Бэмби из провинциальной филармонии

Опытный бальный танцор может разблокировать айфон, не доставая его из кармана

      Я смотрел на парней, с которыми мне предстояло работать ближайший месяц, и думал о том, что Серега отлично постарался, когда подбирал себе танцоров в коллектив: все они были, что называется, как на подбор — высокие, ладные, фактурные. Даже деталями внешности чем-то походили друг на друга, как родственники — абсолютная гармония. Кроме одного, но очень явного «но».       Этот парень выделялся на фоне остальных, как белая ворона. Точнее, наоборот, как единственный ворон в стайке похожих друг на друга голубей — смуглый, черноволосый, с непроглядным омутом темных глаз, обрамленных густыми черными ресницами. За этот бархатный олений взгляд я сразу же прозвал его про себя Бэмби.       Но помимо того, что он выглядел самым юным, ничего невинного в нем не было даже на первый взгляд. Исключительно кричаще порочное. Особенно родинка над верхней губой, слева — словно метка, указывавшая, куда бить, чтобы не промахнуться. Или целовать. И то, как он ухмылялся — издевательски криво, одной стороной рта, и родинка взмывала вверх. Если бы я знал, сколько раз, видя эту ухмылку, мне захочется сделать первое, чтобы удержать себя от второго…       А началось все с того, что в один прекрасный день телефон вдруг тренькнул входящим сообщением: кто-то милостиво позволил мне решать самому — притвориться занятым и проигнорировать или все-таки откликнуться. Ни сообщений, ни звонков на тот момент ждать мне было не от кого — на личном фронте в кои-то веки царил полный штиль, а в карьере — вынужденный перерыв в ожидании начала очередного зарубежного контракта.       «Тоха, ты моя единственная надежда!» — написал мне в мессенджере Серый. Почему-то тут же подумалось, что с таких слезных просьб лучших друзей как раз и начинаются неприятности, но проигнорировать сообщение я естественно не мог. Загнав подальше невесть откуда взявшиеся негативные мыслишки, уже через несколько секунд набирал номер Сергея.       — Привет, Тошич, выручай! — сходу затараторил друг.       С Серегой мы были знакомы уже тысячу лет. Вместе поступали на хореографическое отделение в столичный институт культуры и с легкостью набрали высшие баллы на вступительных. Не сговариваясь, сразу стали не только лучшими на курсе и несомненными любимчиками преподавателей, но первыми во всем, что касалось лихих студенческих будней. При этом мы умудрились не только не стать непримиримыми соперниками и не набить друг другу физиономии, а крепко-накрепко сдружились. Красавцы с приметной внешностью, несомненно талантливые на избранном поприще, мы отлично смотрелись на сцене и друг с другом, и с партнерами.       Делить нам, в сущности, было нечего — это как раз и стало залогом той самой непоколебимой мужской дружбы, которую в слезливых мелодрамах обычно с особой жестокостью, если не сказать одержимостью, разрушает женщина. Но к счастью эта напасть нам с Серым не грозила. А все потому, что он менял дам сердца как перчатки, а меня девушки вообще никогда не интересовали. Впрочем, парни такого типажа, как Серёга, тоже были не в моем вкусе.       Вместе мы взрослели, мужали и, чего греха таить, до невозможности хорошели. Вкалывали до седьмого пота у станка в танцзалах и росли в профессиональном плане. А после выпускного экзамена, так сказать, комплектом получили приглашение в труппу одного из лучших столичных театров, чтобы снова потеть на многочасовых репетициях и выступлениях, колесить по стране с гастролями, менять партнеров на сцене и в постели, не замечая, как пролетают дни, месяцы, годы. Влюбляться и расставаться, отмечать очередной успех или заливать горе на маленькой кухне общей съемной квартиры. Чтобы в один прекрасный день стать ведущими танцорами труппы — почти что звёздами, собирающими залы.       А потом Серегиной карьере внезапно настал конец. Ему сломали в драке ногу — осколочный перелом обеих костей правой лодыжки. Этот герой шел вечером один через парк и вступился за девушку, к которой приставали какие-то отморозки. А я, как назло, улизнул на очередное свидание, иначе, будь мы вдвоем, подобного исхода могло не быть. Хулиганов Серега в итоге ценой собственного здоровья отогнал, честь неизвестной красавицы защитил и угодил на месяц в больницу. А еще — влюбился без памяти. И после окончательного и бесповоротного приговора врачей об окончании карьеры танцора решил поменять столичную суету на жизнь рядом с любимой, укатил вслед за ней в ее тихий провинциальный городок, где устроился руководителем танцевального коллектива местной филармонии.       Но, судя по всему, Серега был вполне счастлив сложившимся обстоятельствам — он остался при деле всей своей жизни, еще и вторую половинку обрел. Со временем я тоже уволился из театра и стал мотаться по контрактам туда-сюда-обратно. Мы не потеряли друг друга и на расстоянии, постоянно были на связи, несколько раз они с Лерой приезжали ко мне в столицу погулять и напитаться эмоциями своей первой встречи. Одно было плохо — Лере никак не удавалось забеременеть, хотя Сергей уже вовсю бредил крикливыми отпрысками. И пусть кто-то скажет, что несколько лет неудачных попыток еще не повод нестись в клинику обследоваться, друг поступил на удивление зрело и осознанно. В итоге их с Лерой поставили в очередь на проведение процедуры ЭКО за счет квоты Минздрава — дело же недешевое. И вот как раз сегодня Лере позвонили и сказали, что освободилось «окошко» и можно провести процедуру раньше, но нужно буквально хватать ноги в руки и бежать, иначе придется ждать своей очереди, а на это может уйти не один месяц, если не год.       — А у меня гребаный день города на носу, — продолжал распаляться друг. — И надо, чтоб комар носа не подточил с этим Яблочком!       Оказалось, что недавно избранный мэр городка, прежде чем податься во власть имущие, долгое время служил на флоте и с тех пор нежно и трепетно любит все, что напоминает ему славное мореманское прошлое. И в день города мужская часть ансамбля филармонии должна будет исполнять пресловутое Яблочко. В первую очередь персонально для градоначальника, а уже потом для всех остальных жителей. И очень-очень надо, чтобы комар носа.       В общем, суть слезной просьбы моего лучшего друга состояла в следующем: я, как временно безработный оболтус, подменяю его на месяц в ансамбле, выдрачиваю ребят так, чтобы ночью с кровати можно было поднять и они не лажали, а взамен получаю огромную благодарность в двойном размере (а в перспективе может и в тройном-четверном), Серегину месячную зарплату и их с Лерой квартиру в полное распоряжение.       — Ну да, ну да, — хмыкнул я. От вознаграждения, само собой сразу же отказался. — Цветы поливать, кота кормить…       — Да нет у нас цветов, — успокоил Серега. — А кота мы Леркиной сестре пристроим.       Возражения на тему «у меня же нет ни малейшего опыта руководства» («ты суперпрофи, не звезди мне тут») или «вдруг налажаю, а тебе потом разгребать?» («то же, смотри выше»), категорически не принимались. Тем более, сезон уже был закрыт, перед ансамблем стояла всего одна задача — как следует подготовиться к выступлению. Причем все прочие номера уже отработаны годами и не требуют моей полной вовлеченности, лишь небольшого контроля.       Так я и оказался с небольшой сумкой на старинном железнодорожном вокзале в маленьком городке, где меня встретили по провинциальному крепким рукопожатием. И с провинциальной крутизной отвезли на черной служебной «Волге» сначала по Серегиному адресу бросить вещи, а потом сразу же знакомиться с парнями. Лично сам директор филармонии, словно какую-то важную столичную шишку. На самом деле, я та еще заноза в заднице и возмутитель спокойствия, но далеко не такой важный и столичный. Да и держать себя в рамках приличий я собирался и без всяких там клятвенных обещаний.       И глядя на своих первых и единственных подопечных, я не мог избавиться от мысли: знал ли Серега, что этот темноволосый парень окажется даже слишком в моем вкусе? Если хотя бы заподозрил, попросил бы он друга гея-актива, без проблем нагибавшего любого, кого хотел, подменить себя? А думал ли о том, что любой их этих парней может оказаться в моей постели? И каково будет мне сохранять выдержку и профессионализм? Насчет последнего друг наверняка не сомневался, а все остальное, как говорится, как карта ляжет?       Моего Бэмби звали Дима, но все, буквально все называли его Митей, а директор филармонии и вовсе Митенькой, особенно когда звал зачем-то в свой кабинет. Я решил иначе как Дмитрий к нему не обращаться и по возможности тщательно скрывать возникший ниже пояса интерес. Но вот беда — обращаться пришлось часто. Иронично, язвительно, а временами и неприкрыто грубо. Сжимать кулаки и как можно равнодушнее пялиться на кривую усмешку и кокетливую родинку. И при этом облизывать его взглядом от макушки до пят, воображая себе всякое разнузданное.       Нет, Дима не был плохим танцором, для этого его движения были слишком, вопиюще неправильными и корявыми, так неприкрыто насмехаться над академией мог только тот, кто владел ею на высоком уровне. Природные данные у парня тоже были превосходными, и мой натренированный глаз всем этим фарсом было не обмануть. Но то, как нарочито небрежно он исполнял элементы танца, как издевательски вел себя на репетициях, заставило меня припомнить все те поучительные остроты, которыми щедро кормили нас строгие институтские преподы в ответ на бестолковость и деревянность.       — Дмитрий, а вы неплохо танцуете для эпилептика. Что? Вы не эпилептик? Тогда плохо.       — Ваш танец доставляет мне огромное удовольствие. Правда, танцуете вы отвратительно. Зато очень смешно.       — Знаете ли, Дмитрий, танец — единственный вид искусства, в котором мы сами являемся инструментом. Из вас вышел отвратительно звучащий образчик.       — Без души танцора совершенство техники танца сирота, Дмитрий. В вашем случае несчастная сирота почила, даже не поимев счастья явиться на свет божий.       Полный провал. Девятнадцатилетний мальчишка и я, солидный дядя с нехилым багажом карьеры и жизненного опыта за плечами. В ответ на свои воспитательные потуги я получал всю ту же бесящую ухмылку, нечитаемый взгляд черных глаз и под дружный смех остальных парней дебильно-протяжное:       — Ну, Анто-о-он Па-а-алыч…       В мучениях пробежали две недели, а результат по-прежнему был крайне плачевным. Когда в свободное от репетиций время я прогуливался по городу или совершал пробежку в скверике около дома, несколько раз меня так и подмывало набрать Серегу и спросить напрямую, какого черта он притащил в труппу это очаровательно-возмутительное недоразумение. А главное, почему не выгнал его в три шеи после первых же выкрутасов. Слава богу, Серегин здравый смысл показал себя хотя бы в том, что Дима не участвовал во всех номерах, только в матросском танце, и на других репетициях я мог хоть немного восстановить душевное равновесие.       Но, поразмыслив так и эдак, я решил, что другу в его ситуации точно не до моих профессионально-озабоченных жалоб, да и ответ был вроде как очевиден — в лице директора Ивана Алексеевича Дима имел явно стопудовую протекцию. Он носил исключительно дорогие брендовые шмотки и ездил на тачке, которую его ровесник, живущий в маленьком провинциальном городе, никогда бы не смог купить самостоятельно. Разгадка опять же напрашивалась сама собой — поклонник, не обязательно обеспеченный, но очень щедрый. Любые другие варианты не рассматривались.       Но и я не из тех, кто легко пасует перед трудностями. Словесное унижение нерадивого подопечного продолжалось, поскольку я решил — сначала приду к какому бы то ни было финалу всей этой истории, и только потом выскажу Серому все, что думаю о порученной мне авантюре. И стесняться в выражениях не буду.       А потом привезли костюмы для выступления. Не знаю, кто, во имя Господа, представлял себе, что матросы должны выглядеть именно так, возможно, и сам мэр, но узкие в бедрах черные брюки-клеш с игривой шнуровкой на заднице и свободные блузы из тонкого трикотажа в полоску с глубокими вырезами а-ля фривольная тельняшка были уже за гранью. После первой примерки я наотрез запретил парням появляться в этом на репетициях под предлогом сохранности презентабельности вида, но вот беда, директор тут же изъявил желание лицезреть почти что генеральный прогон. То есть во всей красе и по всей форме.       Обычный пыл пришлось поумерить, но отказываться от едких острот и муштры я не стал — репетиция есть репетиция, нужно было показать, чего мы добились совместными усилиями на сегодняшний день. В итоге с парней сошли семь потов, костюмы, видимо, придется сразу же отправлять в стирку, но все были молодцами — Иван Алексеевич довольно улыбался и то и дело кивал головой, потряхивая жиденькими подкрашенными кудрями.       А Дима даже не запыхался, показав, наверное, самое худшее исполнение за две эти гребаные недели. Зараза. Дать бы за такое в табло, но я забил. Решил, что и от повышенного тона, и от скрежетания зубами толку тоже не будет. Будет толк, если я просто наебашусь сегодня до бессознательного состояния и не буду высовывать нос из Серегиной квартиры до следующей репетиции. Или на крайняк сниму себе кого-нибудь. Побыл хорошим мальчиком, и хватит.       Уходя после репетиции, директор снова позвал Митеньку в свой кабинет, но я, как мог, проигнорировал его слащавый тон. Но когда «Митенька», покидая зал последним, зачем-то вдруг скинул блузу, остановился, опустился на колено и до мурашек выразительно глянул на меня своими оленьими глазами, мой взгляд сразу прилип к его оголенному торсу и матово светящейся в полумраке зала спине, спустился к замысловатому перекрестью шнуровки брюк на крепком заду, а потом проводил распрямившуюся фигуру, вальяжно вилявшую тазом, до двери зала… Да пошло оно все к чертям.       Громко хлопнув ни в чем не повинной дверью, через несколько минут я, наконец, оказался в своем, то есть в Серегином, крохотном кабинете. Прислонился лбом к прохладному стеклу узкого окна, чтобы хоть немного унять горячечную дрожь во всем теле, вызванную вселенским разочарованием и злостью на себя самого. Что все идет не по плану, а я ничего не могу с этим сделать. Помогло. Через окно я наблюдал, как в спускавшихся на город сумерках парни покидают здание и расходятся, кто куда. Вскоре мне окончательно полегчало, и я уже вовсю предвкушал, как забудусь сегодня в объятиях пьяного сна.       В этот момент в дверь постучали и, судя по тихому скрипу старых петель, визитер не стал дожидаться от меня разрешения войти. Когда я отвернулся от окна, он уже восседал на уголке старого письменного стола. Дима успел переодеться из блядского костюма в спортивные брюки и майку с широкими проймами и помахивал в воздухе резиновым шлепанцем, висевшем на пальцах правой ноги. Смотрел на меня, склонив набок голову, словно умная черная птица, вот только на лице его снова застыла кривая блядская ухмылка.       — Зачем пожаловали, Дмитрий? — как можно ядовитее спросил я. Не сказать, что не был удивлен наглости парня, но обсуждать с ним что-либо сейчас ни малейшего желания не было. Все могло закончиться печально. И для него, и для меня.       — Я пришел, Антон Па-алыч, чтобы вы уже сделали то, что хотите, — привычно протянув мое отчество, ответил Дима.       Заинтригованный до глубины души, я подошел ближе. Для того, чтобы оказаться практически к нему вплотную, в кабинетной тесноте понадобился всего один шаг.       — И что же, по-вашему, я хочу сделать? — снова спросил я, сделав акцент на слове «хочу».       В ответ Дима лишь дурашливо пожал плечами, но так и не смыл с физиономии фирменную ухмылку. А мой взгляд снова приклеился к родинке над вздернутой губой.       — Ну, не знаю, — сказал он. — Въебать. Или выебать.       И произнес это так спокойно и безразлично, словно предлагал подобное ежедневно каждому встречному. Неужели я так предсказуем? Или он настолько отмороженный? А впрочем, плевать.       Рука тут же потянулась к Диминому лицу. Но не ударить. Я не удержался и погладил большим пальцем родинку, на что получил тихий смешок от ее обладателя. А через секунду, притянув к себе за коротко стриженый затылок и вклинившись между гостеприимно разведенных бедер, я уже целовал его горьковато-сладкие губы, пахнувшие чем-то восточно-пряным, — жадно, грубо, ненасытно. Мне ответили с такой же жадностью и ненасытностью. Отлично.       Моя рука тут же забралась под ткань Диминых штанов и легла на возмутительно возбужденный член под туго натянувшимся шелком дорогого белья. Такое уже само по себе фетиш и требует к себе деликатного обращения. В любой другой раз я бы не отказал себе в удовольствии сначала вдоволь насмотреться, а потом снять. Медленно, чувственно, возбуждающе.       Но сейчас было плевать и на это. Сдвинув в сторону ткань, пальцы, наконец, коснулись пылавшей жаром напряженной плоти. Тонкая шелковистая кожа с узорами венок, под ней каменная твердость и вязкая влага предсемени на нежном бархате налившейся головки. Димка уже вовсю тек и больше не думал ржать. Единственными звуками, которые он издавал, наслаждаясь моей торопливой грубой лаской, были нетерпеливые вздохи и жалобный стон. Он ерзал на столе и пытался прильнуть еще сильнее, вжаться в меня, врасти. Впустить в себя. Одной рукой он оперся о столешницу, а другой хотел было залезть под мою футболку, но я быстро пресек его поползновения. Хотелось без прелюдий, жестко и кончить по-быстрому.       Я сдернул Димку со стола и развернул к себе спиной, даже не подумав проверить, заперта ли дверь. Его штаны упали к ступням загорелых ног, следом отправились понтовитые белоснежные брифы. Вынужденная заминка заставила его снова хмыкнуть, а меня только сильнее завестись. Он как фокусник сотворил прямо из воздуха блестящий квадратик и, зажав между пальцами, протянул мне. Резинку я забрал, а сам грубо растолкал его ноги на ширину добротной второй позиции — насколько позволила валявшаяся в ногах одежда. В ответ на новый тихий смешок нагнул к столу левой рукой, надавив между лопатками и заставив улечься на локти, правой скользнул между крепких ягодиц… И чуть не взвыл. Парень, который пришел ко мне за тем, чтобы я взял его прямо здесь, в кабинете на столе, был катастрофически девственно сжат. Как нераскрывшееся, мать его, пятое кольцо. Словно не он только что побывал у своего любовника на возможно чуть большем и лучшем столе. Или более удобном диване, чем та старая пыльная развалюха, что стояла у дальней стены Серегиных скромных владений.       — О чем ты думал, Бэмби? Что я трахну тебя без подготовки? — зло прошипел я Димке на ухо.       — Бэмби? Серьезно? — нервно рассмеялся он в ответ. — А вообще дело твое, не хочешь, как хочешь.       Он поднялся с локтей, но отойти я ему не дал. Наоборот, снова толкнул к столу и прижал к кромке столешницы. Потому что он хотел так, что член прилип к животу, хоть домкратом отодвигай, а яйца чуть ли не звенели. Он, не я, хотя и я неслабо завелся. Но за таким жесткачом не ко мне, детка. Придется продолжить, как начал. И сделать так, чтобы ненавистное мне хмыканье хоть ненадолго сменилось прерывистым дыханием и стонами, грозившими выдать нас обоих с головой. Я прижался к Димкиной упругой заднице, для острастки пару раз толкнулся в нее готовым взорваться пахом и снова обхватил ладонью его жесткий стояк. Другой был готов закрыть ему рот, если вдруг чересчур разойдется, и мягко положил на шею, ощутив под пальцами бешеную пульсацию артерии. Каков, а? Ведь все это внешнее спокойствие и пофигизм были сплошным враньем. Как и его напускная порочность. От этой мысли я сам чуть не поддался желанию хмыкнуть.       Заставить кончить по-быстрому было проще просто. Ритмично двигая рукой по стволу, я сжимал его сильнее, заставляя Димку дрожать и выгибаться, и тут же ослабевал хватку. Ускорялся, срывая задыхавшиеся стоны с его губ, а потом замедлял темп, чтобы тут же снова ускориться. Скользил широко по всей длине и отпускал, чтобы огладить пальцем набухшую головку, пощекотать уздечку или нырнуть вниз к мошонке. Никто не выдержал бы долго, а Димкины сладкие мучения вообще продлились всего ничего. Он толком не успел подстроиться под мой ломаный ритм, зато смог все-таки не заорать слишком громко, когда кончил в мою ладонь. Только напрягся всем телом, как натянутый канат, а потом обмяк, привалившись к моей груди. Горячий, запыхавшийся и мокрый — такой, каким я хотел видеть его на репетициях. И в своей постели. Но здесь и сейчас тоже было неплохо.       Чужой оргазм неожиданно вымотал меня ничуть не меньше, чем сделал бы собственный. В голове образовалась пустота, да и эмоции поулеглись, несмотря на то, что разрядки я не получил. Я мягко оттолкнул Димку, шагнул к дивану и рухнул на продавленное сиденье, сжимая в кулак влажную от спермы ладонь. А мой довольный, раскрасневшийся Бемби по-пигвиньи попятился от стола, натянул белье и штаны, даже не подумав вытереться чем-нибудь. Потом стянул с себя майку и с вернувшейся на законное место ухмылкой протянул ее мне. А сам плюхнулся на свободное место рядом, головой на мои колени, свесив ноги с подлокотника. Поглядел на меня снизу вверх и потерся щекой о мой еще не опавший стояк. Мне захотелось немедленно его придушить — по телу вмиг пробежалась волна возбужденных мурашек и колючего раздражения. Но я снова лишь коснулся пальцем темной точки над его губой и улыбнулся. Кажется, получилось вымученно, потому что Димка как-то слишком тихо и покладисто предложил:       — Поехали ко мне. Я теперь тоже тебе должен кое-что.       Должен, детка, еще как должен. Как минимум, секс. И перестать валять дурака.       — А твой любовник не будет против? — спросил я. Нравоучения на время отставил, для них сейчас не было ни сил, ни желания.       Димкины брови вопросительно взлетели вверх. Надо же, а я думал, его мимический арсенал ограничивается лишь кривыми ухмылками. И одна из них тут же наползла на его лицо, а глаза хитро прищурились.       — Если ты об Алексеиче, то он вообще-то мой дядя, — ответил Димка. Как мне показалось, обиженно. — Мамин брат, двоюродный, поэтому фамилии разные. Мог бы и спросить.       Разговоры о семье и прочий ликбез я решил оставить на потом.       Потом наступило гораздо позже, уже после того, как сначала Димка с ветерком примчал нас в свою уютную однокомнатную квартирку, а потом показал мне на разложенном диване кое-какие из своих хореографических способностей, сполна уплатив касавшуюся секса часть «долга». А я был максимально нетороплив и нежен с ним в его первый раз.       И уже потом-потом я сидел за кухонным столом, завернувшись в простыню, расслабленный и удовлетворенный. Наблюдал, как Димка в одном фартуке на голое тело, суетился рядом, пытаясь сварганить поесть, и лениво цедил вискарь, на две трети разбавленный ледяным грейпфрутовым соком. Необычный коктейль то приятно обжигал нёбо вяжущей терпкостью виски, то обволакивал горьковатой свежестью цитруса. Такой же непредсказуемый и бесшабашный, как мой хозяин, за которым сейчас было любо-дорого наблюдать. Не то, что на репетициях.       Думать не хотелось. Да что там, шевелиться-то особо не хотелось. Хотелось пожрать и снова завалиться в постель, как следует выспаться, потом может быть сходить в душ и обязательно повторить наш секс-марафон еще пару раз. Само собой без фанатизма и в разумных пределах. У нас ведь гребаный матросский танец горит.       Но не вернуться к начатой теме я не мог и все-таки спросил:       — Дим, зачем ты это делаешь?       Димка глянул на меня через плечо, но на этот раз вопроса на его физиономии не было. Прекрасно понял, зараза, о чем я.       — Без семейных историй не получится, — ответил он, попытавшись уйти от разговора.       Но я махнул рукой, типа, валяй, до пятницы я совершенно свободен. Он вздохнул и впервые за все время обошелся без едких ухмылок. Возню с готовкой не прекратил, но рассказ начал.       Димина маман, упоротая бизнесвумен и убежденная холостячка и чайлдфри, однажды привезла из отпуска в очередной экзотической стране помимо ракушек и товаров из дьютифри еще один «сувенир» — беременность. Естественно, незапланированную. Как так вышло, история умалчивает, но…       — Заметно же, какой я? — спросил Димка, ткнув в себя пальцем.       — Ага, экзотичный такой, — я решил поиздеваться. — Как заморская зверушка.       На это мне чуть не прилетело по лбу лопаткой, а словами прилетело:       — Иди ты, Палыч!       Ребенка она решила оставить, точнее, уговорил оставить старший брат, Иван. Но так как маман не собиралась отказываться от привычного образа жизни дольше, чем на девять месяцев, заботы о мальчике после его рождения взяли на себя дядя и его жена, у которых своих детей не было. Дядя мечтал вырастить продолжателя династии и настаивал на хореографической школе. Маман было глубоко все равно, лишь бы чадо находилось под присмотром и не портило ей деловую репутацию. Не спилось и не страхалось. В общем, было пай-мальчиком. И Димка был им, разрываясь между занятиями в обычной школе и танцклассом под постоянным контролем с дядиной стороны. Он окончил на «отлично» оба заведения, а в восемнадцать сбежал в армию. Точнее, думал, что сбежал. Что вот она, свобода, прощай, одиночество. Но деньги и связи маман добрались за ним и туда: год он провел не хуже, чем в каком-нибудь закрытом интернате строгого режима, где шаг влево, шаг вправо — расстрел. А по возвращении дядя сразу же пристроил его к себе под крылышко и под присмотр уже к Сереге.       — Самое обидное, что и Сергей Саныч туда же. Слушать меня не стал, просто терпел, — возмутился Димка.       — Получается, это у тебя такой способ протеста? — спросил я. Вопрос был риторический. Все было понятно и так. — Но ведь можно было наоборот поступить: показать, на что ты способен, примелькаться, пробиться в столицу…       — Да не в танцах дело, Тош. — Мне понравилось, как прозвучало мое имя в такой нежной, мягкой форме. — Меня все равно никуда бы не отпустили. Ни мать, ни дядь Ваня или теть Варя.       Плохо дело. Теперь я не удивлялся тому, что он умудрился остаться девственником к девятнадцати годам. При таком-то тотальном контроле. Бедный мальчишка. Одно дело — нелюбимое занятие, а другое — когда ты не хозяин даже своей собственной жизни и постели. Когда ты вроде как любим и ни в чем не нуждаешься, а любой каприз тут же удовлетворяется. Кроме свободы выбора и самостоятельности.       — А чем бы ты хотел заниматься? — спросил я.       — Вообще все равно. Официант, бариста, дворник. Да хоть грузчик! — ответил Димка с усмешкой.       — Грузчик? — Я чуть не подавился очередным глотком. — Ты себя видел? Нет, терять форму не советую, вернуться потом трудно будет. Сейчас данные у тебя отличные.       — Да-да, пошел я нафиг. Знаю. — Он вроде как пошутил. — Если бы не ты… Ну, сам понимаешь.       — Не за что, Бэмби. Обращайся, пока я тут, — я тоже вроде как пошутил. Он смешно фыркнул, но ничего не сказал.       Если о нас с Димкой узнают, вряд ли мне что-то будет. Если и да, мне как-то параллельно. А ему? В голове сам собой уже наметился план по вызволению принцессы, томящейся в неприступной башне, из лап злобного дракона. Точнее принца. От заботливых родственников.       — Димк, кажется, я знаю, как тебе помочь.       Он снова обернулся и на этот раз даже перестал что-то помешивать-переворачивать на плите. Приготовился слушать, но особой надежды в лице не появилось.       — Примерно через три недели я уезжаю по контракту за границу на полгода. Квартира будет свободна, она оплачена вперед. Сможешь пожить, осмотреться. Попробовать себя, где захочешь. Кстати, могу потом в массовку пристроить, если танцы тебе еще поперек горла не встали. Только, чур, поливать цветы, кормить кота, попойки и оргии не устраивать…       Закончить я не успел, потому что в этот момент чуть не сверзься с табурета на пол. Ураган по имени Бэмби налетел на меня с поистине сокрушительной силой и почти задушил в своих объятиях. А когда отпустил и отстранился, я увидел его счастливую физиономию и светившиеся от восторга глаза. Себя, отражавшегося в его огромных черных радужках. А главное, открытую, широкую, радостную — настоящую — улыбку. Ничего общего с обычными усмешками. Я снова коснулся любимой черной точки над его губой и произнес серьезно и строго:       — Но у меня есть одно условие. Ты прекращаешь свои выкрутасы и готовишься к выступлению, как следует. Идет?       — Да-да-да, тысячу раз да! — выпалил в ответ Димка. — И обещаю не забывать кормить кота.       — Нет у меня кота, — рассмеялся я. — Но если решишь задержаться надолго, можешь завести.