Как запутанно.       Энид влажно рассмеялась, удерживая руку Уэнсдей на месте и утыкаясь носом в ее ладонь, — Похоже, ты меня опередила.       Уэнсдей имела наглость выглядеть смущенной. Энид снова рассмеялась, недоверчиво качая головой.       — Для такого умного человека ты иногда можешь быть настоящим идиотом, — сказала она со всей нежностью, какая только есть на свете.       Прежде чем Уэнсдей смогла ответить, Энид поспешно заставила замолчать любую перепалку нежным целомудренным поцелуем в губы. Они были такими мягкими, как она себе представляла, теплыми и гладкими, неуверенными и немного неловкими.       И когда она отстранилась, повисла тишина, пока она смотрела, как осознание пересекает черты Уэнсдей и ее глаза расширяются.       — Это было ... Ты хочешь сказать, что ты...       — Да, — быстро сказала она, — Я действительно всегда хотела. На самом деле причина, по которой Йоко преследовала меня весь день, заключается в том, что она добивалась от меня признания.       Уэнсдей моргнула, и Энид продолжила, густой румянец не сходил с ее лица, — Я планировала сделать это сегодня, когда мы закончим занятия. Я подумала, что приятная прогулка по лесу придаст мне достаточно смелости, чтобы действительно пригласить тебя на свидание, — она усмехнулась, положив руки на талию Уэнсдей, — Но, как оказалось, тебе пришла в голову та же идея, — она наклонилась ближе, — И не думай, что я забыла обо всем этом итальянском, — сказала она, наблюдая, как Среда отворачивает голову и краснеет, — Ты не собираешься сказать мне, что это значит?       Уэнсдей проворчала, — Ты уже знаешь, не так ли?       — Я почти уверена, — сказала она, — Но я хочу услышать это от тебя.       Уэнсдей встретилась с ней взглядом, — И что ты хочешь, чтобы я сказала?       Энид сглотнула, — Что угодно.       Уэнсдей уставилась на нее, размышляя, стоит ли ей поддаваться на уловки этой глупой волчицы, но она, по сути, дала ей обещание. Аддамс никогда не нарушает обещаний. — Voglio baciarti finché le tue labbra non diventeranno l'aria che respiro, — сказала она, наблюдая, как расширились зрачки Энид, а ее кожа почему-то приобрела более глубокий оттенок.       Оборотень открыто уставилась на меня, — Что ты сказала?       — Я хочу поцеловать тебя, — сказала она, с удовлетворением наблюдая, как у Энид перехватило дыхание, — Пока твои губы не станут воздухом, которым я дышу.       Энид улыбнулась, — Я могу это устроить для тебя.       Уэнсдей улыбнулась в ответ, — Я уверена, что ты сможешь.