August'31.

      Мультифруктовое лето, скрытое грязными занавесками, сладкие поцелуи, обжигающие кожу пуще солнца, ночные прогулки, пропитанные костром, порезанные пальцы, которые залечивают юрким языком, деревянный пол чердака, ставший свидетелем разбивающихся стёкол, тёмные углы пропитанные клеем, что стекла после собирал в одно целое. Каждый год последний день наполнен холодом, противным предосенним ветром, августовскими ледяными звёздами, горьким алкоголем и пьяными обещаниями. Им просто хорошо вместе, без лишних слов, без лишних движений, всё просто и в конце неприятно колет в сердце.       Тридцатого августа старый пыльный чердак, под дырявой крышей, встречает две души снова, тепло обнимая за плечи. Бутылка коньяка сверкает в редких лучах уже тлеющего в окне заката, жидкость маняще плескается у самого горлышка. Один из пришедших вдруг спотыкается о балку, падая на правое колено, и громко высказывается. Второй смеётся, аккуратно перешагивая деревянный участок бревна. В пакете, заботливо упакованном и прижатом к светлой толстовке, позвякивают два стакана, готовые выполнять свою непосредственную функцию.       — Бин, — подаёт голос Кристофер из тёмного угла чердака. — ты меня видишь, — он заинтересованно выходит на свет, быстро возвращаясь обратно.       — видимо да, — пакет всё ещё бережно обнимает толстовка, пока его хранитель наблюдает комедию. — постели мне плед, — Со показывает пальцем на небольшой кусок менее загрязнённой поверхности, с которого ещё не полностью сошло солнце.       Кристофер достаёт ранее принесённый и упакованный в полиэтилен кусок материала, удобно расстилая между балок. — прошу, — он хлопает по месту рядом с собой, лучезарно улыбаясь глазами, как вежливая собака.        — брось ты уже пакет этот чёртов, из горла разопьем, — зелёный пакет, до той минуты знавший только заботу и любовь, грубо переезжает в руки истинного варвара и отпихивается в сторону, с характерным звоном.       — Чан, — глаза напротив злобно зыркают на все свои возможности, испепеляя неаккуратного друга. — тебе потом за этот раритет глаза в мозг вдавят, осторожнее, — напоминает Со, усаживаясь напротив, и распологая чужое колено между своих раздвинутых. — открывай.       Кристофер тянет из пыли пузатую бутылку, успевшую покрыться грязным серым налетом, со скрипом откручивает крышку и вопрошающе смотрит в чёрные глаза. На чужих зрачках пляшут последние блики солнца, и до того эти глаза любимы, что Чан наклоняет голову назад и вливает в себя большую порцию алкоголя, омывая любовь свою горькими надеждами. Кадык дёргается, пока горло из последних сил протестует, жидкость льётся большими толчками, оставляя половину бутылки в пустоте. Кристофер отстаёт от горлышка, резко выдыхая и морщась. — хорошо-о, — слова уже завязываются на языке в петельку, медленно застревая.       — отдай бутылку, сволочь, — рука тянется к продолговатому горлышку, Со забирает себе оставшийся алкоголь, выставляет перед собой руку в жесте — остальное моё, хоть убей.       И. Пьёт. Жмурится, как кот на ярком солнце, проталкивая в себя невкусное и тёплое, встревающее посередине груди. Алкоголь тяжело проходит через пищевод, согревает, попутно раздражая нежную слизистую оболочку, Чанбин медленно дышит через нос, вливая в себя последние капли коньяка. Бутылку откидывают в сторону, к старым грязным вещам, лицо выражает тонны непонятных эмоций, а чёрные глаза начинают блестеть в естественном свете. Он смотрит на Кристофера из-под темной чёлки, упираясь правой рукой в грязное деревянное покрытие рядом с чужим бедром.       — уже, — лыбится Чан, удовлетворённо разглядывая быстро пьянеющего друга напротив.       — не дождёшься.       — ты так дышишь.., — ладонь ложится на светлую толстовку прямо посередине.       — как, — тихо мямлит Чанбин, наблюдая за рукой.        — тяжело, будто бежал, — пальцы гладят грудную клетку, успокаивая взбудораженные алкоголем эмоции. — последний день, — вздыхает Кристофер, накручивая черный шнурок толстовки на указательный палец.       — Чан,— рычит Со, оживая на глазах. — зачем.       В ответ лишь улыбаются, увлечённо скатывая и раскатывая завязки по пальцам. — кто тебя таким придумал, Бинни, — подушечки отлучаются от занятия, медленно сползая по мягкому материалу вниз.       — каким, — интересуется Чанбин.       — нереальным, — восхищённо выдаёт пьяную правду Кристофер, останавливая руку у кромки толстовки.       Со поднимает края одежды, демонстрируя сладкую кожу цвета жжёного сахара, смотрит вниз быстро втягивая мягкий живот.       — не делай так, — возмущается Чан, поджимая пухлые губы. — выдыхай.       Чанбин слушается, позволяя касаться и целовать тёмные маленькие пятна, рассыпанные по коже. Мягкие губы распространяют щекочущие ощущения по лёгким, Кристофер лезет выше к сердцу, когда его внезапно сверху накрывает подол толстовки, он не противится, обнимая холодноватыми руками чужую тёплую спину.       Солнце целиком сходит, оставляя после себя некрасивые царапины на голубом полотне, звезды неуверенно сыпят по небу, пока город погружается в ночь, затапливая пыльный старый чердак грязной темной краской.       Кристофер удобно укладывается на пледе, чтобы полностью чувствовать горячее бьющееся сердце сквозь кожу и рёбра. Руки замечают большие быстрые мурашки по пояснице от поднявшейся толстовки, поэтому Чан вылезает обратно, натягивая одежду на оголенную спину.       — давай обниму, — предлагает он сгибая ноги в коленях и раздвигая руки в разные стороны в приглашающем жесте.       Чанбин неклюже ползёт в тепло, усаживаясь спиной к горячему телу, и собирает руки на груди, хватаясь за уютный материал, чтоб согреться. Алкоголь отдавал тепло по внутренностям достаточно недолго, и постоянно мерзнущий Со слишком быстро ощутил на себе холодную ночь августа.       Горячие ладони обнимают вздрагивающее от пронизывающей прохлады тело Чанбина, пробираясь под толстовку. Кристоферу жарко, жарко от лета за окном, алкоголя по венам, от мягкого друга в объятьях. Он отдаёт всю свою чрезмерную температуру, чтобы согреть.       Сладкая кожа бледно светится от проснувшейся Луны за окном. Они сидят в черной тишине, согревая друг друга.       — у тебя такая притягательная шея, — вдруг подаёт голос Кристофер, наклоняясь к стучащему пульсу в тёплой венке.       Чанбин задерживает дыхание, сгребая к груди колени, чтобы уткнуться замерзшим носом в тёплые складки толстовки. Слова проходят через него, разливаясь приторным сиропом по мышцам, он смущается, прилипая ещё ближе к чужому животу. — не заставляй краснеть, — бурчит Со, мотая головой.       Кристофер целует участившийся пульс, слизывая согретый сахар с кожи, дует на след, вынуждая Чанбина вздрогнуть. — внутри ты тёплый, Бинни, — мурчит около уха Чан, ластится к щеке, прикусывая хрящик. — могу ли я согреть в тебе свои пальцы, — он хитро щурится, пробираясь к поясу тёмных джинс.       Со раздвигает колени, хватаясь руками за чужие бёдра, — мне будет холодно, — произносит тихо. — и здесь грязно, — добавляет Чанбин.       — первый раз что-ли, — настаивает Чан, расстегивая штаны, проводит по кромке нижнего белья, целуя шею снова, ноги сгибает, полностью захватывая Чанбина в свои объятья. — изумительный, — тихо воет Кристофер, касаясь губами участка рядом с линией челюсти.       Рука касается возбуждения через ткань, Чанбин выдыхает излишки приторности, толкаясь навстречу. — ты хотел ниже.       — терпение, — Чан давит на головку, впитывая через ткань жидкость. — развернись.       Бин послушно разворачивается на коленях, спуская джинсы вниз. — прекрасный, — не унимается Чан, рассматривая большие мягкие бёдра.       Каждое по очереди подвергается расцеловыванию, от чего на коже расцветают голодные красно синеющие летние цветы, собираясь в большие букеты. Чанбин сдавленно стонет, едва удерживаясь на коленях, пока его терзают. Бёдра неприятно щипят, Кристофер не унимается, сцеловывая боль, Со дёргает его за волосы, получая в ответ удар по больному узору.       — Чан, пожалуйста, — ноет Чанбин, поддаваясь вперёд к приятному мокрому языку. Кристофер вылизывает пятна, рисуя по ним влажные полу круги, грубо держит бёдра, сжимая внутреннюю часть пальцами, поднимается выше, ещё мягче, целует головку через материал, оставляя мокрый след. Толстовка длинная, мешает рассматривать сладкие формы, Чан поднимает её выше, стягивая чёрную ткань, возбуждение освобождается от стягивающей тряпки, Со смотрит вниз, улавливая голодные блестящие глаза Кристофера.       — можно, — тихо выдыхает, хватаясь пальцами за чужие волосы.       Чан берёт в руку член, гладит от основания до головки, лижет мягко верх горячим языком , поглядывая из под чёлки на вздрагивающего Чанбина. Подушечками пальцев проводит по чувствительной коже, — сядь удобнее, — предлагает, надавливая на бёдра, усаживает задницей на похолодевший плед. — последний минет, — усмехается Кристофер, касаясь губами сахарной кожи на тазовой косточке под толстовкой. Чанбин вздыхает от недовольства, сжимая от удовольствия плед под своими лодыжками.       Мокрая полость вбирает в себя почти полностью твёрдое возбуждение, с характерным вдохом через нос, язык тепло ложится под низ, распространяя размеренное ощущение по органу. Чанбин резко сталкивает два колена друг с другом, насаживая чужой рот ниже. Пальцы шуршат волосами, перебирая ласково кудрявые чёрные пряди пряной любви. Мысли наполнены стеклянной крошкой, дроблеными в пыль леденцами воспоминаний от прошедших дней лета, медовым наваждением удовольствия и чужим похолодевшим носом чуть ниже горячего сердца, через мешающую толстовку.       — достань из кармана моих штанов смазку, пока я занят, — бурчит Кристофер, поглаживая место ниже уздечки, целует любовь через ткань, согревая лицо о светлый цвет.       Чанбин тянется вниз по напряженой грудной клетке к грубой ткани джинсовых штанов. Тёплый пояс приветливо встречает холодные пальцы, собирая тепло на кончиках, шов кармана отходит впуская внутрь, Со тянет наружу небольшую упаковку, постанывая на особо резких движениях чужой руки.       — согрей, — тихо просит Чанбин, протягивая упаковку. Глаза выталкивают над краешком нижних век прозрачные мысли, заставляя поблескивать особо яркие.       Кристофер удобно распологает тело перед собой, пачкая пальцы в вязкой жидкости, — расслабься, — уточняет, прежде чем толкнуться внутрь. Слышится глухой вдох, Со хватается за чужое плечо, сжимая темный материал верхней одежды.       — пожа–а–алуйста, — Чанбин вздрагивает. — приезжа–а–ай, — тянет буквы, смешивая с ярким ощущением на языке, пока его растягивают, проталкивая пальцы глубже.       Глупая яркая улыбка рассказывает, как будет следующим летом, безмолвно просит не ныть попусту и отдаться длительному яркому удовольствию.       Чанбин полностью переполняется ползущим по венам приторным сиропом, Чан гладит чужое совсем невидимое в темноте бедро, нащупывая мурашки, и входит снова.       — на колени садись, замерз, — просит, вынимая на время пальцы.       Со снова переползает на тёплые колени, соединяясь с горячим, как само лето, телом, обхватывает под кофтой корпус, прижимаясь к чёрной футболке мокрым телом. Чужие пальцы скользят внутрь, раздвигая стенки в стороны, гладят изнутри, проникая глубже.       — ещё, — ноет Чанбин, выгибаясь в спине, выстанывает в ухо — ещё глубже, — подаётся назад, насаживаясь самостоятельно. Округлые бёдра потираются о грубую джинсу, старательно прижимаясь вплотную к нагретому месту. Малиновые губы поочередно пропадают под резвым языком, сообщая чужим глазам, как приятно ощущаются внутри тёплые подушечки.       Кристофер наблюдает за невинным взглядом напротив, разбирая чужую душу на сладкие короткие стоны. Ему чересчур жарко, и хочется раздеться. Перед глазами открывается чужая шея, Со ниже наклоняет голову в сторону, предлагая место для искусства. Язык касается меченой кожи, Чан кусает снова, зализывая неровные линии. Пальцы находят простату, собирая приятное внизу живота, давят, поглаживают, следом резко пропадая.       Чанбин тянется к ширинке чужих штанов, расстегивает тугой замок, разлучая части грубого материала, Кристофер гладит мягкие бёдра, сжимая до следов. Ткань спускается вниз, собираясь к коленкам в твёрдые складки. Пальцы ползут по возбуждению, распределяя безвкусную смазку из тюбика по поверхности. Увлечённый процессом Со не замечает выраженного на лице взбудораженного Кристофера нетерпения. Через пару минут усиленного распределения вязкой жидкости, он приподнимается, расставляя колени удобнее, сжимает чужое плечо и опускается на головку. По пространству плывут глубокие выдохи, Чанбин проталкивает в себя член полностью, подходяще располагаясь на бёдрах.       Холодное помещение перестаёт оказывать влияние на два чрезмерно перегревающихся тела. Круглый блин луны лезет в маленькое окно непрошенным свидетелем, освещая чёрные от удовольствия зрачки Чанбина и цепляясь за мокрые волосы на лбу.       Кристофер хватает скользкие прядки на затылке, оттягивая назад громко стонущее беспокойство, и резко проталкивает свое сожаления глубоко внутрь. Попытка сделать хорошо – своевременные молчаливые извинения за прощание на долгое время. Высокие выдохи – благодарность за отсутствие излишних слов, скребущих железной проволокой по сердцу.       По лицу ползут непрошенные мокрые узоры, в лунном свете блестящие прозрачным жемчугом. Со держится, сдавливая чужие широкие плечи, хватается за кофту, стягивая её пальцами вниз. Движения хаотично меняют свой ритм, вынуждая сжиматься и сжимать чужой таз мягкими бёдрами в тянущем удовольствии.       — блять, сейчас, — пара глубоких движений, и тягучие эмоции проникают внутрь широкими толчками. — извини, я помогу тебе вымыться, — тихо уверяет Кристофер, прижимая к себе за поясницу.       Чанбин обнимает чужую шею, не протестуя против своеобразного неконтролируемого выражения эмоций. Не слезает, целует чуть ниже уха, перебирая тёмные совсем невидимые в ночи волосы. — я знаю, — Со чувствует холодок по мокрому телу под толстовкой, вздрагивая от пронизывающей осени.       Они встретили последний летний день вместе.