Сильнейший (проблемы доверия. Годжо/ОЖП)
5 сентября 2023 г., 10:27
Годжо Сатору — Сильнейший.
Ребёнок, которого коснулись нежные руки чего-то свыше, принося в этот мир непостижимое божественное, заключённое в хрупкую человеческую оболочку. Всегда выше, всегда лучше, всегда сильнее.
Коснуться его — привилегия.
Тот факт, что он убирает свою бесконечность — так естественно, будто бы не был отделён им от мира ранее — греет сердце. Сатору Годжо позволяет прикоснуться к своей божественности, взглянуть ему в глаза, где разливаются океаны. Позволяет быть рядом.
Узэджи складывает руки в замок на своём животе, поудобнее устраиваясь в мягких подушках. Взгляд её блуждал по обнаженной крепкой спине мужчины, пока она со всей вежливостью вслушивались в рассказ.
Вопреки мнению, что Бог должен быть отстранённым, возвышенным, совершенно непонятным человеческому сознанию, Сатору Годжо в быту был… Обычным. Не совсем та характеристика, которую ожидаешь в его сторону. В конце концов он всё ещё оставался Сильнейшим шаманом поколения, да и обладал невероятно эксцентричным характером.
Именно в его эксцентричности Узэджи видела обыденность.
Говорил Сатору много, часто не по делу. Любил дразнить, иногда задевать тонкие струны душевной организации других, порой переступая черту. И хоть за свои слова не извинялся, но всегда незаметно старался искупить свою вину — впихнуть сладкое или какой-нибудь необычный подарок, которого кружит голову. Все обиды испаряются сами собой.
Эти незримые детали грели её сердце.
Замечала его заботу, конечно, она ни сразу.
Сатору всегда так естественно делал такие приятные мелочи — убирал бесконечность, приносил сладкое, сводил между собой людей, которые, как он рассчитывал, должны были подружиться. И никогда никому не говорил о том, сколько хороших, приятных мелочей он вносил в чужие жизни.
Для того, чтобы осознать это, Узэджи приходится немного посидеть, подумать, в тишине и спокойствии. С Сатору Годжо это априори невозможно, у него в груди был бесконечный генератор энергии.
Зато когда он отсутствовал по работе, — довольно часто, — у Узэджи было время на себя. Даже если она и думать забыла об очередной мелочи, сделанной для неё, осознание всегда настигали внезапно.
Иногда сидишь, смотришь в полной темноте ужастик и на каком-нибудь моменте снисходит озарение с внезапным воспоминанием о сегодняшнем утре. О том, как естественным образом на столе появились дорояки.
Конечно, с утра её смутил запах, — очевидно, кто-то на кухне готовил! — но Сатору быстро отвлек её очередным бессмысленным разговором, настойчиво хватая за плечи. В первых между его диалогов, конечно, он требовал поцелуев.
И когда такое озарение приходит, становится на душе приятно. Щёки заливаются краской.
Минус один — Сатору не хочет, чтобы это кто-то видел.
Эта мысль портит сладость внезапного осознания, как яд распространяясь по телу, только чтобы вытеснить приятное тепло леденящим тисками. Сердце всегда так неприятно сжималось от подобных мыслей…
Но не думать об этом она не могла.
Ведь, Ками-сама, она любила этого мужчину…
Взбалмошного, странного, прекрасного, божественного. Такого близкого — протяни руку, проведи пальцами по его спине, обхвати руками его талию — и одновременно такого далёкого… Всё равно что любить луну.
Как-то вдруг стало грустно на душе, тяжело.
— Ты меня слушаешь? — Сатору оборачивается, кидая на неё взгляд.
Солнцезащитные очки скрыли блеск его ярко-голубых глаз, поэтому рассмотреть настоящие эмоции оказалось невозможным. Тем не менее, Сатору не долго делал губы уточкой, быстро потеряв к своему спектаклю интерес.
— Конечно, милый, — отзывается она, едва заметно улыбаясь. — Ты жаловался на Мегуми.
— Он такой холодный! — недовольно забурчал Сатору, тут же отворачиваясь. — Весь из себя ёжик.
От неё не укрылось то, какой любовью наполнился голос мужчины.
То немногое, что он от неё не прятал.
Стало тошно.
Годжо Сатору — Сильнейший. Шаман, на плечах которого лежит судьба целого мира. Он всегда должен быть сильнее, быстрее, умнее, лучше, других, просто потому что так надо. Ведь если не он, то кто?
Он должен быть безупречным.
У него не может быть слабостей.
И как бы она не просила, как бы не умоляла, Сатору никогда не позволит себе рассказать то, что его тревожит. Все его переживания и тревоги навсегда останутся где-то внутри, за рёбрами, увитыми плотью, за непреодолимым барьером бесконечности.
Вот он. Здесь, рядом.
Много говорит, делится с ней какими-то незначительными мыслями и лёгкими, поверхностными переживаниями о том, что ему съесть на завтрак или о том, как грубо ему ответил Мегуми в этот раз. Но при этом он был таким далёким… И расстояние между ними было непреодолимым.
Узэджи, как и все остальные, никогда не сможет достигнуть его.
Сатору никогда не обнажит перед ней душу.
Да что там обнажение! Он никогда не приоткроет эту тяжёлую завесу, даже частично не подпустит к своему внутреннему болоту — тёмному, зловонному и очень, очень глубокому.
Это так больно, — думает Узэджи.
Даже несмотря на то, что они встречаются уже несколько лет, за это время Сатору ни разу не подпустил её ближе. Всё, что так его мучает, остаётся за непреодолимой бесконечностью, только в его голове.
Узэджи знает — он никогда не доверится ей настолько, чтобы показать свою душу.
Никогда.
В этом Узэджи винит себя.
Недостаточно сильна, чтобы облегчить его ношу. Недостаточно дорога, чтобы помочь.
Всегда «недостаточно».
Конечно, она замечала, когда Сатору откровенно был не в настроении. Ей положено, как его девушке. Сатору всегда неуловимо меняется: его лицо заострялось, вечный электровеник в ротовой полости выключился, а окружающее его пространство как будто наполнялось напряжением. Ощутимо это почти физически.
Но даже когда она замечала это, когда он находился дома, ничем помочь себе не позволял. Когда она тянулась к его повязке, пальцы утопали в бесконечности, так никогда и не достигая своей цели. В такие моменты Сатору не позволял заглянуть в свои глаза.
Он сухо извинялся, предпочитая раствориться во тьме другой комнаты. Свет не включал.
Ей оставалось только нервно кусать свои губы, хрустеть пальцами и прожигать несчастную, закрывшуюся дверь, за которой скрылся Сатору. В голове всегда крутились мысли о собственной бесполезности.
Зачем ему такая девушка?
Пользы от неё…
Хах.
Конечно, с утра Сатору делал вид, что ничего не случилось. Или на следующий день. Или через день. Всё зависело от того, насколько плохо ему было.
Когда ему становилось легче — он врывался неудержимым вихрем в их общую квартиру, быстро тараторил очередные, ничего не значащие вещи, да так, что аж голова трещала, и приносил с собой новые сладости.
Узэджи, правда, такие моменты никогда не забывала.
Сатору же… Сатору пытался свести такие случаи к минимуму.
Когда его разрывало от ненависти, когда весь мир погружался в кровавую пелену ярости, он старался скрыться от своих близких. Переночевать в мотеле, съездить на ещё одну ранее необязательную миссию, сорваться на проклятых духах… Всё что угодно, кроме как показать эту сторону дорогим людям.
Никто не был готов увидеть эту его сторону.
А Сатору не был готов их терять.
Только не снова.
Узэджи вздыхает.
— Что-то случилось? — реагирует Сатору.
— Ничего, — отмахивается Узэджи.
В конце концов, если он не доверяет ей настолько, чтобы приоткрыть свою душу, то и она не будет ему настолько доверять… Её проблемы также должны оставаться при ней, нечего взваливать на него вообще всё.
Сатору не глупый.
Поэтому говорит он перестает, спуская темные очки на нос. Смотрит на Узэджи пронзительным взглядом, отлавливая каждую отражающуюся на её лице эмоцию.
Узэджи ёжится, отводя взгляд.
В комнате почти мгновенно повисло напряжение.
— Так что, милая, — Сатору присаживается на край кровати, продолжая пронзать её голубыми глазами. — Поделишься со мной?
— Ничего не случилось, — она закрывает глаза.
… не говорить же, что она размышляет о разрыве этих отношений?
