Никто. I часть

      Работать с инвалидом Виолетта отныне не может, поэтому пишет «по собственному желанию».       То, что случилось в подсобке, осталось там. Желание она не оправдывает (впрочем, между словом упоминает, что это связано с плотным учебным графиком); она даже не получает расчёт, отказавшись работать ещё две недели. — Ты странная, — говорит ей Лиза. — То довольна работой, то вдруг увольняешься. Да если бы я получала такие чаевые!.. С подругами принято делиться тайнами, но о том, что подруга могла бы использовать против неё в случае ссоры, Виолетта предпочитает молчать.       Хотя кое-какие секреты подруге известны. Об этом поздно и, в общем, нет смысла жалеть. — Наше сознание, я имею в виду сознание человека, нестабильно и переменчиво, — уходит она от ответа. И тут же, сменив тему разговора, пускается в рассуждения о дилетантах, которые извращают всё, что только в руки им попадёт, а после ещё и оказываются людьми, уважаемыми на академической сцене. Прервать её, когда она затевает такой монолог, трудно.       Для того она и затеяла такой монолог, чтобы её было трудно прервать.        Назавтра Виолетта рано приходит в консерваторию, чтобы, если повезёт, найти там свободный класс и поиграть на рояле. Консерватория просыпается медленно. До занятий ещё полтора часа, хотя откуда-то уже доносится музыка; и на рояле где-то уже играют. Сначала Виолетта улавливает ритм барочного танца и только потом, прислушавшись, узнаёт четырёхголосье из «Хорошо темперированного клавира». Она останавливается у фортепианного класса. Из известных ей пианистов в схожей манере Баха на рояле исполняют двое: Гленн Гульд и Е. А. Гассион. Её не приглашали, но она заходит. За роялем действительно сидит Елена Александровна. Когда хлопает дверь, музыка замолкает. Будто выключили пианолу, которая издавала этот почти механический звук. Руки Елены Александровны падают на колени. Она поворачивается к Виолетте; её распущенные волосы при этом вздрагивают. Кажется, что до сих пор с распущенными волосами её никто никогда не видел!.. Она всегда носит одну и ту же строгую, аккуратную причёску — словно коллекционная кукла, для игр с причёсками непригодная. Одета она как обычно, в юбку чуть ниже колен и блузу с пуговицами, — только волосы болтаются: рыжие, неожиданно длинные. — Закройте дверь, — велит Елена Александровна. Голос её звучит слабо. Это всё так выбивается из образа, что дверь Виолетта закрывает изнутри, а не снаружи. — Извините. Я услышала, как вы играете… Я уже говорила, что мне особенно нравится, как вы интерпретируете баховский клавир, и… Елена Александровна, у вас всё нормально? Вопрос неуместен и глуп: сейчас Елена Александровна не похожа на человека, у которого всё нормально. — Всё нормально, — отвечает Елена Александровна с лёгкой кривой усмешкой. — У вас — нормально. Развлечётесь. Посмеётесь надо мной. Вы это любите. Здесь ведь готовят клоунов. Клоунов, а не музыкантов. Её речь неловка и замедленна. Как у… пьяной? То, что Елена Александровна Гассион могла бы напиться на рабочем месте, что она вообще на такое способна, вряд ли уложилось бы в голове хоть у кого-нибудь из студентов или коллег. Но сознание переменчиво, а Елена Александровна, без сомнения, нетрезва. Сев у второго рояля, Виолетта пытается возразить: она не собирается ни над кем смеяться. Тем более, над Еленой Александровной. Это неуместно. Она и другим не позволит. — Я знаю, что вы, Виолетта, не будете. Это не в вашем духе. Под словом «вы» я подразумевала большинство тех, кого сегодня увижу… Будто бы я не знаю, что обо мне говорят!.. Стоит только заняться с вами делом, попытаться сделать из вас что-то приличное… Я снова не про вас, Виолетта. Я неточно изъясняюсь. Не принимайте мои слова на свой счёт. — Вы что, Елена Александровна! — Нет, правда: не принимайте. У вас другие недостатки. Вы… не отсюда; вы здесь, помяните моё слово, и не задержитесь. Это не угроза, это мой опыт… Поверьте, здесь через меня прошло очень много людей, и я кое-что во всех вас понимаю… Что же лично до вас… Виолетта! Хотите коньяка? Ситуация, знаете, неприличная, но коньяк — более чем. Неприличность, дикость и неуместность предложения смягчает то, что его автор — Елена Александровна Гассион. Виолетта его принимает, хотя не должна принимать: она должна извиниться, закрыть за собой дверь и поспешить за ключом от свободного класса. Е. А. Гассион достаёт полупустую бутылку и наливает по чуть-чуть в две белые чашки. — Немного. Чтобы это не помешало вам учиться… Выпейте да играйте, — она кивком указывает на рояль. — Вам же есть что мне показать, Виолетта? Разумеется, Виолетте есть что показать. Дома она хорошо постаралась за своим «Октябрём». Вопрос стоит отнести к риторическим; хотя получается у неё, разумеется, плохо. Мало стараться, чтобы получить приятную оценку от Елены Александровны. Даже этот риторический вопрос прозвучал так, будто она хотела сказать что-то вроде: «Играйте сейчас, потому что без алкоголя вашу игру, Виолетта, тяжело слушать». Светает. Коньяк и впрямь оказался хорошим. Елена Александровна заметно пьяна: она ещё ловко попадает по клавишам, сказываются годы и десятилетия тренировок, но речь выдаёт её с головой. — Вы уверены, что хотите сегодня работать? — Виолетте алкоголь лишь слегка развязал язык. — Я не такая уж пьяная. Может, ещё никто ничего не заметит. Вот вы бы заметили? — Елена Александровна, я заметила. — Да вы сами-то… — Елена Александровна встаёт. — Мне нужно умыться. Я умоюсь холодной водой и приду в норму. А вы будете молчать… Ну да, разумеется, будете… Виолетта увязывается за ней. В коридоре всё ещё пусто. Издалека доносится бетховенская «К Элизе»; Елена Александровна язвительно комментирует исполнение такой простой багатели. Вот её сын, к примеру, куда лучше играл это в свои пять. — Ваш сын здесь учится? — поддерживает Виолетта разговор. — Мой сын давно выучился. Он не музыкант. Он полицейский. Его недавно повысили в звании. В уборной Елена Александровна пытается смыть нетрезвость холодной водой, но смывает только косметику, без которой выглядит резко постаревшей и больной. Виолетта обращается к разуму: она советует преподавательнице, которая остаётся преподавательницей, уйти. Ещё не поздно уйти! Сослаться на болезнь. На что угодно сослаться. — Виолетта, Виолетта! Вы не представляете, какой это для меня позор… что я себе устроила… Не представляете! Елена Александровна истерически смеётся. В зеркале над раковиной она видит отклонение от нормы, пока дрожащими руками пытается заплести волосы. — Это не позор. Елена Александровна, я из пьющей семьи. Я видела действительно мерзкие и позорные вещи. Не знаю, чем вы руководствовались, когда решили пить здесь коньяк, и это не моё дело, но вы ещё можете избежать проблем. Идёмте! — Будто вас не обрадуют поправки в моей репутации, Виолетта. — Меня порадует, если вы не станете рисковать. Предположу, что у вас начался какой-нибудь личный кризис; но ведь кризис пройдёт, а последствия никуда не денутся, репутация никуда не денется… Ведь вы понимаете, о чём я? — Не подлизывайтесь, это бесполезно. — Очень мне нужно подлизываться! Вы совсем не слышите, да? Виолетта начинает злиться, и только теперь, будто почувствовав это, — будто получив желаемое, — Елена Александровна с ней соглашается. — Ладно… вы правы. Только не думайте, что вам это когда-нибудь где-нибудь зачтётся… Если вы, конечно, не верите в карму. Я не верю, я христианка. Виолетта, вот вам задание: проводите меня, чтобы я не сделала ничего… ещё более глупого. Скажу, что заболела. Вообще-то я и правда не слишком хорошо себя чувствую. Уже на улице она спрашивает: — У вас там по расписанию что? История музыки? Не опоздайте! — Елена Александровна, я отведу вас домой. — А история?.. — История уже свершилась и теперь может ждать. Тем более, что я уже изучала все эти темы и не узнаю ничего нового. Пропущу. Извините меня за нарушение субординации, Елена Александровна, но вы не в себе. Я отведу вас домой, и не спорьте. — Поспорю: домой не пойду. — Это ещё почему? — Я не от скуки рано пришла, Виолетта. У меня проблемы в семье. Серьёзные, личные. Дома муж, и не только он, и я не хочу их всех видеть… хотя бы до вечера. Вы не беспокойтесь, пожалуйста. Я погуляю по городу. — До вечера погуляете? Может, у вас есть другие родственники? Друзья?.. — Никого нет. — Тогда поедем ко мне. — Ну что вы придумали… — Елена Александровна, в этом состоянии вам не нужно гулять по городу. Просто послушайте: вы не видите себя со стороны. Когда вы протрезвеете, то согласитесь со мной. — А вы, значит, в таких делах опытны!.. — Я умею пить. — Вот именно. Вы из пьющей семьи. На чём поедем? — На первом, что придёт — до метро. — Мне нужно будет выпить ещё. Я терпеть не могу метро. Не помню, когда в последний раз на нём ездила… Давайте вместе, Виолетта! Вы сами уже опозорились — не хуже меня… Вдвоём выпивать — уже не так и позорно, ведь так считают?.. — Так алкоголики считают! Пожалуй, мы можем выпить. Только не здесь, Елена Александровна… Только не здесь. *** В своей единственной комнате Виолетта предлагает Елене Александровне рассказать о проблеме. Коньяк допит. Вместе с тарой выброшена в помойное ведро надежда вернуться сегодня в консерваторию. Теперь и Виолетта ощутимо пьяна. Возможно, ей придётся соврать, что у неё вдруг поднялась температура. — Слово «личное», как я понимаю, не несло должной… смысловой… окраски, — говорит Елена Александровна в своей бессменной, несмотря на заплетающийся голос, манере консерваторской преподавательницы. По-другому она не умеет. — Но вы хотите, чтобы вашу проблему заметили. Иначе бы не стали так демонстративно и провокационно напиваться перед учебным днём. Вам было бы удобнее пойти в кафе, где никто бы вас ни о чём не спрашивал… да в любое место, где вас никто не знает! Елена Александровна лежит на застеленной кровати, сложив руки будто покойница. Стеклянный взгляд приклеился к потолку. С кухни доносится возня — Виолетта заперла там котов. Они возмущены, ведь прежде с ними так жестоко не обращались, но ничего поделать не могут. Ничего не поделать и Виолетте, закрывшейся в квартире с Е. А. Гассион, которой положено быть закрытой в консерватории. Сегодня всё идёт не по правилам. Поэтому Виолетта нарушает правила приличия. — Проницательность — важное качество для музыканта, но, Виолетта, это чересчур. Впрочем… я скажу, если вы так хотите; но… потом мы с вами спишем всё на коньяк. Я редко пью. Алкоголь, тем более такой крепкий, бьёт мне в голову очень сильно. Сейчас, как вы верно заметили, я не в себе… — Всё, что вы скажете, останется в этой комнате. — Виолетта улыбается; она еле сдерживает истерический смех: такой же, какого сама Елена Александровна не сдержала в консерватории. Виолетта обещала не смеяться. — Мой муж… Я рассказывала, как он притащил домой кошку, вы помните? Вечно тащит с улицы разную дрянь… На сей раз притащил любовницу. Девчонку… моложе вас, Виолетта! К слову, она чем-то на вас похожа… Такая же… красивая и лезущая туда, где ей не место. Подождите, мне нужно сосредоточиться… Вчера Георгий привёл её на ночь, а меня попросил переночевать в другой комнате. У него и раньше были любовницы… Он никогда не приводил их домой! Мы делали вид, будто я ни о чём не знаю… — Значит, вы поэтому напились? — Нет. Плевать я хотела на этого старого педофила. Ему Бог судья… Напилась я из-за того, что жизнь проходит. Иллюзии… распадаются. — И вы поняли это сегодня утром? — Я понимаю это заново каждый день. Не новость! Но сегодня… эта вся ситуация… — Ваш муж поступил отвратительно. — Виолетта, меня давно так не унижали. Утром мне пришлось с ней заговорить, а Георгий сказал, что устал закрывать глаза на правду… что в этом нет смысла. И он прав, только… правды теперь для меня слишком много… я ведь сама предпочитала… не замечать!.. И то, что я рассказываю всё это студентке, которая прогуливает из-за меня занятия… Вам не понять, о чём я говорю, Виолетта, потому что вы очень молоды. Вы ещё думаете, хотя в вашем возрасте это уже и неправда, что у вас вся жизнь впереди… — Елена Александровна, я ничего такого не думаю. Я понимаю вас. — В вашем возрасте я, конечно, уже давно закончила консерваторию, но ещё хотела… чтобы меня услышали и заметили. Я была идеалисткой. Сколько вам лет? Тридцать семь? Вот в этом возрасте я и поняла, кто я… и чего мои идеи стоят на самом деле. — Мне не тридцать семь, — Виолетта произносит это и сразу начинает жалеть: не о том речь. — И кто вы? — Никто! Я хотела, чтобы меня услышали, а стала никем. Теперь у меня только иллюзии распадаются. Даже Георгию надоело. «Вы не никто», — фраза, которая подошла бы лучше всего, но что-то подсказывает Виолетте, что Елена Александровна выражается фигурально. «Вы не никто», — крутится у Виолетты на языке, потому что среди музыкантов у Елены Александровны прекрасная репутация. Нужно постараться, чтобы попасть к ней в класс. Вы не никто. У вас всё впереди. Ваши талант и профессионализм заслуживают лучшего. Вы сами — заслуживаете, точно так же, как ваш «педофил» заслуживает скандала и развода. Если вам нужно, вы найдёте нового, приличного мужа, и если вам нужно — найдёте новых, приличных учеников. Все эти фразы приходят на ум и отвергаются как пустые. Елена Александровна не стара, но карьеру, кроме той, что она сделала, ей не сделать. Нужно посочувствовать. Виолетта не склонна к этому, но сейчас перед ней — Елена Александровна, которая за короткое время научилась вызывать в ней необычные чувства. Сквозь неловкую паузу Виолетта пытается протащить свои представления о сочувствии. Елена Александровна, женщина мудрая, поднимается, окидывает взглядом комнату (взгляд задерживается на пианино) и меняет тему. — Если мы обе прогуливаем консерваторию в одном месте и по одной причине… Давайте хотя бы позанимаемся, Виолетта.