Лабиринты снов

      Эва присела перед ним на колени, наблюдая, как его белый шендит наполняется алой краской. А красивые черты лица постепенно теряли человечность. Она сидела не подле живого человека, а обречённого. Подле живого мертвеца. Подле того, с кем отныне можно будет поговорить, только прибегая к её силам.       Подле того, чья смерть её безжалостно убивала.       И снова её заглушили рыдания. Они подкрались к горлу непрошено, но ожидаемо. Эва всегда плакала. Во все предыдущие разы.       Её сердце рвало чувство вины. Она знала, почему. Но не знала, как это предотвратить. Ничего не могла сделать. Абсолютно. Ощущала себя беспомощным, жалким существом, в чьих руках отсутствовала всякая сила, чтоб что-то изменить.       — Лекарство… оно… я знаю, я нашёл… магия. Не забудьте, я знаю. Она. Магия. Древняя. Она нас спасёт. Она сможет. Она… — едва слышно шептал Ливий. Но что он говорил дальше, как бы Эва ни вслушивалась, она понять не могла. Словно она резко теряла слух. Она слышала лишь то, что всегда. То, что они с ним уже не раз записали. То, что они обсуждали. То, что не раз обговаривали, пытаясь выведать то, что он узнал, прежде чем видение Эвы станет злостной явью.       И, как всегда, её рыдания звучали громче его голоса. Сколько бы она ни убеждала себя, что увиденное возможно предотвратить — или перевести гибель на себя и исполнить видение Ливия, а не своё. Но во сне ей не удавалось заставить свою Ка успокоиться, примириться и нормально расслышать слова Ливия. Просто не могла. Хотя и знала, что наяву он ныне спит за её спиной, закинув большую ладонь ей на талию или на грудь, поддевая бусины сосков огрубевшими пальцами от постоянного письма и изучения текстов в труднодоступных местах, но оттого только более приятными и родными.       Эва это знала, прекрасно понимала… но душе было всё равно. Ей просто было больно.       — Л-ливий, ч-что мне сделать? Ч-что ты знаешь? — вместо ответа: взгляд, который резко лишился каких-либо эмоций. Он потух, как потухает сгоревшая ветка. Жизнь ушла из его тела. Ускользнула прямо из-под рук Эвы. Безжалостно скользнула в небытие.       Ливий, как всегда, заставил смотреть её на свою гибель. Безжалостно вынудил её вновь испытывать горе и вину. Хотя наяву он был самым добрым человеком из всех, кого она знала. Наяву он был лучшим.       А во сне он губил её из ночи в ночь.       Хотя она в отместку в его снах делала то же самое.       Они пытали друг друга.       Эва обхватила его лицо ладонями, заглянув в лишённые жизни глаза. Точно они могли поведать ей своё последнее желание, раскрыть предсмертную волю Ливия. Но они, как всегда, молчали. Не ведали ничего. Только боль бесконечной утраты. Он перешёл в новый мир, его Ка продолжала жить… но Эва знала, что больше не с ней. И это кромсало сердце на куски.       В его глазах не нашлось ничего. Кроме пустоты, что рвалась из его зрачков к ней. Ползла, как змея, по её рукам, медленно приближаясь к шее. Пустота стремилась её задушить. Уничтожить. Изъесть душу изнутри. Оставить её лежать с Ливием вместе. Занять его проклятое место.       — Я не хочу оставлять тебя. Я хочу, чтоб ты жил, — шептала она и припала губами к ещё тёплому, как у живого, лбу. — Я же люблю тебя. Я так тебя люблю… — срывалось истошно между беспорядочными поцелуями с уже мёртвой плотью.       И вдруг эхом, отовсюду, так, как никогда раньше не происходило, пронёсся его голос, словно сами боги заговорили с ней, вещая свою волю его устами. Хотя губы Ливия были мертвецки неподвижны. Но она слышала его. Словно он объявлял ей что-то прямо на ухо.       — Шезму убьют, — и голос вновь затих.

***

      — Шезму! — почти с испугом взвизгнула Эвтида и рывком присела на постели, не в силах отдышаться. Гортань перекрыло, а по горячему лбу катились капли контрастного, истязающего распалённую кожу пота.       — Эпистат! — услышала она сразу после себя судорожный выдох Ливия.       Не осознавая в полной мере смысла ни своих слов, ни Ливия, Эва подняла руки и заправила их в ворох сбившихся прядей своего парика, до того уютно восседавшего на её голове. Но волоски сбились далеко не так сильно, как мысли в её душе. Неожиданное и совсем неправильное продолжение сна показалось глупой игрой разума, выдумкой, а не чем-то, что впрямь случилось. Словно она сама себе выдумала новое событие в своём вечном кошмаре.       Но очень быстро до разума дошло, что она ничего не придумала. В её сне, до того неизменном, произошла перемена. Не в видимом событии, ей ненавистном и пугающем, а в том, что она слышала. С ней будто заговорил кто-то из богов. Боги наконец снизошли и дали хоть какое-то пояснение…       Обернувшись к Ливию, который тоже сидел, и чей торс, покрытый каплями судорожного пота, блестел в свете восходящего солнца алыми всполохами, Эва поправила парик и прильнула к самому дорогому себе человеку, обхватив почти испуганно его твёрдые плечи. Она не знала, как реагировать на откровение во сне. Она растерялась. Исфет, да она почти паниковала.       Нежданная наводка могла быть как благословением, так и предупреждением, что вскоре настанет заветный момент, который либо их спасёт, либо погубит кого-то из них. И вторая возможность пугала её и безжалостно изводила её Ка.       Не заглядывая в его лицо и не наблюдая за реакцией, Эва скомкала ногами простыни и кое-как, пытаясь поделить часть шока напополам с Ливием, перекинула через него ногу и уткнулась носом во влажную шею, отчётливо слыша его сбивчивое и быстрое сердцебиение. Ему тоже было не по себе. И она припоминала, что он тоже что-то вскрикнул, когда проснулся.       Они оба услышали, или он, быть может, увидел, что-то. Что-то, чего ещё не происходило.       Руки любимого лекаря опустились ей на талию и, хватая её с жадностью, прижали к себе. Пальцы дотянулись до выпирающих бёдер и сильно, почти до боли, впились в них, словно хотели проникнуть ей под кожу. Но это было приятно. В этом была поддержка, пересиливающая умственные волнения.       Они ничего не говорили. Даже не перебрасывались шёпотами. Ни о чём не рассуждали. Всё было молча.       Они привыкли каждый день вести долгие беседы, обсуждать возможности спасения друг друга, строить теории… но ныне, когда произошло что-то, им просто требовалась передышка. Новые мысли должны были найти себе местечко среди старых. Они не хотели говорить ничего сгоряча. Им просто требовалась поддержка друг друга. Немая, но сильная.       Задрожав, Эва стянула в кольце рук его торс и легонько впилась зубами во вкусную шею и не отпускала её, пока припадок не отступил. Тогда она нежно провела языком по следам укусов и напоследок осторожно наградила отметины поцелуем.       Но этого и вполовину не хватило, чтоб успокоиться.       Не желая себя сдерживать и не видя возражений от Ливия, она распрямилась, заправила одну руку ему в волосы, а второй сжала плечо и поспешила наградить его губы поцелуем. Вкушая их, как сладкое вино, Эва провела по ним языком и метнулась меж них, награждая дёсны и его язык своим вниманием. Для неё на теле Ливия не существовало запретных зон. Она могла поглощать его всего. Он весь её. А она вся принадлежала ему.       Пока это возможно, она наслаждалась им. Без слов. Только телесным контактом.       И это впрямь помогало упорядочить мысли.       Но всё равно недостаточно.       Ливий, словно узнав, о чём она думает, одной рукой обхватил её затылок, словно некий сладкий плод, а второй утонул в простынях, отделяющих их тела друг от друга. Предчувствуя предстоящее, Эва чуть приподнялась, позволяя ему отвести щекочущие кожу и такие ныне лишние ткани в сторону. Тогда они только мешались.       Возможно, им стоило обговорить увиденное во сне.       Но у неё, поглощённой томным поцелуем с ним, отсутствовали силы ныне говорить. Постепенно мысли возвращались, становились понятными, но им лишь любовь становилась проводником. Чем её больше — тем скорее они обговорят пережитое и что это может означать.       Сладостная истома свернулась клубком между ног, вынуждая агрессивно прижать голову Ливия к себе. Поцелуя становилось мало. Его критически не хватало. И хотя скоро к нему должно было добавиться новое жгущее чувство, но ей хотелось показать парню, как ей этого хотелось. Как ей это было важно в такой момент. Абсолютно расслабиться, привести к умиротворению встревоженный кошмаром или, наоборот, прекрасным сном рассудок. Хотелось, чтоб он чувствовал, насколько они стали за последние недели поисков близки. Но насколько, при этом, им было мало друг друга. Что даже в момент, возможно, судьбоносный, в первую очередь ей хотелось просто слиться с ним в акте любви.       Чуть отстранившись, Эва повела тазом, который больше ничего не отделяло от Ливия, удобнее упёрлась коленками в постель и рефлекторно, предвкушая скорый фонтан чувств, закинула вожделенно голову назад и, одновременно с руками Ливия, что легли ей на ягодицы, опустилась вниз. Но не сразу полностью. Лишь медленно, сильно упираясь руками в плечи парня, медленно заскользила по нему ниже, позволяя своему телу вкушать его медленно, растягивая всячески удовольствие.       И когда она соприкоснулась с его телом, заставляя мышцы внутри себя сжиматься и медленно двигая тазом вперёд-назад, Эвтида прижалась вновь к Ливию ближе, соприкоснувшись нагой грудью с его, прежде чем вдруг толкнула его.       Ей хотелось, чтоб он лежал и наблюдал за ней.       А Ливий и не воспротивился. Впервые с пробуждения направив пристальный взгляд на неё, где искрилось костром удовольствие, он прилёг на локти, чуть покусывая нижнюю распалённую и алеющую губу.       Ощущая жадный взгляд на себе, Эвтида выгнулась в пояснице и заправила руки в свои пряди, желая продемонстрировать, как владела телом. Как ей было уютно на нём. Насколько правильным ей это казалось. Как легко ей было приподниматься и опускаться обратно, используя лишь ноги и извиваясь по-змеиному на нём.       И хотя брови Ливия зависли высоко, а взгляд восторженно скользил по её телу, он вдруг, подавляя стоны, заговорил:       — В моём… моём сне ты умерла, но… но… — он вдруг закатил глаза, не сдержав один протяжный стон, прежде чем продолжил: — потом твой голос отовсюду… — он не договорил, а Эва, скользнув руками вниз по своему взмокшему от пота телу, заинтересованно наклонила голову.       Значит, и впрямь сюжет сна у них обоих изменился. И это что-то означало…       Она подалась вперёд, скользнув ногтями уже по торсу Ливия, но не сводила с него взгляда.       Им и впрямь ничего не мешало обсудить произошедшее во время слияния их тел и душ.       — Ты… ты в моём тоже. Всё то же… — подтвердила она, а Ливий заговорил дальше:       — Ты сказала, что Эпистат погубит.       — А ты, что шезму.       Брови Ливия задумчиво опустились ниже и приблизились к переносице, образовав вертикальную морщинку.       — Так кто же нас убьёт? — поинтересовался он одновременно с тем, как терпение Эвы иссякло, и от хлопнувших, заискрившихся чувств, в её глазах потемнело.       — Хол… хороший вопрос… — отозвалась, запинаясь и путаясь, Эвтида, пока обессиленно ложилась поверх него.

***

      — Тебя нельзя подпускать к Амену, — заключил Ливий, и Эва не стала возражать.       — И нас обоих лучше не подпускать к шезму, — добавила она задумчиво. — Хотя и тебя к Амену нельзя подпускать. Из сна неочевидно, к чему были послания, — продолжала рассуждать Эвтида, пытаясь не заблудиться в этом лабиринте снов, который после новых сведений стал лишь более запутанным и пугающим.       — Мне придётся, милая моя госпожа. Ты это знаешь, — проговорил негромко он и опустил взгляд.       Эва вспыхнула, не желая ничего слышать о том, что он что-то должен. Ливий только по профессии должен был делать всё для спасения жизней, но в его обязательства не входило кружить вокруг фигуры опасного Эпистата. Особенно, после того предупреждения из сна. Ему стоило обходить фигуру грозы всех шезму. Держаться от него как можно дальше.       — Ничего ты не должен! Ливий, давай просто уедем? И пусть оно всё решится без нас? Без наших смертей?! — сгоряча заговорила она и опустилась пред ним на колени. Ноги просто не держали. Не могли выдержать весь вес того, что на них навалилось.       Ливий нахмурил брови, заострил скулы, даже дрогнул губами, но отрицательно стал мотать головой.       — Если за нашу жизнь ответственны ваши египетские боги, неужели ты думаешь, что мы сможем уехать?       — А вдруг сможем?! Это лучше смерти от рук Амена или как там его зовут! — сжав руками его согнутые прямым углом колени, Эва, ощущая, как больно закололо глаза, уткнулась лбом поверх рук.       Ей просто хотелось долгой и счастливой земной жизни с Ливием.       — В наших снах мы что-то знаем. Мы найдём способ, как спасти весь Египет. Неужто мы зря так долго этим занимаемся?       — Тогда мы не знали, откуда исходила опасность! А теперь знаем!       — И поэтому мы будем наготове. Мы сможем, Эва. А Эпистат меня не убьёт, если не сочтёт за черномага. А он не сочтёт, — уверенно под конец отчеканил Ливий.       — А если…       — Его отряд должен прибыть завтра. К тому моменту мы придумаем, как действовать.       Эва хотела ответить, слова кружили на кончике языка, но она не смогла ничего вымолвить. Уверенность Ливия, что у них всё получится, передалась и ей. Для его защиты она была готова на всё.       И раз им угрожали Эпистат и шезму разного рода… придётся первого убрать обязательно, а остальных — если они вдруг станут мельтешить под ногами.       Подняв голову, Эва ему улыбнулась.       Когда приедет Амен, она его убьёт.

***

      Отряд Эпистата показал себя дотошно осторожным — они поселились обособленным поселением, куда даже Ливия, лекаря, пускали без особого энтузиазма. А в их первый выход в Долину Царей Эва упустила свой шанс — сердце отбило трель судорожных ударов, когда неподалёку замельтешила чужеродная фигура, укрытая белым плащом, что скрывал под собой такой же белёсый стан и косматую бесцветную чёлку. И толики не то благоразумия, не то, что скорее, нелепого страха, заставили её лишь украдкой, подрагивая, наблюдать издалека.       Но хотя она не убила Амена, она сочла день успешным и пугающим — хотя Ливия Эпистат не тронул, но в его отряде она разглядела макушки тех, кого не должна была видеть. Реммао, Дия, Реймсс и… Исман. Трое шезму и её лучший друг. В компании Амена.       Эве понадобилась ночь, разбавленная очередным беспокойным сном, чтоб мысли утихли, и она как-то примирилась с мыслью, что ситуация стала ещё хуже, чем ей казалось.       Во сне её и Ливия предупреждали об опасности от Эпистата и от шезму… и ныне их окружили одновременно и Амен, и черномаги. А средь них затесался Исман, который вообще никак не должен был быть связан со всем этим. Ну и что, что на лекаря он обучался… мог проходить практику и вдали от белого, но отнюдь не безопасного облака.       И вообще всё шло слишком плохо.       — Завтра Амен и я едем в храм. Я начинаю кое о чём догадываться, а у него дела, — поведал ей Ливий после очередного бессмысленного дня.       Эва встрепенулась:       — Вы будете там вдвоём?..       — Ну, и другие люди. Мои помощники, его помощники…       — А Исман? Или Реммао с Реймссом? Дия? — настороженно уточнила Эва, на что Ливий пожал плечами.       — Друга твоего я отослал другим заниматься. Про этих шезму я знать не знаю, — отстранился от расспросов парень, и Эва не стала продолжать расспрос. Просто молча подошла и заключила его в крепкие объятия со спины.       Она знала, где завтра точно будет Амен, и ей этого хватило, чтоб запланировать убийство. А если и её учитель где-то рядом будет… если повезёт, она расправится и с ним. Но она не позволит никому из них тронуть Ливия.       — Будь осторожен, — попросила она и лёгким движением откинула прядку с его уха, чтоб оставить на мочке след от нежного поцелуя.

***

      Эва присела перед ним на колени, наблюдая, как его белый шендит наполняется алой краской, а красивые черты лица постепенно теряют все яркие краски, свойственные его лёгкому, прекрасному Ка. Она теряла его, как всегда. Сидела подле живого мертвеца. Подле того, с кем отныне можно будет поговорить, только прибегая к её силам.       Подле того, чья смерть её безжалостно убивала.       И снова её заглушили рыдания. Они подкрались к горлу как всегда. Чётко в срок. Как всегда было. И как будет, если она не помешает.       Её сердце рвало чувство вины. Она знала, почему. И знала, что у неё был шанс ему помочь. Но любая её осечка — и это могло только ускорить гибель Ливия наяву. Она не знала, что будет в будущем. Абсолютно. И оттого, как и до приезда Амена, ощущала себя беспомощным, жалким существом, в чьих руках отсутствовала всякая сила, чтоб что-то изменить.       — Лекарство… оно… я знаю, я нашёл… магия. Не забудьте, я знаю. Она. Магия. Древняя. Она нас спасёт. Она сможет. Она… — едва слышно шептал Ливий. Но Эва даже не пыталась расслышать — бесполезно.       Всё равно, как всегда, её рыдания звучали громче его голоса. Во сне ей не удавалось заставить свою Ка успокоиться, примириться и нормально расслышать слова Ливия. Просто не могла.       Но могла расслышать свои мысли. Могла думать, как поступить дальше.       И могла ужаснуться сильнее прежнего, когда взгляд невольно окинул помещение вокруг. Ливий умирал на полу храма…       Рыдания не помешали вспомнить их диалог перед сном. «Завтра Амен и я едем в храм. Я начинаю кое о чём догадываться, а у него дела», — рассказал ей Ливий, а она, даже не обдумав значения его слов, просто бросилась планировать убийство Эпистата.       Она даже не поняла, что Ливий сообщил ей дату своей смерти. Завтра он узнает то, что должен узнать, но поплатится за это своей жизнью. Если она не придумает, как это предотвратить… но ведь можно пойти в храм вместо Ливия? Может, можно заставить его остаться дома?       Или тогда расправа просто перенесётся на другой день?       Или если она придёт сама, то убьют её?       — Л-ливий, ч-что мне сделать? Ч-что ты знаешь? Ты же знаешь, как этому помешать! Ты уже говорил со мной! Как мне тебя спасти?! — но он уже был мёртв.       Но больше Эва не теряла надежду, что он ответит. Его голос мог донестись отовсюду. Он мог подарить ей новое напутствие. Если завтра день его смерти, он мог этому помешать.       — Не молчи! Что сделать, чтоб помешать тебе умереть?! И себе?! — от ярости, пересиливающей боль, она безжалостно затрясла тело, прежде чем опомнилась и просто, как привыкла, с нежностью прижала его к себе. — Я т-тебя прошу… — она всхлипнула и провела пальцами меж чуть влажных прядок, опавших на его безучастное мёртвое лицо.       И его голос ответил, как во снах в предыдущие дни:       — Шезму убьют, — пронеслось по окрестностям сна, и Эва тотчас разочаровалась: ничего нового. Разве что, возможно, ей всё же стоило заострить внимание не на Эпистате, а на шезму.       — А что ещё?! Они тебя убьют?! Скажи же! — это был крик отчаявшейся души, где огонёк надежды загорался лишь на мгновения, колючими искрами сжигая нутро.       Но в тот раз надежда уже не загорелась.       А голос вдруг продолжил:       — Эпистат погубит. Шезму убьют. Знание останется. За знание они убьют.

***

      — Сегодня ты сидишь дома, — удивительно спокойно заключила Эва, когда проснулась.       Теперь ей всё было понятно. Теперь она понимала, к чему ей всё это снилось. И почему это началось так давно.       Кто ни взял бы над ней и Ливием покровительство, он впрямь хотел их защитить. Пусть и делал это слишком жестоко. Пусть и с недомолвками. Но он всегда ведал будущее по делу. Он давал информацию, когда требовалось. Он не дал ей остаться на учёбе — и она не попала в отряд к Эпистату; он предупредил её о шезму, когда Эпистат с ними должен был приехать — и она не пыталась контактировать с учителем. Пытаясь в первую очередь спасти Ливия, она спасла и себя саму. Боги ей помогли.       — И ты тоже, — отозвался Ливий, медленно приподнявшись на локтях.       — Что тебе сказали во сне?       — Эпистат погубит. Шезму убьют. Знание останется. За знание они убьют.       — В этот раз у нас всё совпало, — кивнула Эва и улыбнулась.       — И что ты предлагаешь сегодня сделать? — Ливий присел и в задумчивости прикусил нижнюю губу.       Эвтида улыбнулась только шире.       — Сначала дождаться, когда Эпистат разберётся с шезму, а они с ним, а потом… найдём то знание, как спасти Египет? — улыбка едва не стала оскалом. Чуть хищным — она оставляла людей на погибель!       Но жизнь своя и Ливия ей была важнее.       — А что потом? — возлюбленный чуть наклонил голову, и его губы, пусть подрагивая, тоже расплылись в улыбке.       — А потом у нас долгая жизнь впереди, разве не так? — она потупила взгляд, якобы смутилась своих рассуждений.       Но долго смущение на лице не продержалось: Ливий, заулыбавшись шире, положил руки ей на плечи и привлёк к себе. Начало своей новой и долгой жизни они скрепили поцелуем. Поцелуем со вкусом слёз — но это были слёзы счастья.