Никто. I часть

      Осень тянется к кульминации. Город покрыт позолотой, и Виолетта может насладиться этим сполна: после занятий она свободна, как пенсионерка или ребёнок. Она ещё не продала по заниженной цене свой трудовой стаж. Правда, внешнее приедается быстро, и Виолетта возвращается к музыке. Иногда она приходит в консерваторию рано и заставляет всех, кто окажется рядом с классом, слушать сложную полифонию.       Кроме того, что Виолетта ещё не нашла новую работу и живёт на давние сбережения, только одно происходит иначе — не как было бы правильно.       Елена Александровна ушла на больничный.       Её не было уже на следующий день после того, как она принесла в консерваторию коньяк.       Кто-то говорит, что она простудилась. Сейчас осень, все простужаются. Кому-то известно: сломала ногу. Кто-то предполагает, что у Елены Александровны рак и на работу она больше не выйдет.       Может быть, у неё грипп, ковид, шизофрения или синдром Крейтцфельдта-Якоба.       Виолетта мало смыслит в медицине, но её пугают эти болезни.       Елена Александровна прислала список задач, которые нужно выполнить к её возвращению. Задавать личные вопросы уместно не было. До сих пор ей писать — неуместно! Рассматривая фото Елены Александровны, Виолетта представляет гроб и гору цветов, потому что музыкантам всегда дарят обрезанные умирающие цветы: так положено.       Виолетта так увлекается домыслами, что заболевает сама. От приступов головокружения ей трудно ходить, и потому она особенно усердна за инструментом. Медленно, но верно она присваивает одно исполнение за другим, и в некоторых вещах уже превзошла многих известных пианистов.       Когда-нибудь Елена Александровна скажет, что её техника стала лучше.       Этим комплиментом, конечно, она ограничится. Планки, которую она задрала до небес, не достать никому из студентов. Никому из людей с их вечным, страшным недостатком времени, физической и интеллектуальной слабостью — не достать.       Е. А. Гассион требует невозможного. Того, чего ей самой бы не удалось. Ей нужен идеал, — а пока у неё есть только разрушенные иллюзии.       Виолетта старается, чтобы приблизиться к этому невозможному идеалу как никто.       С однокурсниками её разделяет не только пропасть в десять лет. Елена не могла не заметить. По утрам, после чашки кофе, Виолетта играет Баха. Это её обязательный утренний ритуал. Она пытается играть Баха в манере Елены, чья гениальность спрятана в стенах музыкальных классов, по памяти, потому что в интернете ни одной записи не нашла.       Иногда она забывает про кофе.       Что случилось с Еленой: инсульт или клещевой энцефалит? Что, если её супруг, как родители Виолетты, страдает от алкогольной зависимости и не брезгует рукоприкладством?       Мать Виолетты всегда находила таких мужчин. Затем непременно рожала. Может ли Елена, в её возрасте, забеременеть и родить?       Виолетта играет Баха. После — Бетховена (в его трудах Елена допускает экспрессию, которую Виолетта понимает не до конца). Она вспоминает всё, что ей знакомо по долгим часам за пианино.       Елена сказала бы: «Не тем занимаетесь».       Проводя за инструментом очередной вечер, Виолетта отмечает, что в мыслях перестала называть своего профессора по отчеству. Раньше это правило она соблюдала строго.       В том ли дело, что недавно (перед тем, как исчезнуть!) Елена Александровна лежала на её кровати и говорила о тщетности бытия? В том ли дело, что Виолетта видела её пьяной? В том ли, что она сама сломала границу, которую не следовало ломать?       Нельзя отрицать: в тот день она стала для Виолетты другим человеком.       Здесь, впрочем, можно убрать слово «другим». Она стала человеком. Обычной женщиной средних лет, в чьей жизни не всё связано с музыкой. Женщиной, с которой случился обычный человеческий кризис.       От размышлений об этом Виолетту отрывает звонок в дверь.       — Я звонила тебе десять раз, — сообщает Лиза.       Вторгаться без приглашения — её манера, на которую Виолетта взяла за правило закрывать глаза. Дурного в этом для двух подруг не должно быть. Дружбы не будет, если настаивать на правилах слишком усердно.       Виолетта, у которой никогда ни с кем дружба не складывалась, старается быть дружелюбной. Таково правило, которое она установила, как только поступила в консерваторию, сама себе: быть дружелюбной со всеми, кто имеет отношение к консерватории и, в общем, к музыке. Ведь неизвестно, какие знакомства пригодятся, а какие помешают ей впереди.       После длинного и увлекательного монолога о том, что произошло у неё за день, Лиза говорит, что в консерваторию вернулась Гассион.       — Ты ничего не знаешь, да? Ты до сих пор ничего не знаешь!       Она без спроса кидает на кровать сумку с нотами и без спроса садится туда сама. Её длинные русые волосы заплетены в две косы, как у девочки. С такой причёской она выглядит моложе. Виолетта вздыхает: придётся стирать покрывало.       — Чего я не знаю?       — У Риты Жуковой был нервный срыв. Её положили в больницу! Она говорит, что бросит учёбу. Что консерваторию видеть больше не может.       Интонация, с которой Лиза говорит это всё, на сочувственную походит мало.       — Кто такая Рита Жукова? — не понимает Виолетта.       — Второкурсница. Тоже учится у Гассион. У твоей же!..       — Я не могу знать всех её учеников.       — Гассион себя превзошла: довести студентку в первом семестре…       — С чего ты взяла, что её довела Гассион? Мало ли, какие у человека проблемы!       — Не я взяла, Виолетта; так Рита сама сказала; а Гассион, это слышала моя подруга Вика, лишь заявила, что в её классе не место людям с тонкой душевной организацией, что это естественный отбор и что не всем подходит профессия музыканта. Она сказала, что ничего не может с этим поделать, и сказала совершенно издевательски. Знаешь, тем своим тоном… А хуже всего — что ректор на её стороне! У них была беседа с мамой Риты… Вот он, Виолетта, предмет твоего восхищения! — Лиза замолкает, ожидая ответа, но ответа не следует, и она говорит: — Ещё Гассион о тебе спрашивала. Спрашивала, общаемся ли мы, работаем ли над ариями и всё ли с тобой в порядке. Так гаденько спрашивала… Кажется, она была недовольна, что кто-то, кроме неё, смеет болеть.       То, что Гассион о ней спрашивала, вызывает у Виолетты улыбку.       Печальная история Риты Жуковой не произвела на неё такого впечатления, как на Лизу, ведь в классе Е. А. Гассион действительно не место людям с тонкой душевной организацией, а профессия музыканта в самом деле подходит не всем; но то, что Елена спрашивала о её здоровье, заставляет Виолетту заволноваться.       — Почему она обратилась к тебе? Могла бы мне написать лично.       — Кто её знает? Виолетта, иногда ты меня удивляешь! — с лязганьем, которое кажется очень громким, Лиза расстёгивает «молнию» на сумке и достаёт оттуда сначала папку нот, а затем бутылку дешёвого вина. — Сегодня у меня был такой сложный день, что я умру, если не выпью. Знаешь, что было на хореографии?       Виолетта не знает, но сейчас ей придётся узнать — хотя она предпочла бы узнать ещё что-нибудь о бесчинствах Гассион. Или просто о Гассион: что-нибудь из её биографии.       За вино она Лизе почти благодарна.       Вечер ведёт к прогулке: нужно купить ещё вина. После второго бокала Лизины истории о тяжкой доле колоратурного сопрано делаются вполне увлекательными. Пожалуй, и Лизе становится интереснее слушать рассуждения подруги о музыке! Вино их сближает и веселит, и прогулка затягивается.       Домой Виолетта возвращается в прекрасном расположении духа.       Её ждут коты. Лизу — родители, которые обязательно её отругают: алкоголь у них в семье запрещён.       Когда Виолетте было чуть за двадцать и она приходила домой выпивши, никто этого не замечал.       В парадной она останавливается у почтовых ящиков, чтобы вынуть ворох рекламных бумаг и счёт за электричество. Как всегда — один мусор; но внимание привлекает маленький белый конверт — без надписей, без рисунков.       Здесь чей-то рекламный ход удался. В ожидании лифта Виолетта вскрывает конверт. Внутри оказывается сложенный пополам листок бумаги с мелко напечатанным текстом.       В полутёмной парадной Виолетта видит слабо, сказывается работа при плохом освещении с нотами и учебниками; и всё же, с усилиями, она читает:

«Виолетта!

Мы с Вами взрослые люди, и я считаю возможным сразу перейти к делу.

Я знаю о Вашей нетрадиционной ориентации. И Вы очень нравитесь мне как женщина.

Возможно, для Вас это неприемлемо — тогда притворитесь, что не получали письма. Я предлагаю Вам неформальные противоестественные отношения, противоречащие нормам этики и морали. Если это может Вас заинтересовать, приходите в воскресенье, в семь вечера, по адресу, который я напишу ниже. Если нет — простите мне эту наглость и забудьте. Проблем с моей стороны не последует; как профессионал, я не стану вредить нашей совместной работе. Того же ожидаю от Вас.

С искренней надеждой на Ваш холодный рассудок, Е. Г.»