I. Глава 2
9 января 2025 г., 17:50
Вечером Лиза, будущая оперная певица Елизавета Романова, советует Виолетте поберечь нервы.
— Гассион так и станет цепляться к тебе без конца, если ты продолжишь так на неё реагировать. Я говорю тебе: будет хуже! У меня есть друзья-пианисты. В прошлом году даже встречалась с её учеником. Я знаю, о чём говорю. Гассион — садистка, энергетический вампир и просто старая сука.
— Энергетический вампир? — Виолетта усмехается: со слухами вокруг Е. А. Гассион она знакома.
— Самый настоящий и самый типичный! Вот я недавно читала статью…
— Поменьше бы тебе ерунду читать, Лиза.
— Отчего ерунду? Энергетический вампиризм существует. Вспомни: ты сама говорила, что тебя выматывает общение с Гассион. Что с ней тяжело…
— Я говорила, что она много требует, и поэтому я устаю.
В своей петербургской квартире, доставшейся ей в наследство от отца, Виолетта вольна делать всё что угодно, но сейчас, при Лизе, она не может заняться важным — работой над фугой Баха. Уже поздно — вот-вот закон запретит шуметь. Она вынимает из сумки папку, а из папки — ноты, потрёпанные, кое-где порванные, вдоль и поперёк исчерканные пометками: здесь редактор ошибся, тут про смену лада бы не забыть.
Многие записи сделаны рукой Е. А. Гассион, её мелким каллиграфическим почерком.
— Педагог должен много требовать, — говорит Виолетта. — Я плачу не за похвалу. Елена Александровна — хороший, грамотный педагог, нам обеим есть чему у неё поучиться.
Лиза не соглашается. Много требуют все педагоги, от которых этого, в свою очередь, требует образовательный стандарт. С особым цинизмом требованиями они завалили её саму, вокалистку, будущую солистку Мариинского театра, чьё дело — петь, а не учить гармонию или историю России; но Гассион, о которой за три года она достаточно наслушалась, груба, завистлива и высокомерна. Гассион ненавидит студентов. На должности её держит тщеславие.
Известно, что студенты для Гассион — материал, который, если он не поддаётся ей по всем правилам, можно выбросить на помойку. Разбрасываться чужим имуществом Гассион не имеет права, но может втоптать каблуками в пол, после чего непременно поднять и отряхнуть, чтобы никто не узнал о её профессиональных слабостях. Не знает, правда, о них только слепой: вероятно, руководство консерватории слепо.
У преподавателя общего фортепиано таких слабостей нет, хотя ему, по мнению Виолетты, с вокалистами приходится ой как трудно.
«Свобода» — неподходящее слово, однако его приятно использовать. В жизни Виолетты свободы нет. Её отмёл единственный, но грандиозный талант: талант бить по клавишам.
«Не бейте вы так по клавишам, будто комаров давите!» — восклицает Е. А. Гассион, если Виолетта потворствует таланту не к месту, и та берёт себя в руки. Виолетта — материал, который поддаётся воздействию.
Иногда, очевидно, на неё нужно воздействовать в грубой форме.
Лиза говорит, что строгость и грубость — это разные вещи.
— Впрочем… чего от неё ждать? Знаешь, о ней рассказывают… Например, как когда-то она вышла за француза и уехала, но там, в Париже, её выставили из их консы за профнепригодность. За ненормальное поведение! Даже французы — выставили, а наши всё стерпят, лишь бы документы были красивые, дипломы, списки лауреатов… Репутация!.. Кажется, у неё муж богатый и поэтому им удалось всё замять, но ещё говорят, что…
— Ладно. Я поняла. Ты собрала все сплетни.
— Сплетни возникают не просто так!
Лиза воздействию поддаётся плохо; приёмам же фортепианной техники она не поддаётся совсем.
У Виолетты есть талант. У Лизы — её голос, редкое колоратурное сопрано.
Виолетта еле сдала вступительный экзамен по сольфеджио, а певческого голоса не имеет.
Е. А. Гассион говорит, что вокалисты — пустоголовые бездельники. Сдержанная улыбка Виолетты говорит, что Виолетта уже работала с вокалистами, но не достигла положения Е. А. Гассион, чтобы выражаться как есть.
— Сколько вообще-то можно? — говорит Лиза. — Ты уже зациклилась на этой козе. Это ненормально, Виолетта. Мы только о ней и говорим, одно и то же, снова и снова.
— Вовсе не только, — смущается Виолетта.
— Да ты сводишь к ней любой разговор. Будь она не такой старой и не такой стрёмной, я бы подумала, что ты в неё влюбилась.
— Это ещё что за идея!..
— Ну ты же у нас… нетрадиционная.
— Что с того? На такие фантазии у меня ни времени нет, ни желания. Меня интересует музыка, и Елена Александровна имеет к ней самое прямое отношение. К ней и к моей специальности.
Незаметно для себя Виолетта, пока говорила, сложила нотный лист в маленький плотный свёрток. Теперь, так же бессознательно, она впивается в него пальцами и пытается разорвать. Лиза в гостях засиделась. Пора бы честь знать! Вообще-то уйти ей стоило уже после того, как они закончили репетировать. В конце концов, скоро её будут искать родители. Сначала они позвонят Виолетте — и окажется, что их негодница-дочь снова выключила телефон, специально для того, чтобы люди, героически потратившие на неё двадцать один год, умерли от разрыва сердца. За эту диверсию дочь приговаривается к расстрелу. Виолетта выскажет Лизе слегка завистливое «Они за тебя волнуются!», ведь за неё родители в таких случаях не волновались, а та ответит, что со стороны удобно судить, но попробуй пожить с такими тиранами.
Виолетте тиранов не попадалось. Ни мать, ни отец её ни разу не опускались до того, чтобы пасти, как овец, кого-нибудь из двенадцати своих деточек.
До того, чтобы опекать старшую дочь, они не опускались тем более. Взрослой Виолетта стала рано: то ли когда родился первый брат, то ли когда у отчима случился первый приступ белой горячки.
Родители Лизы не проводят лишних сравнений. В единственной дочери они видят не овцу, а юную и со всех сторон привлекательную особь человека, которую может быть интересно выкрасть, изнасиловать и убить. Но пока телефон молчит, отправлять её к ним невежливо. Виолетта и Лиза — подруги. Виолетта сама повесила на Лизу этот ярлык.
Иных друзей Виолетта не завела — да и с Лизой подружилась случайно, главным образом из-за страсти Лизы поговорить.
Лиза подхватывает с пола кота Амадея, и тот сворачивается у неё на коленях, позволяя ей зарываться ярко-фиолетовыми ногтями в густую рыжую шерсть. Цвет и длина ногтей бросаются в глаза прежде, чем прочее в облике Лизы: её можно причислить к тем в общем-то миловидным девушкам, которых трудно запомнить в лицо и которых иногда с кем-то путают.
Виолетта запомнила её лицо с третьей встречи.
Чтобы не портить отношения и не говорить о Е. А. Гассион, то есть не провоцировать возмутительных домыслов на свой счёт, Виолетта заводит разговор на другую скользкую тему: об опере. В конце концов телефонный звонок — звонок, но не чувство такта — заставляет Лизу уйти, они даже не успевают обсудить новую постановку «Риголетто» в Михайловском, и Виолетта, которой теперь никогда не звонят родственники, остаётся одна.
Ремарки Е. А. Гассион на нотном листе притягивают взгляд как нечто неуместное и непристойное. Виолетта разглаживает бумагу, с которой была неосторожна.
***
Замученный к концу дня рояль покорно поёт под пальцами Е. А. Гассион. Перед её авторитетом он не показывает, что устал. Она сама — не показывает: осанка её безупречна, словно в неё вогнан металлический каркас, а руки так же ловки, как обычно. Виолетта не назвала бы её красавицей, но, пока она восседает на своём троне, от неё не отвести взгляд. — Этот переход, который я вам отметила. Его нужно сделать мягко, piu pianо и без грязи. Вот так, как я вам показываю. Вы понимаете, Виолетта? Вы здесь теряетесь. Это никуда не годится, — немного сбивчиво, чем всё-таки выдаёт усталость, поясняет она. Минуту назад то же самое играла Виолетта — и правда терялась в некоторых местах. Елена Александровна не теряется. Не в её правилах теряться. — Теперь вы. Только, я вас прошу, не гоните. Они меняются местами. Трон тут же становится обычной скрипучей банкеткой. Стоя у рояля, Елена Александровна наблюдает за Виолеттой, и на сложном моменте Виолетта — что хуже некуда, настоящая катастрофа! — теряется. Ей не сыграть как Елена Александровна. Ей ни за что не стать таким профессионалом. Даже не приблизиться! Для этого нужно быть гением. Елена Александровна — гений. Виолетта, хотя и талантлива, перед ней –бездарность, каких полно. Вердикт читается в каждом слове и жесте. Витает в воздухе. — Дело в том, что я неважно себя чувствую, — зачем-то оправдывается Виолетта. В её защиту можно сказать, что не начать оправдываться перед Еленой Александровной почти невозможно: она располагает к тому манерами, голосом, жестами, выражением лица, даже взглядом. — Вы и правда плохо выглядите, — говорит она вдруг. — Болеете или устали? — Всё в порядке, я сейчас соберусь… — Мне вас отпустить? — Да я просто… — Я могу вас отпустить, Виолетта. У вас ведь больше нет сегодня занятий? Виолетта, я вижу, что вы где-то не здесь. Вы не слышите, что я вам говорю. Не знаю, в чём дело, но мы сейчас сидим здесь без смысла. — Нет-нет, это незачем! Извините. Я сейчас сыграю нормально, только начну эту страницу заново. Виолетта начинает заново. Елена Александровна задаёт вопрос, но Виолетта слишком усердна в попытках сконцентрироваться, чтобы расслышать. — Послушайте, — бесцеремонно, но с необычной для себя мягкостью прерывает её попытки Елена Александровна. — Занятие правда можно перенести. Я не хочу тратить своё и ваше время без пользы. Идите домой, отдохните. Посмотрите фильм. Завтра воскресенье — постарайтесь хорошо выспаться. Придёте ко мне послезавтра. — Разве у вас послезавтра не выходной? — У музыканта, Виолетта, нет выходных. До скольки у вас занятия? — До трёх. — Хорошо. Я подойду к трём, и мы позанимаемся. Напишу, в каком кабинете. Виолетта не возражает. Елене Александровне тяжело возражать, — а у неё и впрямь разболелась голова, и мысли путаются, и ноты перед глазами. На прощание Елена Александровна делает ещё несколько пометок в нотах. Больной музыкант — всё равно музыкант; а уж Виолетте, в её-то возрасте, нельзя тратить много времени на болезнь или отдых. До послезавтра Виолетта должна исправить все ошибки. Может быть, скоро она исполнит эту композицию на концерте. Если не заболеет и не уйдёт домой.
