Никто. I часть

      У дверей Санкт-Петербургской консерватории улица сразу пытается ослепить студентку первого курса Виолетту Измайлову светом солнца. Виолетта щурится, на долю секунды потеряв зрение, и замедляет шаг. В её голове ещё звучит фуга Баха — вернее, часть фуги, три такта, которые ей только что пришлось повторить сорок раз.       Елена Александровна Гассион не прощает ошибок. Из-за этого она задержала Виолетту на полчаса.       «Я могу опоздать на работу» — пустые слова, если ей верить: такие же, как «я заболела» или «я опоздала на занятие из-за утренних пробок».       — Зачем вы поступили в консерваторию, Виолетта? — спросила она на этот раз, когда Виолетта пришла с небольшим опозданием.       Вопрос ответа не требовал. «Зачем вы поступили в консерваторию?» — её любимый риторический вопрос с намёком на профнепригодность. На Виолетту он действует всякий раз, ведь в свои тридцать лет, после четырёх попыток, Виолетта поступила на платное отделение. Четыре раза Е. А. Гассион, при всех своих институтских регалиях, слушала её игру в составе комиссии и что-то записывала, и четыре раза под её тяжёлым внимательным взглядом Виолетта проваливала экзамен.       — Откуда вы приехали? — спросила Е. А. Гассион на консультации перед экзаменом, и Виолетта, отчего-то уверенная, что говорит с коренной петербурженкой и что коренные петербуржцы терпеть не могут приезжих, растерялась.       Экзамены позади. Виолетта до сих пор не верит своему счастью. Теперь она — ученица Е. А. Гассион. Самой Е. А. Гассион!.. С таким педагогом у неё, молодой тридцатилетней пианистки, прекрасное будущее.       — Есть разные профессии. Например, профессия фрезеровщицы, — сказала однажды Е. А.       Виолетта спешит на автобус. Ради светлого будущего сегодня она опоздает на работу.       — Напомните: кем вы работаете? Официанткой? Хорошая работа. Некоторые успешно развиваются в этом бизнесе, — сказала Е. А. сегодня, прежде чем попрощаться.       Официанткой стать легче, чем фрезеровщицей. Это у Виолетты получилось сразу. После занятий в консерватории её ждёт работа. Сегодня менеджер кафе, должно быть, уже приготовил ей выговор. Всем занятым и порядочным людям известно, что всё своё время музыканты тратят на ерунду. Развлечения — это прекрасно, но делу — время, потехе — час: истина не свежа, но менеджер готов выходить с ней на бис сколько угодно.       Опоздания Виолетта часто оправдывает — перед собою же — тем, что учёба даётся ей тяжело, ведь она не так молода, как другие студенты первого курса, и не так опытна в студенчестве. Когда-то она закончила музыкальный колледж, куда ходила главным образом для того, чтобы как можно дольше не видеть ни пьющих родителей, ни кого-либо из одиннадцати братьев и сестёр, но с тех пор прошло больше десяти лет. Она хороша как пианистка, что бы ни говорила Е. А. Гассион, и плоха в организации времени. К тому же она быстро устаёт.       На этот раз к усталости добавилась боль в ногах. В последний раз высокие каблуки Виолетта надевала в колледж. Ей тогда не нравился её средний рост: в ней не должно быть ничего среднего! Она должна быть выдающейся личностью. Она уже — выдающаяся личность! В юности у неё была прекрасная фигура, которую она подчёркивала обувью с высокими каблуками и другими неудобными, но красивыми деталями гардероба.       Иногда внешность беспокоила её сильнее фортепианной игры. Иногда беспокоили другие, не менее важные и серьёзные вещи. Поэтому колледж она закончила — это при своём-то таланте! — не с отличием.       На прошлой неделе Елена Александровна отметила, что у Виолетты красивые туфли; что Виолетта всегда со вкусом одета и в общем хорошо выглядит; с таким лицом и с такими роскошными кудрями («В консерватории следует их прибрать!») можно быть фотомоделью, актрисой (теперь ни к чему и талант!) или вроде того, а инструмент оставить в покое, — да и великий композитор, автор изучаемого опуса, при жизни достаточно пострадал. Вы красивы и вполне молоды, Виолетта. Это удачное сочетание. Вы ещё можете стать домохозяйкой. Музицировать «для себя», в качестве хобби, порой лучше, чем музицировать профессионально.       Всё встаёт на места, когда она садится за рояль и показывает, как нужно играть. Её мастерство сметает недооценённую гениальность Виолетты подчистую.       Своё превосходство делом она утверждает лучше, чем словом. В искусстве слова она не сильна. Вряд ли бы кто назвал её приятной женщиной, — знакомых, способных на это, у Виолетты пока не завелось, — но слова и манеры, стоит ей сесть за рояль, теряют важность.       Автобуса нет, и людей у остановки столпилось порядочно. Вероятность, что Виолетта не опоздает в кафе, упёрлась в ноль. Виолетта вздыхает: и не дождаться, когда спешишь!.. Таково неудобство большого города. Она расстёгивает сумку, чтобы достать телефон и предупредить менеджера, но телефона там не находит.       В смятении она обшаривает карманы — и в сумке, и в пальто, все раза по три. Неужели телефон выпал!.. Или, что хуже, — кто-то вытащил его в гардеробе, пока Виолетта застёгивала пальто? Она не может себе позволить потерять телефон: без него на занятиях будет тяжело, а нового, при своей зарплате и при петербургских коммунальных платежах, она ещё долго не купит… однако вспоминается фортепианный класс; вот она, Виолетта, сидит за роялем; вот Елена Александровна объясняет, что тот должен прозвучать сначала как один, а затем как другой регистр органа; вот Елена Александровна переворачивает ноты — на её тонком, в веснушках, запястье блестят позолоченные часы, и прозрачный лак на ногтях тоже поблёскивает; вот в сумке, где ему и положено быть, звонит телефон, на звонке – allegrо из концерта Телемана. Извинившись, Виолетта кладёт его на крышку рояля… Там он и остался: на крышке. Теперь в этом сомнений нет.       Облегчение дополняет досада. Придётся вернуться — с надеждой, что Елена Александровна ещё не ушла. И что окажется порядочной женщиной.       Едва ли ей, профессору Санкт-Петербургской консерватории, интересна сумма, за которую она могла бы продать смартфон Виолетты, и едва ли он мог бы ей понадобиться для чего-то ещё, но Виолетта привыкла учитывать всё хоть сколько-нибудь возможное. Впрочем, было бы лучше, — Виолетта надеется на это в глубине души, — если бы класс оказался заперт, а телефон подождал до завтра. Она бы зашла с утра. Елену Александровну как будто ничего, кроме музыки, не интересует; к тому же консерватории не нужно проблем — воровок там держать бы не стали.       Вместе с этим Виолетта слишком дорожит имуществом, чтобы оставлять его где попало, а консерватория — это абсолютное «где попало», когда речь идёт об имуществе Виолетты.       Она ещё не привыкла к консерватории, и особым духом, и своей исторической ценностью консерватория каждый раз вызывает у неё трепет. Здесь, внутри, неловко даже стучать каблуками по полу в пустом коридоре, создавая неуместный, негармоничный шум и не попадая в ритм медных духовых, которые репетируют где-то рядом.       Гармонии нет и в том, чтобы не по расписанию вторгнуться в класс, где, вдобавок, идёт занятие. Внутри солнечный свет приглушают шторы. Над роялем скрючился паренёк, которого Виолетта, кажется, пару раз видела в коридорах. Теперь он играет сонату Гайдна, ми-бемоль мажор, номер сорок девять. Елена Александровна Гассион слушает, поджав губы. На Виолетту она отвлекается с задержкой и просит паренька продолжать, а сама подходит к столу и достаёт из ящика виолеттину ценность.       — Нужно быть внимательнее, Виолетта. Вы же хотите стать музыкантом? Для нас внимательность — прежде всего, — говорит она.       Голос у неё низкий и тихий, но кажется, будто она способна перекрыть им рояль.       — Спасибо.       Виолетта забирает телефон. Негоже об этом думать, но мысль не выгнать из головы: если бы пришлось отнимать его силой, она бы без труда справилась. Елена Александровна худощава и хрупка сложением. Виолетта бы справилась так легко, что стыдно представить! Но о драке, конечно же, речи не идёт и не пойдёт никогда; какая чушь, в самом деле!.. Елена Александровна побеждает одним взглядом, одним выражением лица с тонкими, немного резкими чертами; её волосы блестят на солнце, которое пробивается в щель между шторой и рамой. Без краски они, возможно, уже седые, Елена Александровна заметно немолода, — вот только представить её седой нельзя. Ей слишком идёт этот оттенок рыжего.       Паренёк разражается потоком гайдновских украшений. Здесь Елена Александровна его останавливает:       — Что вы делаете! Это Шопен, чистейший Шопен!.. Виолетта, подождите. Вы можете задержаться?       — Могу, — врёт Виолетта.       Она и сама бы не объяснила, почему и для чего соврала.       — Тогда покажите, пожалуйста, Сергею, как это играть. Я для него не авторитет, он у меня гордый; так пусть пример ему подаст первокурсница.       — Но вы говорили, что в этой сонате у меня…       Дирижёрским жестом Елена Александровна велит замолчать.       — Идите сюда. Ну же, Серёжа, уступите.       Серёжа уступает и оказывается на две головы выше Елены Александровны. Виолетта садится за рояль. К нотам, открытым перед ней на последней странице, не прикасается: будет играть наизусть. Первокурсница, виртуозно играющая наизусть, выглядит эффектно, с этим не поспорит даже Елена Александровна, — хотя внешне Виолетта больше напоминает преподавателя или давно сложившуюся пианистку, чем первокурсницу.       Она начинает играть, стараясь превосходить в этом Серёжу. За инструментом она всегда старается кого-то превосходить.       — Смотрите на её руки, — говорит Елена Александровна. — Вы слышите, что теперь музыка похожа на музыку, которую написал Гайдн? Вы понимаете, что именно таким и был его замысел? Не кивайте, не врите: не понимаете!.. Разве Виолетта играет как вы?              Когда Виолетта заканчивает, она благодарит и желает хорошего дня.       — Только проверьте: больше ничего не забыли?