Странники Одиннадцати Пространств. Кто за штурвалом?

Милые! Ну, не надо! Не подымайте ругань! Бросьте друг на друга коситься. Протяните руки, обнимите друг друга.

Владимир Маяковский

«Мистерия-Буфф»

Но зато при таких исключительных условиях и развиваются те прелестные типы, которые совсем забывают, что они могут не делать того, что говорит им разум или сердце, и делают поэтому всякое доброе дело непосредственно, легко, без усилий, с полнейшим убеждением, что дело иначе и быть не может.

Иван Сеченов

«Кому и как разрабатывать психологию?»

Слишком долго «перезаряжаться» и спокойно переваривать пищу экипажу «Стрижа» не приходится. Сафонте нашёл фонарик и начинает уже с его помощью направлять шмотылька домой, в лабораторию, но по дороге отвлекается на разговор с голосами в голове и какие-то смутные высоконаучные мысли, да ещё и умудряется снова потерять фонарик. Конечно же, шмотылёк сильно отклоняется от курса. Более того, осмелев, насекомое принимается изучать и отсек управления, и технические отсеки, и даже каюты экипажа и мятежников. К поимке шмотылька приходится подключиться всей команде «Стрижа»: и капитану, и второму пилоту, и бортинженеру, и бортпроводнику, и доктору, и наблюдателю, и даже питомцу – Спагеттинка всеми силами старается помочь хозяевам выманить насекомое на более-менее удобное место для поимки. Шмотылёк оказывается на редкость вёртким и никак не даётся никому из экипажа (о Сафонте речь даже не идёт, потому что все его телодвижения в это время сводятся к беспорядочному размахиванию руками и обхватыванию оными в отчаянном жесте собственной головы). Доходит до того, что шмотылёк, уклонившись от сачка Вирджилио в самый последний миг, прилетает в каюту к Семиларену и садится ему прямо на одну из рук. Сафонте впадает в истерику, поскольку, несмотря на размер и проявленную ловкость, шмотылёк – насекомое хрупкое, и небольшое повреждение узорчатых крыльев может лишить его возможности не только летать, но даже ходить. А это – единственный экземпляр, генетический материал и физические характеристики которого Сафонте ещё не успел проанализировать и занести во все нужные базы данных, так что потеря будет фатальной. Блент же, внезапно проснувшись от любого подозрительного ощущения, может не только порвать шмотыльку крылья, но и вообще превратить насекомое в кучку хитиновых ошмётков – не со зла, а просто не подумав и не сообразив, что происходит. С помощью щупалец Вирджилио успокоив Сафонте (вернее, просто обездвижив его), остальной экипаж «Стрижа» всё-таки придумывает, как поступить в непростой ситуации. Внутрь каюты осторожно проникают Пипистрелло, Ситта и Спагеттинка. Дессмодусс пробирается по потолку, эксперимент 5795 вползает по стене, а муравьед тихо подкрадывается практически вплотную к Семиларену, чтобы отвлечь на себя его внимание, если тот вдруг проснётся. У порога каюты плотной шеренгой выстраиваются капитан Бруно, Гимарт, Марио и Вирджилио. Бортпроводник держит наготове сачок, а капитан, второй пилот и бортинженер подстраховывают его, приготовившись задержать шмотылька собственными рубашками, когда того вспугнут доктор и наблюдатель. Несмотря на всю импровизированность и даже некоторую комичность плана, он срабатывает. Шмотылёк оказывается быстро и аккуратно пойман, после чего под аккомпанемент анекдотов различной степени пошлости и хаотичные благодарственные речи Сафонте его водворяют в свой инсектарий в лаборатории рассеянного учёного, причём в целости и сохранности, хотя и с позором и выговором (капитан Бруно грозит глупому насекомому гипнозом, если оно ещё хоть раз сбежит). Завершается всё коллективным поеданием сангвиначчо дольче по капитанскому рецепту из синтезированной крови шшельнокской утренницы органической и полуорганической частью бравого экипажа. Единственный же в коллективе робот солит десерт шутками: – А вот ещё один анекдотец. Как раз про мотылька, фьють-ха! Значит, приходит одинокая женщина в магазин, идёт в раздел уникальных объектов и видит вывеску – «заменитель мужчины». Там мужик с мотыльком в банке, ага. Вот, говорит, отличная штука, множество довольных женщин, вот тут инструкция, а если что-то не сработает – вот код коннектара, звоните, я приеду и разберусь. Женщина забирает мотылька, приходит домой, читает инструкцию: «разденьтесь, ложитесь в постель, откройте банку, дальше заменитель мужчины всё сделает сам». Разделась, легла, открыла банку. Конечно, мотылёк вылетает, порхает, на стену садится и сидит себе. Женщина звонит тому мужику, тот приезжает, раздевается и мотыльку говорит: «Смотри внимательно, показываю последний раз!» Как и предыдущие десятка два шутеечек, эту экипаж «Стрижа» встречает дружным хохотом. – Нет, правда, я либо шмотылька загипнотизирую, либо, наконец, Сафонте, если ещё раз придётся такой цирк устраивать, – полушутя-полусерьёзно комментирует капитан Бруно. – Хотя это было весело, не скрою! Взгляд капитана падает на немного неловко улыбающуюся Ситту. И сам Бруно несколько смущается: – Ой, я дадже не постеснялся при тебе рубашку снять… ну, времени не было за сачками бегать, я и… – Да всё нормально, – попискивает эксперимент 5795. – Вы были… Как бы это ни было странно, но Ситта, увидев во время операции по поимке шмотылька капитана в чуть более откровенном, чем обычно, виде, почувствовала что-то особенное. Казалось бы, что её, птицеподобное существо, может привлекать в теле млекопитающего, человека? Не найдя ответ на этот полуфилософский-полуэротический вопрос, она решает, что всё-таки хочет сделать капитану комплимент. Вот только никак она не может подобрать подходящее слово. К ней уже наклоняется Пипистрелло, собираясь подсказать, но она выпаливает: – …Вы смотрелись художественно! «Дура! Зачем ты это сказала?!» – упрекает себя в мыслях Ситта в следующий миг. – Grazie, так приятно… – улыбается Бруно и собирается, будто бы прочитав мысли Ситты, успокоить её, но обстановку в своём стиле разряжает Марио: – Да всё чикибамбони, Пташка, нормальная реакция нормальной девушки! Командор-то у нас мужчина хоть куда, доктор подтвердит, фьють-ха! Пташ, ты ж не из этих, верно? – Из… каких? – интересуется Ситта. – Ну, этих, которым тётки нравятся. Не буду выражаться, а то не так поймут. – Нет, тётки мне не нравятся, это точно, – уже гораздо увереннее щебечет эксперимент 5795. – Ну вот, видишь! Говорю же, всё чикибамбони! Тут на пороге кухни объявляется Силмак. Выглядит он по-прежнему не очень жизнерадостно и не слишком опрятно, но хотя бы чуть-чуть улыбается. – Простите, я тут правильно услышал?.. – робко и не до конца спрашивает он. – Насчёт заменителя мужчины? – смеётся Гимарт. – Да нет, я натурал… ой, я что, пошутил? – тушуется шнырявка. – Пошутил, и даже пошло пошутил, – подтверждает, басовито хихикая, Вирджилио. – Сстало быть, лекарсств от депрессии тебе понадобитсся горассдо меньшше, – обращается к Силмаку Пипистрелло. – У тебя ушше прогресс. – Я вот про это… я насчёт… капитан, Вы говорили о гипнозе, так? – формулирует, наконец, вопрос Силмак. – Так, упоминал, шутя, – улыбается Бруно. – Вот мне стало интересно… можно с Вами наедине поговорить? – Certo, конечно дже. Пойдём к тебе в каюту. Силмак украдкой облегчённо вздыхает. Капитан сам понял, что уютнее всего о тонких деликатных материях шнырявке будет говорить на своей территории. «Мой дом – моя крепость» – то выражение, которое с человеческих языков и с хифссдангла переводится на важасанский (это родной язык шнырявок, их самоназвание – важасаны) дословно. – Что ты хотел узнать о бельтальянском гипнозе? – мягко спрашивает капитан Силмака. – Я кое-что слышал о Бельтальянских Ангелах, но так и не понял, для чего гипноз используют изначально, – задумчиво произносит шнырявка. – Бельтальянский гипноз слуджит для того, чтобы умноджать добро во Вселенной, устанавливать мир, защищать невинных, утешать скорбных, наставлять на путь истинный заблудших и лечить пагубные страсти. Так гласит Четвёртое Правило Бельтальянского Ангела. – «Утешать скорбных». Значит, то, что я краем уха слышал, не выдумка. Капитан… я молю Вас о помощи. Вы, наверное, знаете мою печальную историю, раз агенты Бетамака вам помогают? – Да, знаю. Я глубоко тебе сочувствую. – Знаете, вот разумом понимаю, что Накета не вернуть, и что если я буду сидеть, киснуть и тем более пытаться свести счёты с жизнью, ничего в лучшую сторону не изменится. Но ничего сделать не могу – я с трудом себя контролирую. Дошло тут на днях до того, что увидел в зеркале свою же рыжую шерсть, вспомнил волосы Накета и чуть зеркало не разбил… повеситься один раз попытался, даже верёвку для этого у Рут украл… я так больше не могу! Шнырявка едва сдерживает слёзы. Капитан жестом показывает, что сдерживаться совсем не нужно. – Что дж, Пипистрелло тебе помоджет, – выждав, пока Силмак выплачется, уверяет Бруно. – Он назначит самую подходящую для тебя терапию, сам приготовит тебе лекарства. Ты моджешь ему доверять, он у нас замечательный доктор. – Капитан, у него ничего не получится, – всхлипывает шнырявка. – Я сам буду ему мешать. Не буду лекарства принимать, всё назло буду делать. Просто принципиально, из вредности. – С такими он тодже справляется. Если будет нуджно, Пипистрелло в тебя буквально когтями вцепится и не отстанет, пока ты всё не сделаешь правильно. – Но зачем доводить до такого, когда Вы можете просто меня загипнотизировать, и всё? Мне нужна какая-то глубокая перестройка, а не просто лечение. – Я тебя понимаю. Но осознаёшь ли ты опасность, которую несёт бельтальянский гипноз? – Поясните? – Если я тебя загипнотизирую, моя власть над тобой будет абсолютной. Что бы я тебе ни приказал, ты сделаешь это немедленно, без рассудждений, без вопросов. Я могу приказать тебе не дышать – и ты задушишь сам себя, чтобы не нарушить мой приказ. Тебя это не пугает? – Капитан, Вы же не прикажете мне ничего такого. Вы же Ангел! У вас там всякие правила… вон, раз есть четвёртое, значит, как минимум существуют первые три, и наверняка там что-нибудь про это сказано! – С одной стороны, ты прав. Собственно, Первое Правило Бельтальянского Ангела гласит: «гипноз недопустимо применять в корыстных целях – как собственных, так и чьих-либо других, а также ради чьей-либо смерти». К тому дже, за каждым Ангелом внимательно следят – не только агенты Бетамака, не только независимые агенты МСП, но и специальные надзиратели, которых называют Зеницами. Но с другой стороны, а вдруг я тебе сейчас солгал? Что, если я – коварный злодей, который усыпляет твою бдительность, да и остальных тодже? Моджет, я специально стараюсь, чтобы вы расслабились, джду, пока вы все отдохнёте и поедите, а потом... сделаю из кадждого сочную бистекку? Улыбка вновь посещает лицо Силмака. Пошевелив вибриссами, тот усмехается: – Вы не злодей, капитан. – Почему ты так уверен? – По глазам вижу. Бруно смеётся в ответ: – Что дж, вряд ли я смогу что-то противопоставить такому аргументу! – Поверьте, я уже не молод, я многое повидал, и потому совершенно точно могу сказать, что в Вас нет ни капли зла, – стоит на своём Силмак. – Вот как Накет был… Шнырявка снова грустнеет. Проронив ещё несколько горьких слезинок, он продолжает: – Я доверяю Вам. Прошу Вас… пусть моя жизнь будет в Ваших руках, а не в этих когтистых лапищах. Капитан, если Вы меня не загипнотизируете… я либо в себя эти когти воткну, либо в кого-то другого. Я не могу… Так и не дождавшись окончания фразы, капитан Бруно успокаивает Силмака: – Va bene, хорошо. Но ещё раз предупредждаю: ты будешь в моей абсолютной власти, никогда не смоджешь мне возразить и будешь, по сути, в меня влюблён. Нет, не подумай: ты не будешь лезть ко мне с поцелуями и объятиями. Более того, тебе ничто не помешает влюбиться в кого-то ещё. Но если выбор встанет меджду тем существом, которое ты вроде как полюбишь, и мной, ты без колебаний выберешь меня. Ты действительно готов к этому? Подумай ещё раз. Силмак раздумывает недолго: – Да, я готов. Хуже уже точно не будет. Только… капитан, это же не больно? – Ха-ха, вовсе нет! – улыбается Бруно. – Наоборот, тебе будет очень приятно. Посмотри мне в глаза. Шнырявка послушно переводит взгляд. – Ascoltami,[1]  – произносит капитан, сделав лёгкий пасс рукой. В восприятии действительности у Силмака что-то резко меняется. Он не видит ничего и никого, кроме капитана – всё остальное словно бы померкло, как будто выключили свет. Для слуха же остаётся существовать только капитанский голос – больше Силмак не слышит ничего, даже собственного дыхания. По всему длинному телу шнырявки проходит волна блаженства и тепла – как оргазм, только больше всего сосредоточено это ощущение в голове, а длится оно несоизмеримо дольше. Почти не понимая бельтальянского языка как такового (даже за годы галактических странствий вместе с Накетом Силмак выучил лишь несколько простых предложений), шнырявка впитывает в себя, как губка, смысл каждого слова. Господина Силмак назовёт капитаном… потеря должна сделать его сильнее… только полноценная, деятельная жизнь, полная добрых дел, будет достойна памяти Накета… нужно завершить его труд… нельзя впадать в уныние, даже перед лицом смерти… всё будет хорошо. Капитан щёлкает пальцами. К Силмаку возвращается нормальное восприятие, но последние несколько деминут начисто выпадают из памяти. Поэтому шнырявка весьма удивляется, видя перед собой загадочно улыбающегося Бруно: – Капитан, Вы что-то хотели? – Нет, просто зашёл посмотреть, как ты – у тебя каюта была приоткрыта, – будто бы возвращает Силмаку память Бруно. – Скучаешь по Накету, верно? – Конечно, скучаю, капитан. Но сегодня я вдруг понял, что он не хотел бы, чтобы я сидел и грустил. Наоборот, надо жить на всю катушку, спасать Галактику и… Глаза Силмака вдруг загораются: – Точно! Знаете, что, капитан? А возьму-ка я и закончу диссертацию Накета! Да, я пока не специалист, но, думаю, из геолога в лингвиста переквалифицироваться не так уж трудно! – Bravo! – одобряет капитан. – Сделай это! – Я сделаю это, капитан! – повторяет Силмак с таким воодушевлением, будто клянётся любимой в вечной верности, и выбегает в коридор: – Карл! Карл! У тебя же диссертация Накета? Вскоре шнырявка натыкается на полупротоплазмика-получеловека с заветным книгоплатом. – Даже странно, что йорзе его не отняли, – комментирует Карл, отдав Силмаку незаконченный труд лингвиста-самоучки. – Коннектар, всякие мелочи из карманов вытащили, а это оставили. – Не понимают ценности! – смеётся Силмак. – Кстати, рад твоей… э-э-э… перемене. Ты уже... – Ага! Ещё дечас назад думал, что надо бы капитана попросить меня загипнотизировать, чтобы всё прошло, а теперь уже не хочется! Карл видит в мыслях Силмака характерные следы бельтальянского гипноза. Если сейчас сказать шнырявке, что он загипнотизирован, он ни за что не поверит и только рассмеётся. Если же об этом ему скажет сам капитан, Силмак не будет возражать и признает, что он загипнотизирован. Но если сразу после этого о гипнозе Силмаку опять сообщит кто-то другой, тот снова будет всё отрицать. Да, именно поэтому такую силу доверяют очень и очень немногим. Обладатель этой силы тем временем незаметно следит за Карлом. Когда вслед за полупротоплазмиком-получеловеком, который направлялся на кухню, с разницей буквально в деминуту заходят Джекс и Млем, капитан Бруно решает воспользоваться шансом наладить обстановку и здесь. Карл, Джекс и Млем, оказавшись в одно и то же время в одном и том же помещении, всеми силами стараются сделать вид, будто не замечают друг друга. – Грустно видеть поссорившихся друзей, – словно совершенно случайно заглянув на кухню и как бы ни к кому не обращаясь, подаёт вдруг голос капитан Бруно. – Я уже не знаю, друзей ли, – ворчит Млем. Карл бубнит что-то неразборчивое и явно нелестное куда-то в сторону. Млем тоже нашёптывает что-то обидное и отворачивается. Совсем отмалчивается только Джекс, и то только потому, что взгляд его приклеен к капитану Бруно. Но вскоре именно киборг и прерывает немую сцену: – Нет, это не дело, друзья! Нельзя быть сволочью на корабле капитана… Джекс едва не произносит заветную фамилию Мантецци, но через пару стеков, взглянув на левую руку капитана, перестраивается: – …Фьюмичино! На «Стриже» – только мир! – О, mi piace, замечательный лозунг! – восторгается капитан. – Моджно распечатать и развесить по всему кораблю. – Спасибо, очень лестно, капитан! Но сначала нужно подтвердить этот лозунг делом. И я начну с себя. Ребята, мне ужасно стыдно за всё, что я наговорил и сделал. Вместо того, чтобы вас послушать, я упёрся рогами и… хоть всё и не так страшно получилось, всё равно, нельзя было так делать. И уж тем более нельзя было вас грязью поливать после этого. Знаете, обычно в таких случаях говорят, чтобы оправдаться – «я не хотел». Но самое ужасное то, что я хотел. Хотел вас обидеть, хотел поступить назло вам. Правда, мне очень, очень стыдно перед вами обоими. Не знаю, сможете ли вы меня полностью простить, но если простите хотя бы капельку – я буду очень рад. Карл подходит к Джексу ближе и улыбается: – Джекс, я вижу все твои мысли – ты действительно искренен. И знаешь, что? Я на тебя не сержусь. Я сам себя отвратительно вёл. Позволил себе такое, о чём хотел бы забыть. В такие моменты проклинаю абсолютную память. Но, с другой стороны, она фиксирует, что я действительно вёл себя ужасно. Прости меня, Джекс. И ты, Млем, меня прости. Я должен был посочувствовать тебе, а вместо этого обесценил твои переживания и сильно обидел. Нельзя так поступать. Тем более что у нас с тобой так много общего. К фордокс-приманцу и полупротоплазмику-получеловеку присоединяется, наконец, и центор: – Хотелось бы сказать, что я было на нервах, и потому на вас сорвалось, но это не оправдание. Нельзя срываться на тех, кто ни в чём не виноват. Тем более так грубо. Тебя, Карл, я страшно оскорбило, а тебя, Джекс, вообще ударило… – Бывало и больнее, – усмехается киборг. – Неважно. Больше я так не буду. Давайте не будем больше ссориться! Пусть не только на этом корабле, но и вообще везде у нас будет мир! Все трое дружески обнимаются. – Вот это совсем другое дело, – одобряет капитан Бруно. – Моя помощь дадже не понадобилась. – Отчего же? Ваше присутствие помогло! – возражает Джекс. – С тем дже успехом ты мог просто обо мне вспомнить, меня самого не видя, – улыбается капитан и направляется к отсеку управления. Тем временем из двух кают, которые находятся недалеко от спуска в отсек грузовой, почти одновременно выходят Тецклай и Семиларен. Оба замечают скользящую мимо них по стене тень, которая принадлежит Пипистрелло. Проводив взглядом тень и самого дессмодусса, Тецклай тихо фыркает: – Гррр, поверить не могу, что капитан настолько глуп, чтобы держать на корабле упыря. – Тихо, услышит ещё, – шепчет Семиларен. – И пусть. Правда уши не отрежет. – Слушай, можешь мне шею осмотреть? Точно этот кровосос меня не трогал, пока я спал? – Давай вниз спустимся, там точно никто не услышит. Тецклай и Семиларен спускаются в грузовой отсек, и в нём автоматически включается свет. Здесь находятся далеко не только грузы в разнообразных контейнерах и шкафчиках, но и огромное множество всякой всячины: от технических станков и запаса консервов до музыкальной системы, барной стойки и даже небольшой фотостудии. Среди всего этого пёстрого разнообразия – необычайно аккуратно и логично, однако, отсортированного – находится и парящий стол с парящими же сидениями вокруг него. За ним и решают устроиться Тецклай и Семиларен. Хриввалэйтн внимательно осматривает шею блента и заключает: – Нет, в твою шею он клыки не втыкал. Посмотри на мою. Семиларен, изучив шею Тецклая, приходит к аналогичному выводу: – Тебя тоже этот вурдалак не трогал. Но ты уши шлёмлаком не забивай, следи внимательно. – Гррр, пусть только попробует моей крови выпить! Да и остальных тоже! Гормет в него воткну! – Не, это не сработает. Только башку если отрубишь, сдохнет. – Да, забыл, что у них регенерация, всё заново отрастает, кроме головы… гррр, жуть! – Точно, жуткая тварь. Белый, как мертвец. А укусит тебя – таким же станешь. Ты же знаешь, что у них в слюне вирус, который тебя заражает, и ты тоже упырём становишься? – Это все знают. Кроме, очевидно, капитана. Гррр, не понимаю… – Так гипноз же! Вурдалачий гипноз! Упырь убеждает жертву, что всё хорошо, а как та зазевается, тут же в неё клыками впивается и всё высасывает. Ну, и вирус этот передаёт. – Гррр, как сартонари прямо. Хотя что удивляться – они же родственники, даже морды у них похожи. В общем, надо капитану открыть глаза, чтоб он этого упыря подальше… – Простите, ничего, шшто я вссё сслышшу? – раздаётся у входа в грузовой отсек голос Пипистрелло. Тецклай и Семиларен вздрагивают и оборачиваются. Дессмодусс спокоен – или, по крайней мере, старается это изобразить. – Вы так много сснаете о дессмодуссах, но не в курссе, нассколько у них осстрый сслух? – на удивление мягко интересуется Пипистрелло, спускаясь в отсек. – Как шше так? Хриввалэйтн и блент переглядываются. Второй усмехается: – Ну всё, Тецклай, договорились мы с тобой! Ежели что, доктор нас лечить не будет! – Трагедия в том, шшто буду! –  подбежав к Тецклаю и Семиларену, выкрикивает Пипистрелло, уже еле-еле сдерживая слёзы. – Я буду лечить любого, кто придёт ко мне как патссиент! Я ссалечивал раны дашше ссамому сстрашшному, ссаклятому врагу вссех дессмодуссов! Вы, долшшно быть, сснаете, о ком я, расс говорите его ссловами? Не дожидаясь ответа от притихших хриввалэйтна и блента, Пипистрелло продолжает: – Хан Вельсинг! Первосвящщенник шшельнокских человеков, который ссапудрил моссги ушше вссей Галактике, пссихопат, пьянитсса, убийтсса! На его щщету – не ссотни, не тыссячи, а миллионы дессмодусских шшиссней! Исс-сса него нет ни одной дессмодусской ссемьи, которая не сснала бы горя и боли! Видите шшрам у меня на шшее? Его рук дело. Я был ещщё сстудентом, и вмессте сс однокурссниками шшёл сс ссанятий. И мы попали в ссассаду. Я единсственный, кто вышшил в ту ночь. Я ссам ссашшивал ссебе эту рану над лушшей собсственной крови. Когда я ушше сстал врачом и под масскировкой пошшёл работать в человечесскую клинику, этот вурдалак пришшёл ко мне. У него была рассодрана рука – мне он наврал, шшто это ссделали дессмодуссы, но я сснал, шшто на ссамом деле он сспьяну не рассобралсся сс новым орушшием и ссам исскалечилсся. Другой ампутировал бы это мессиво исс плоти, куссочков коссти и крови – а я сспасс ему руку. Этому маньяку, который хочет исстребить насс вссех под идиотсскими религиоссными предлогами, щщитая насс «дьявольсскими отродьями»! И исс-сса которого насс ненавидит почти вессь Млечный Путь! Так шшто не перешшивайте, васс я тошше бесс медитссинсской помощщи не осставлю. Горькие слёзы уже наворачиваются на глаза Пипистрелло. По-хорошему, Тецклаю и Семиларену должно было бы стать стыдно. Но хриввалэйтн упорствует: – Гррр, неудивительно, что ты врачом заделался. Всех на вкус перепробуешь, узнаешь, у кого кровь вкуснее, и высосешь! – Уже перепробовал! – поддерживает Семиларен. – Ну, колись, кого первым прикончишь? Пипистрелло настолько глубоко ранят эти слова, что он отшатывается, словно его ударили. – Прикончу? Прикончу??? – захлёбываясь слезами, переспрашивает дессмодусс. – Убийсство для дессмодусса немысслимо! Нам противен ссам ссапах ссмерти! – Разве смерть не кровью пахнет? – хмыкает Семиларен. – Должна ведь! – уверенно заявляет Тецклай. Пипистрелло уже рыдает навзрыд: – Шшто?! Шшто вы нессёте?! Кровь – это шшисснь, она не мошшет быть ссопряшшена ссо ссмертью! Как вы не понимаете! – Пипистрелло, обижают? – возникает в грузовом отсеке Вирджилио. Вид заплаканного дессмодусса говорит сам за себя. Да и мысли свои его обидчики, забыв о телепатических способностях лопавегна, не скрывали… – Да вы отморозки грёбаные, – подойдя к парящему столу и в угрожающем жесте оперевшись на него двумя из четырёх рук, высказывает глубоким басом Вирджилио своё отношение к Тецклаю и Семиларену. – Вам капитан что сказал? Совсем память отшибло? Ну, напомню: будете тут ксенофобию разводить – звездюлей получите. – Он не так сказал, – чуть менее уверенным, чем несколько стеков назад, голосом, пытается защититься Тецклай. – Да, не так. Я просто перевожу с капитанского на мудозвонский. Потому что только мудозвоны такую хрень молоть могут. А знаете, про нас, лопавегнов, тоже много всяких гадостей рассказывают. Слышали, наверное, эту хохму про кактус в жопе? Ага, вижу, знаете, мыслишки-то свои плохо скрываете. Слабо мне в лицо это выдать? Лопавегн весь ощетинивается мощными зелёными щупальцами, и пять глаз впиваются в Тецклая и Семиларена. Те, естественно, молчат. – НУ?! – гремит Вирджилио. – Так и знал. Зассали, да? Конечно, легко говном поливать того, кто вам морды не набьёт – доктор у нас интеллигентный и добрый. А вот у меня в анамнезе интеллигентности особо не значится, так что хрюкальники вам расквасить для меня вообще не проблема. – Вирдшшилио, не надо, не сстоит, – пытается отговорить бортпроводника доктор. – Да не беспокойся, я об таких шавок руки марать не люблю. Они только гавкать умеют. – Точно гипноз, – очень тихо шепчет Семиларен. – Вон как его этот… – …защищает, гррр, – шепотом же заканчивает фразу Тецклай. Сразу четыре кулака с силой ударяют по столу. – Решили, что я глухой, да? Ещё раз, чтобы все слышали! – рявкает Вирджилио и угрожающе тянет к Тецклаю и Семиларену щупальца. – Ну! Ещё раз, вслух, оба! Хриввалэйтн и блент чувствуют, что запахло жареным. Но несмотря на то, что оба – опытные бойцы, драться с могучим лопавегном им как-то не хочется. – О, Щупальце пирата включил! – заглядывает в грузовой отсек Марио. – Щас мочилово будет! Дай-ка, я тоже этим кожаным мешкам пару звездюлей влеплю! Нефиг Нетопыря обижать, я тоже всё слышал! – Осставьте их, не нушшно! – отмахивается Пипистрелло, когда бортинженер сбегает вниз по лестнице. – Ха-ха, да всё нормально, – усмехается Вирджилио более добродушным тоном и втянув щупальца. – Капитан сюда идёт. Повезло вам, тявки – он-то миром всё рассудит. – Эх, не будет зрелища, – разочаровывается Марио. – Тогда я пошёл. – Ma che succede, ragazzi?[2] – раздаётся голос капитана Бруно. – Пипистрелло, обиджают? – участливо интересуется командир. – Просстите их, ибо не ведают, шшто говорят, – прикрывая рукой заплаканные глаза, тихо произносит Пипистрелло. – Ну, нет, так не пойдёт. Сейчас разберёмся. Капитан спускается по лестнице. По дороге ему что-то нашёптывает Марио, который покидает отсек, а потом к нему подходит Вирджилио. Отведя капитана немного в сторону, лопавегн тихо говорит ему: – Ханвельсингова пропаганда в них глубоко засела. Ну, у Тецклая ещё и с сартонари вот этот заплёт, как Вы понимаете. – Ай, Носферату и Кот-В-Мешке мне дже о них всё рассказывали, а я ушами прохлопал, – сокрушается Бруно. – Вы не виноваты, капитан. Вы всегда привыкли видеть в каждом больше хорошего, чем плохого – ну, кроме совсем уже конченых мразей. – Что дж, попробую им всё разъяснить. – У Вас всё получится, я в Вас верю. – Приятно это слышать, но будь на всякий случай неподалёку. – Ха-ха, да Вы юморист. Дикарьё всякое мирили, китихиных агентов на нашу сторону перевели, и что же, с этими двумя олухами не справитесь? Да бросьте! Когда бортпроводник выходит из грузового отсека, капитан подходит к Пипистрелло, заключает его в объятия и шепчет ему: – Zitto, zitto, tutto bene.[3] Я тебя никому в обиду не дам. Капитан Бруно дожидается, пока доктор кивнёт и улыбнётся в ответ, а затем подсаживается к Тецклаю и Семиларену – так, чтобы хриввалэйтн и блент находились от него по правую и левую руку соответственно. Этот жест уже сигнализирует, что разговаривать с обидчиками Пипистрелло командир будет на равных – и с одним, и с другим. Несмотря на то, что капитан Бруно выглядит гораздо менее угрожающе, чем мускулистый лопавегн, Тецклай и Семиларен начинают заметно нервничать. А вот Пипистрелло, напротив, расслабляется и смотрит на Бруно глазами, полными доверия и преданности. – Ragazzi, давайте разбираться, – мягко, без тени раздражения или злости, обращается капитан к хриввалэйтну и бленту. – Откуда вы узнали всё, что знаете о дессмодуссах? Только по-честному, ладно? – Ну, это все знают… – мямлит Семиларен, уже чувствуя груз вины. – Ну, тоже… мне часто рассказывали, – едва ли более уверенно произносит Тецклай. – О, «все знают», «часто рассказывали» – это не аргументы. Многие, и дадже все сразу, могут ошибаться. Скаджем, многие – чуть не сказал «все» – бленты до сих пор верят, что их джизнью управляет некое боджество, и всех, кто в него не верит, нуджно убивать, вонзая в сердце меч, не так ли? – Увы, – выдавливает Семиларен. – Или, скаджем, когда тебе часто повторяют, что ты всё делаешь плохо, а ты стараешься изо всех сил, и объективно у тебя всё получается отлично, правы ли те, кто постоянно тебя униджает? – Нет, наверное, – потухшим голосом соглашается Тецклай, сразу поняв, что речь шла о нём самом. – Итак, вы понимаете, что «все» и «многие», неизвестно кто, неизвестно с какими намерениями, не могут быть надёджными источниками. А теперь давайте обратимся к источнику надёджному – Галактической Энциклопедии. Предчувствую ваши возраджения: общедоступную версию сейчас, конечно дже, редактируют йорзе. Но у меня есть и другая версия, полноценная, которую выпускают без их контроля. Aspettate un’attimo.[4] Из внутреннего кармана пиджака Бруно извлекает книгоплат с не-йорзской версией Энциклопедии, из кармана брюк – с обычной версией, под йорзской редакцией. – Давайте посмотрим, что пишут о дессмодуссах там и там, – найдя нужные страницы, объявляет капитан. – Прочитайте сами. Чтение статьи о дессмодуссах в обычной версии Энциклопедии и у Тецклая, и у Семиларена занимает не больше деминуты, ибо вся она умещается в один абзац. Сказано там только, что дессмодуссы происходят с Шельнока, пьют кровь живых существ, похожи на сартонари и крайне редки в Галактике. Статья же в полноценной версии куда длиннее и подробнее. Из неё хриввалэйтн и блент узнают неожиданно много. Вот лишь несколько интересных фактов, на которые Тецклай и Семиларен обращают особое внимание. Правильное название родины дессмодуссов – Шшельнок. Дессмодуссы – вовсе не родственники сартонари и не близки к ним даже на уровне классов: дессмодуссы – млекопитающие, сартонари – звероподы (сходные со зверями существа, но яйцекладущие и неспособные производить молоко). Предки дессмодуссов жили в симбиозе с крупными зверями, чьи детёныши очень медленно росли и часто становились добычей многочисленных хищников. В обмен на небольшое – не то что не смертельное, а просто ничтожное! – количество крови предки дессмодуссов защищали свои «источники» от хищников. Так в их потомках закрепилось уважительное и заботливое отношение к тем, кто кормит их кровью, а также отвращение к убийству и самой смерти. Помимо крови, дессмодуссы способны употреблять в пищу другие питательные жидкости, вроде молока или цветочного нектара. Без еды дессмодуссы могут прожить максимум трое шшельнокских суток в бодрствующем состоянии, до нескольких шшельнокских месяцев – в голодном торпоре, но только если погрузились в него с небольшим запасом пищи в желудке. Без запаса счёт идёт на дечасы даже в торпоре. Из-за невозможности голодать подолгу дессмодуссы часто кормят друг друга, либо предлагая собственную кровь или молоко (которое, кстати, производят и женщины, и мужчины), либо отрыгивая гель, в который специальные желудочные железы превращают пищу. Конечно же, с приходом космических технологий дессмодуссы стали предпочитать синтезированную пищу естественной. Но мёртвую кровь они не переваривают даже синтезированную. Кроме того, никуда не делись традиции взаимного кормления. Взаимное кормление – важнейший жест доверия и уважения. Вообще, на доверии построено многое не только в культуре, но даже в самой физиологии дессмодуссов: например, если в интимную близость вступят два дессмодусса, один из которых хотя бы чуточку не доверяет другому, удовольствия не получит ни один из партнёров. Наконец, прочитав ещё множество занимательных фактов из биологии и культуры дессмодуссов, Тецклай и Семиларен узнают ужасную историю их угнетения. Три сотни шшельнокских лет назад на планету с уже развитой космической цивилизацией дессмодуссов прибыли люди из одной религиозно-фанатичной колонии. Только узнав то, что дессмодуссы пьют кровь, а также то, что они не стесняются никаких проявлений любви, даже самых плотских, фанатики объявили аборигенов «дьявольскими отродьями» и принялись истреблять, как диких зверей, а вместе с этим – распространять по всей Галактике гнусные слухи об этих мирных существах, в языке которых вообще нет слова «война». Никто не отозвался на сигналы дессмодуссов о помощи. Им даже пришлось избавиться от крыльев – тем, кто был больше на человека, выжить удавалось чаще… А вскоре в Млечном Пути воцарилась и Тримперия, которой, конечно же, был выгоден внутренний конфликт на Шшельноке: жители планеты, занятые собственными проблемами, не поднимут мятеж против «повелителей» Галактики. Такую же ситуацию поддерживали и двумперцы, и поддерживают сейчас йорзе. Не успевают Тецклай и Семиларен что-либо сказать по поводу прочитанного, как капитан Бруно вновь перехватывает инициативу: – Вы моджете предполоджить, что эта версия Энциклопедии написана по чьей-то указке, какими-то подкупленными учёными, чтобы скрыть правду. Моджет, дессмодуссы на самом деле опасны именно так, как о них говорят? Давайте проверим и это. Есть в Галактике, например, действительно опасные существа – пауки-марбиане. Они агрессивны, не любят чуджаков, но и родную планету редко покидают. А удж если покидают – лучше с ними без особой надобности не встречаться. Так вот, давайте посмотрим статьи про них. Статья про пауков-марбиан оказывается слово в слово одинаковой в обеих версиях Энциклопедии. – И ещё одно я вам скаджу, ragazzi, – уже видя в глазах своих собеседников готовность признать ошибки, произносит капитан Бруно. – Часто бывает так, что очень большой лджи верят именно потому, что это очень большая лоджь. Никто не верит, что настолько большую лоджь моджно сочинить. Собственно, йорзе пользуются этим приёмом направо и налево. Помните и об этом. Ну, что теперь вы скаджете Пипистрелло? Тецклай и Семиларен принимаются наперебой извиняться перед дессмодуссом: – Прости, пожалуйста! Извини! Стыдно так… как можно было на такую чушь купиться? Я не знал… больше так не буду! – Я не ссершшусь, – улыбается Пипистрелло. – Вссе могут ошшибатьсся. – Кроме, очевидно, капитана, – говорит Тецклай. – Нет, я тодже не идеален, – смеётся капитан. – У меня тодже есть симпатии и антипатии. Просто я дерджу это при себе и доверяю в первую очередь фактам, а не слухам. Надеюсь, вы будете поступать так дже. Кстати, предупреждаю: ещё одно проявление ксенофобии – не только в адрес Пипистрелло, но какое угодно – и я буду вынуджден вас загипнотизировать, причём джестоким гипнозом, l’ipnosi feroce. Вы будете бояться дадже моей тени и звука моих шагов, трястись от каждого моего слова и рискуете сойти с ума от страха. Имейте это в виду. Что дж, вы свободны. Тецклай и Семиларен осторожно поднимаются, откланиваются капитану и тихо уходят из грузового отсека. – Хоссяин, это было ссовершшенно необяссательно, – растроганно обращается к капитану Пипистрелло. – Я не могу иначе, – улыбается Бруно. – Ты дже знаешь, я не люблю, когда в экипадже есть какая-то напряджённость. И мне больно видеть слёзы на твоих глазах. Дессмодусс благоговейно опускается на колени и подползает к капитану: – О, Хоссяин… Пипистрелло медленно трётся головой о ноги Бруно. Почти так же поступают земные кошки, но движения дессмодусса лишены той надменности, которой так полны коварные зверьки. Жест Пипистрелло исполнен лишь самой искренней верности и глубочайшего почтения к Хозяину. Затем дессмодусс плавно подбирается к самому уху Бруно и шепчет: – Мешшду прочим, Сситта неравнодушшна к песням Тутуньо. Я слышшал у неё исс домика. – Davvero?! – радостно отзывается капитан. Пипистрелло в знак правдивости своих слов прикладывает кулак к груди и к животу. – Grazie, – со счастливой улыбкой благодарит Бруно дессмодусса. – Значит, у нас с ней ещё больше общего. О, пора расчехлять гитару! Сто лет на ней не играл, и удж тем более не пел. Прямо… с самого развода! Ха! Ещё ни с одной девушкой, с которой у меня были отношения после этого, до гитары не доходило! – Это оссобый сслучай… Капитан и доктор обмениваются озорными улыбками. – Клинический! – одновременно выпаливают оба, изображая при этом, будто поглаживают усы и бороду, и принимаются звонко хохотать. Дело в том, что фраза «случай клинический», сопровождаемая поглаживанием усов и бороды – это одна из любимых фраз профессора Новечесса, учителя Пипистрелло и того самого дессмодусса-врача, который залечил рану капитану Юккссарассу на корабле Сафонте. – Ой, горят сегодня уши у твоего профессора, – смеётся Бруно. – Сколько раз мы его сегодня вспоминали, особенно когда шмотылька ловили… – О, он привык. Роковым обрассом! Это ещё одно любимое выражение профессора… – Но вернёмся к Ситте, – насмеявшись всласть, продолжает капитан Бруно. – Значит, ей понравится, если я наиграю и спою что-нибудь из репертуара Тутуньо, точно? – О, обяссательно! – воодушевляет капитана Пипистрелло. – Вашш бархатный голосс так усспокаивает Сситту! – Правда? Значит, это мне не каджется, я не принимаю джелаемое за действительное? – Вам не кашшетсся, Хоссяин. Я сслышшу вашши сс Сситтой ссердтсса. Когда вы рядом, их ритм меняетсся – и у Васс, и у неё. И яссык тела говорит, что Сситта с Вами чувсствует ссебя в бессопассности, горассдо увереннее. – И у неё так блестят глаза… – Да, Хоссяин, это так! – Спасибо. Ты очень меня поддердживаешь. – Я не могу иначе. Капитан Бруно улыбается особенно тепло. Но вдруг его лицо становится серьёзнее и сосредоточеннее: – Но знаешь, вся эта история напомнила мне, что я всё ещё ничего не сделал для того, чтобы освободить твоих родичей. Да, ты сам мне говорил, что лучше сначала разобраться с йорзе, а потом удже спасать Шшельнок, и дядюшка твой, и дадже Кот-В-Мешке. И всё дже, я долджен был удже сделать хоть что-то! – Ушше ссделали, Хоссяин, и ссделали многое! – уверяет Пипистрелло. – Вы сспассли шшисснь Коту-В-Мешшке и мне, не расс помогли моей ссемье, а ещщё капитану Юккссарассу, да и профессору тошше! Сспассение кашшдой шшиссни и любая помощщь – это ушше большшое дело. – Приятно, что это ценят. Но этого мало. Знаешь, я хочу не просто пообещать тебе, что освободжу Шшельнок, а поклясться в этом. Дессмодусс навостряет уши и широко раскрывает глаза от удивления: – Поклясстьсся?! Вам это не нушшно, Хоссяин, Вы обяссательно нам помошшете и так, потому шшто вссегда так посступаете! – Мне так будет спокойнее. Память у меня не абсолютная, а ты слишком веджлив, чтобы напрямки мне напоминать. К тому дже, ты сам и твои родичи помогали и продолжают помогать мне – почему бы не ответить на всё это добро ваджным для вашего вида джестом, клятвой? – Клятва – это очень ссерьёссное ссаявление. Мы сс Вами ушше говорили об этом. Ессли Вы дейсствительно хотите поклясстьсся, Вы долшшны продумать кашшдое сслово. – Я удже продумал. – Сскашшите мне, прешшде чем клясстьсся. Лучшше на ухо. Капитан нашёптывает слова будущей клятвы на ухо доктору. Тот, одобрительно кивнув, заключает: – Да, это хорошшая клятва. Уверен, Вы её не нарушшите. Мошшете клясстьсся. Бруно и Пипистрелло встают друг напротив друга. Капитан собирается, по традиции, встать на колени, но доктор его останавливает: – Нет-нет, посскольку Вы мой Хоссяин, Вам не надо передо мной преклонять колена. – Va bene. Когда падёт власть йорзе над Млечным Путём, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы освободить дессмодуссов. Приложив кулак к груди и к животу, капитан произносит самые важные слова для любого дессмодусса: – Клянусь кровью сердца и кровью чрева! – Я принимаю Вашшу клятву, – пожав Бруно руку, улыбается Пипистрелло. – Хоссяин, это иссторичесский момент. Великий Дракула будет щщасстлив усснать об этом. Вы подарили нам не проссто надешшду, а уверенноссть! – Рад это слышать. Но всё дже, надо ещё разобраться со всей Галактикой, а до этого… Бруно задумчиво замолкает. Пипистрелло заполняет паузу: – Рассчехлить гитару? – Нет, помирить ещё кое-кого. Скаджи, Стив и Витс удже проснулись? – Да, Хоссяин, оба просснулиссь и дашше поссавтракали. – Meraviglioso![5] Значит, нуджно пользоваться этим моментом. Капитан покидает грузовой отсек и собирается найти Стива и Витса, но застаёт в коридоре другую напряжённую сцену. У своих кают, расположенных через одну друг от друга, стоят Яарвокс и Веншамея. По их взглядам, которыми они друг друга буравят, не-телепату сложно что-либо предположить. А вот слова, которые, наконец, срываются с уст обоих, не отличаются особой оригинальностью, хотя и могут показаться остроумными тем, кто с Яарвоксом и Веншамеей вовсе не знаком. – Что-то ты сегодня какой-то молчаливый, – язвит теэклавеллянка. – Так и Вы, Вашество, сегодня на удивление трезвы, – отвечает колкостью на колкость Яарвокс. – Опять одно и то же. Да я тебя со стаканчиком недавно видела, а ты меня когда последний раз видел с бокалом? – Ага, значит, больная мозоль-то, да? – А на другие темы шутить остроумия не хватает? – Могу и на другие. Признавайся – кого из экипажа первым охмурять будешь? Все ж мужики как на подбор! – Чтоб ты больше не спрашивал – Спагеттинку! – О, тут у меня будет как раз много вопросов… – Basta, ragazzi![6] Хватит пар друг на друга выпускать – вы дже не в бане! – прерывает диалог капитан Бруно. Яарвокс и Веншамея поначалу прыскают со смеху, но затем густо краснеют. – Хотя выглядите вы сейчас, будто только что из бани-то и вышли, – обращает на это внимание капитан. – Ну да ладно. Слушайте, сколько моджно? Вы люди удже немолодые, я бы дадже сказал… Яарвокс и Веншамея заметно напрягаются. Причём не совсем понятно, кто больше. Если для Яарвокса вопрос возраста, очевидно, весьма болезненный (порой в буквальном смысле), то почему беспокоится Веншамея, такая молодая, цветущая… во всяком случае, внешне? – Взрослые, – после небольшой паузы произносит капитан, сняв напряжение. – А ведёте себя, как дети малые. Вашу бы энергию – да в мирных целях! Направьте этот задор на йорзе и «Создателя», а подколоть друг друга всегда успеете! Слова капитана, и добрые, и насмешливые одновременно, действуют на Яарвокса и Веншамею отрезвляюще. – Да, наверное, не по-взрослому это как-то – гадости тебе говорить, Веншамея, – сразу идёт на примирение Яарвокс. – Извини. – Мне кажется, я тебе больше наговорила, – смущается теэклавеллянка. – Ты извини. – Не помню, чтобы ты вообще мне говорила гадости. Веншамею умиляет этот неожиданный дипломатический ход, и она отвечает на него взаимностью: – Да ты вроде тоже ничего такого мне не сказал обидного… – Вот, так лучше! – одобряет капитан. Далее Бруно становится свидетелем ещё одной сцены примирения, похожей на предыдущую. Только здесь от капитана не требуется вообще никакого участия. Джекс, встретив Бастера, говорит ему: – Бастер, слушай, я тебя ведь тоже обидел. Прости дурака, а? Я ж наполовину органик, а в органическом мозге какой только фигни не высветится. Я тебе ещё и угрожал… правда, мне очень стыдно, извини. – В моей памяти нет такого файла, – отчеканивает робот. – Как – нет? У тебя что, сбой или вирус? Я-то помню, как тебя обидел! – Не было такого. Это нелогично. Джекс с тревогой вглядывается в собрата-киберпанка и тщательно вчитывается в каждую пробегающую электронную мысль. И вдруг всё понимает. – Спасибо, Бастер, ты настоящий друг! Киборг и робот обнимаются. Подмигнув Джексу всеми тремя цифровыми глазами, Бастер произносит: – Это же логично. Наконец, капитан Бруно встречает уже почти у самого отсека управления Витса, который, стоя на коленях, общается со Спагеттинкой. Человек осторожно подносит руку к носу муравьеда, прежде чем его погладить. Муравьед же радостно молотит хвостом во все стороны от каждого прикосновения, как собака. – Витс, ты, наверное, учился на зоолога? – обращается к землянину капитан. – Нет, что Вы! – отрицает Витс, быстро поднявшись. – Биология у меня была в школе, и в среднем у меня по ней твёрдая четвёрка была… ну, зоология, может, чуть-чуть лучше шла, а  вот в ботанике я вообще дуб дубом был… Капитан не сдерживает хохот. Витс искренне не понимает, что заставило Бруно рассмеяться: – А чт-то я ск-казал? – Дуб дубом в ботанике – это дже прекрасно, bellissimo! – А-а-а, я понял! Ха-ха-ха! – Знаешь, ты мне напомнил. Тут Сафонте недавно разговаривал по коннектару с кем-то из своих коллег и такую фразу выдал… Капитан прочищает горло и, в точности воспроизводя срывающийся голос и хаотичную жестикуляцию Сафонте, цитирует учёного: – Ну ты же знаешь, да, что глубины океана изучены поверхностно, да! Смеются не только Бруно и Витс – Спагеттинка тоже характерно фыркает и весело постукивает передними лапами по полу. Землянин снова обращает внимание на муравьеда и наклоняется к нему: – Какой же ты милый! Капитан, а можно его на руки взять? – Конечно, моджно, он это ободжает! – улыбается капитан. Витс снова даёт Спагеттинке понюхать руки, а затем поднимает муравьеда. Правой рукой Витс поддерживает передние лапы зверька, а левой – задние лапы и хвост. Спагеттинка приходит в полный восторг и принимается не только усиленно вилять хвостом, но и радостно тыкаться мордочкой в лицо Витсу, попутно облизывая его длинным слюнявым языком. – О, ты Спагеттинке нравишься! – смеётся капитан Бруно. – Я почему тебя об образовании и спросил – насколько я знаю, на Земле правильно обращаться с дживотными учат только зоологов и зоотехников. У нас на Фордокс-Приме этому учат всех ещё в школе. Значит, ты зоолог по призванию, Витс. Призвание! Это вожделенное слово звонко отзывается в душе Витса. Неужели оно, наконец, нашлось? – По призванию? – Да! Насколько мне известно, ты любишь читать Галактическую Энциклопедию, всегда задаёшься нестандартными вопросами, и как раз неравнодушен к дживотным! – Да, интересно что-то стало в последнее время… – И вот сейчас – ты не просто начал общаться со Спагеттинкой, ты дал ему с тобой познакомиться. Запахи для этого зверя значат гораздо больше, чем для нас с тобой. И дерджишь ты его сейчас совершенно правильно. При этих словах Спагеттинка начинает, забавно ворча, тянуться в сторону капитана. Витс передаёт муравьеда в руки Бруно. Капитан держит зверька точно так же, как держал землянин. – И дадже сейчас ты правильно понял намерения Спагеттино, – улыбается капитан Бруно, поглаживая муравьеда. – Тебе в самом деле нуджно стать зоологом, Витс! – Но у меня же нет биологического образования! – восклицает Витс. – Образование никогда не поздно получить. Выучить основы биологии тебе моджет помочь один твой хороший друг. Бруно специально делает паузу, рассчитывая подтолкнуть Витса к несколько иной актуальной теме. Землянин, однако, не догадывается: – Айзел? – Конечно, он один из самых выдающихся биологов Млечного Пути, но я имел в виду Стива, – раскрывает карты капитан. – Он ведь тодже, помимо всего прочего, биолог. Да, вы с ним сейчас не в ладах, но с этим пора заканчивать. Чем дальше, тем глупее это выглядит. Витс тяжело вздыхает и цедит сквозь зубы: – Да пошёл он… Кажется, что Витса не переубедить – всем своим видом землянин показывает, что не собирается мириться с терраформом. Но капитан Бруно находит нужный подход: – Витс, а ведь Спагеттинка не любит, когда на корабле кто-то ссорится. Неуджели ты хочешь, чтобы он расстроился? Поняв задумку хозяина, муравьед опускает нос в грустном жесте и всей своей мимикой – ограниченной, но всё же, достаточно выразительной – передаёт, что ссоры его огорчают. Это сразу же действует на свежеиспечённого зоолога: – Нет… нет, конечно же, нет! Я, как зоолог… я не имею права! Да и… наша со Стивом ссора уже затянулась настолько, что я не могу понять, кто из нас первый начал. – Это неваджно. Ваджно, кто первый пойдёт мириться. Я бы посоветовал тебе извиниться перед Стивом первым. Уверен, он тебя простит и тодже извинится. – Мне идти первым?.. – Меджду нами. Если ты пойдёшь извиняться первым, ты будешь чуточку выше Стива. Просить прощения порой слоджнее, чем прощать – ведь для этого тебе нуджно усмирить свою гордость, победить самого себя. «Победить самого себя». Не этим ли Витс занимается с тех самых пор, как Стив пощадил его у Центра Галактики? – Вы совершенно правы, капитан, – соглашается Витс. – Сейчас обдумаю, что сказать, и сразу же пойду к Стиву. – Bravo! – одобряет Бруно. – Смотри, Спагеттинка тодже радуется! Муравьед виляет хвостом, снимает с мордочки грустное выражение и меняет его на счастливое. Погладив Спагеттинку по голове, воодушевлённый Витс отправляется к себе в каюту. Капитан Бруно, тоже подарив муравьеду порцию ласки, опускает его на пол и идёт к каюте Стива. Терраформа Бруно застаёт за чтением какого-то книгоплата. – Это мой дневник, – отвечает на мысленный вопрос капитана Стив. – Да, много же всякого произошло в последнее время… – Например, ты позавтракал – я считаю, это ваджно, – улыбается Бруно. – Ха-ха! Да, для моего вида это своеобразное достижение. Хотя замечу, что вашу еду хочется есть чаще. Даже то, к чему я давно привык, в вашем синтебиотеке почему-то получается вкуснее. – У нас лучшая еда в Млечном Пути, это я тебе без лоджной скромности говорю. Рад, что ты её оценил. А как тебе атмосфера на корабле? Я не о составе воздуха, конечно. – В нашей команде давно такой не было… а, Вы о нас с Витсом, так? Это наше внутреннее дело. Стив пристально смотрит на капитана, меняя форму зрачков с круглой на неправильную, треугольную, квадратную и снова неправильную. Зрачки же Бруно, конечно, не меняют круглую форму. Более того, они даже ни на один миг не расширяются, что можно было бы посчитать признаком стресса. Капитан не отводит взгляд – он спокоен и уверен в себе: – Напомню, что вы теперь – часть команды «Трёхцветного Стриджа», и капитан здесь – я. А это значит, что меня касаются любые «внутренние» дела. Ну, моджет, не совсем любые – какого цвета на ком надеты трусы, мне неинтересно. А вот конфликты – это другое дело. Рано или поздно все «внутренние» проблемы становятся общими. Этого я допустить не могу. Ты сам всё прекрасно понимаешь. – А Вы, при всём уважении, понимаете далеко не всё, – упорствует Стив. – Вы не можете понять, что я чувствую, просто физически. – Конечно, у меня всего один мозг, я не хокенд’ивен, как ты. Но мне хватает и его. Я и одним мозгом понимаю, что ничто не смоджет оправдать настолько затянувшуюся и настолько злую ссору. Как бы сильно тебя ни обидел Витс, и как бы сильно ты ни обидел его, это не моджет продолджаться бесконечно. – Я пока не готов простить Витса. И не пытайтесь меня заставить. Тон Стива становится высокомерным и даже хамским – в терраформе распаляется самая настоящая гордыня: – Меня не сломили даже тримперцы! И даже этот йорзский Создатель ничего со мной не смог поделать! И Ваш бельтальянский гипноз бессилен против меня. Агенты Бетамака должны были Вам об этом рассказать. Так что я советую Вам не лезть не в своё дело. Я сам всё решу так, как надо. – И без агентов я знаю, что терраформы невосприимчивы к бельтальянскому гипнозу, – невозмутимо произносит капитан Бруно. – «Терраформы»? Вы же только что употребили слово «хокенд’ивен»! Попрошу проявить больше уважения! – Уваджения? Хокенд’ивена я здесь не виджу. Настоящий хокенд’ивен долджен быть мудрым и долджен всегда вести себя достойно. Стива это выводит из себя. Он поднимается и подходит вплотную к капитану, угрожающе нависнув над ним: – И когда это я вёл себя недостойно? – Не так давно, – нисколько не тушуясь и не отступив даже ни на шаг, отвечает Бруно. – Агенты Бетамака рассказали и показали мне всё, я видел абсолютно все материалы, моджешь проверить по моим воспоминаниям. Но могу напомнить и словами. Что произошло с кораблём, то есть, на корабле Сафонте незадолго до нашей встречи? – Вы не оговорились. Да, я вогнал звездолёт в астероид. Да, я сорвался. Согласен, это не лучший мой поступок. Но меня можно понять! – А что произошло незадолго до этого? Меджду Витсом и тобой? – Он глубоко оскорбил меня. – А что сделал ты? – Я ответил ему! – И как ты ответил? После небольшой напряжённой паузы Стив цедит: – Пропорционально… – А вот и нет! – резко выпаливает капитан Бруно прямо в лицо терраформу. – Ты позволил себе недостойную хокенд’ивена низость! – Что?! Какого подкрада Вы рассуждаете о том, что достойно, а что недостойно хокенд’ивена? – Сейчас увидишь. Скаджи мне честно: кто из нас с тобой сильнее? В том числе и физически? Наверное… Бруно жестом обеих рук показывает, что ответ очевиден. – Я сильнее, верно! – соглашается Стив. – И тут какой-то слабак заводит с тобой неприятные разговоры и осудждает твоё поведение, не понимая, о чём говорит! – вновь повышает голос капитан. – Что тебе мешает этого слабака – меня, то есть – вышвырнуть вон из каюты телекинезом? Что тебе мешает влепить меня спиной в блиджайшую стену? Давай, сделай это! Капитан Бруно расставляет руки в стороны в этаком приглашающем жесте. Стив приходит в замешательство, хотя и не показывает этого. – А, так тебя останавливает то, что я капитан? – чуть мягче обращается к терраформу Бруно. – Витс-то не капитан… значит, всё дело в одном небольшом слове перед именем… странно. Я-то думал, что все мы, люди, джалки по сравнению с вами, могущественными хокенд’ивенами. И это, конечно дже, даёт право сильному показать слабому, где его место! Разве не так поступают сильные – поднимают руку на слабых? Я ведь правильно рассудждаю? Зрачки Стива начинают медленно расширяться до тех пор, пока его глаза не становятся полностью чёрными. Терраформ смотрит на свои руки, которые начинают мелко дрожать, а затем эта дрожь перебрасывается на всё его тело. Наконец, Стив падает перед капитаном Бруно на колени и, сняв одной рукой очки, а другой прикрыв глаза, начинает рыдать: – Капитан, я сделаю всё, что Вы скажете! Вы сильнее меня! Я –ничтожество, раб собственной гордыни, хам, садист, слабак, недостойный называться хокенд’ивеном! В кого я превратился! Я – позор своего вида! – Zitto, zitto, – мягко улыбается Бруно и помогает Стиву подняться. – Никакой ты не позор, никакое ты не ничтоджество. Никто из нас не совершенен, все мы ошибаемся. – Сдаётся мне, капитан, что Вы как раз совершенны. – Если бы я был совершенен, я бы давно удже был вновь дженат… Бруно немного грустнеет в первый миг, но потом на его лицо возвращается улыбка: – Впрочем, я удже не одинок… – У Вас всё будет хорошо, капитан, – улыбается уже Стив и обнимает Бруно. – И у нас с Витсом тоже. Благодаря Вам я понял, что он чувствовал на самом деле. Даже телепатия не позволяет, на самом деле, полноценно смотреть на мир глазами другого существа. Теперь я это понял. Думаю, мы сможем помириться. – Я тебе по секрету скаджу, что лучше будет, если ты пойдёшь извиняться первым. Так ты будешь чуточку выше Витса – твоя хокенд’ивенская гордость не только не пострадает, но дадже выиграет. – Вы правы, капитан. Так и сделаю. Сейчас, подумаю немного и пойду сразу к Витсу. Одобрительно кивнув, капитан Бруно покидает каюту Стива и притаивается у перехода из отсека управления в коридор между каютами мятежников. Как и ожидал капитан, Стив и Витс сталкиваются примерно посередине коридора. – О, а я как раз к тебе, – начинает Стив. – А я к тебе, – отвечает Витс. – Слушай, я… – Мы с тобой уже так долго… – Я хотел… – Я должен… – Стоп, стоп, погоди! Витс, так тебе капитан тоже сказал идти мириться первым? Мысли он скрывал в это время, я не видел… – Да, он мне так посоветовал! А тебе, значит, он то же самое сказал? – Получается, да! Ха, вот хитрец! Стив и Витс смеются. Потом одновременно они выкрикивают слово «извини» и снова принимаются хохотать. – Что ж, победила дружба, – заключает Стив. – В самом прямом смысле. – Мы извинились синхронно, – поддерживает Витс. – Значит, так и надо было. Да, у нас с тобой не самые простые отношения, но я уверен, что мы сможем перевернуть эту страницу и пойти дальше. – Да, мы всё-таки друзья, что бы ни было. Стив и Витс дружески обнимаются. Капитан Бруно аплодирует им: – Bravi ragazzi, ambedue di voi![7] – Выучить, что ли, бельтальянский вместе с биологией? – задумчиво произносит Витс. – Бельтальянский сам собой тут выучится, – комментирует Стив. – А вот с биологией я тебе помогу. Да, капитан прав – ты по призванию зоолог. И я сделаю всё, чтобы ты окончательно сдружился со своим призванием. – Спасибо, буду очень рад твоей помощи! Убедившись, что Стив и Витс действительно наладили отношения, Бруно возвращается в отсек управления, чтобы ненадолго занять капитанское кресло и на пару со вторым пилотом проследить за обстановкой вокруг «Стрижа». В это время к своей каюте направляется Пипистрелло. Он чувствует себя просто окрылённым: Хозяин не только защитил его от очередных несправедливых нападок – всё ещё, к сожалению, не редких в Галактике – но и поклялся освободить его родичей. В том, кстати, что до этого капитан Бруно разберётся с йорзе и спасёт весь Млечный Путь, Пипистрелло нисколько не сомневается: настолько сильно он доверяет Хозяину и настолько сильно в него верит. По дороге Пипистрелло замечает Ситту, которая то заходит в свой домик, то выходит из него. В правой руке она держит кисточку. Дессмодусс, умилённый этим зрелищем, аккуратно приближается к домику эксперимента 5795. Та, в очередной раз выйдя наружу, направляет на Пипистрелло вопросительный взгляд – не выпуская, опять же, кисточку. – Так приятно видеть тебя сс киссточкой в руке, – улыбается дессмодусс. – Это напоминает мне о доме. У меня папа – худошшник. – Здорово, – восхищается Ситта. – А что он пишет? – О, прощще скассать, чего он не пишшет! Не пишшет вссякое абсстрактное и гиперреалиссм не увашшает. А вссё осстальное – ссколько угодно, от пейссашшей и натюрмортов до ссюшшетных картин, портретов и дашше научных иллюстратссий. – Уж не его ли картину я видела в статье о Шшельноке в Галактической Энциклопедии? Там такой красивый утренний пейзаж со стайкой летучих мышек. – Там в углу была подписсь «Дэиксс»? – Да, была, точно! – Это он. Конешшно, это пссевдоним – насстоящщие имена, как ты сснаешшь, нам пока приходитсся сскрывать. Но когда Хоссяин оссвободит насс, мы смошшем их расскрыть! – О, капитан Бруно обязательно вам поможет. И всей Галактике! Он такой ответственный, самоотверженный и сильный… Ситта, немного подумав, всё-таки кладёт кисточку в домик и продолжает: – Я, кстати, его как раз рисую… да, я рисую, а не пишу, я не художник. Так, любитель. – О, ессли бы я мог хоть одним гласском вссглянуть… – мечтательно произносит Пипистрелло. – Ну… может… я стесняюсь… если бы как-то по секрету… – Сситта, мне ты мошшешь доверить любые ссекреты. Во-первых, я врач. Ессть понятие «врачебной тайны», под которое, сскашшу тебе, мошшно подвессти вссё шшто угодно. Вссё, шшто ты расскашшешшь мне по ссекрету, осстанетсся при мне как врачебная тайна, которую не усснает дашше Хоссяин. А во-вторых… я тебе на ушшко скашшу. Ситта подходит к дессмодуссу. Пипистрелло нашёптывает ей что-то на ухо. Эксперимент 5795, радостно подёргивая хвостом, делает из услышанного вывод: – Значит, мы с тобой можем вместе обсуждать, какой он классный? – Да, именно так! – Значит, я правильно заметила, что вы с ним ведёте себя как лучшие друзья? – Да, он ссам мне это говорил, и не расс! – Что ж, тогда покажу я тебе картинку. Посмотри заодно, правильно ли я передала цвет его кожи? Ситта ныряет в домик и выходит из него с выполненным темперой небольшим портретом капитана Бруно. Капитан нарисован таким, каким он был при недавней поимке шмотылька – то есть, полуобнажённым. – Он прекрассен! – восхищается Пипистрелло. – Такой шшивой, такой тёплый… я будто бы вишшу тепло его тела! – Спасибо. Хотя с пропорциями я накосячила, по-моему. А руки вообще неправильно получились... – Сситта, пропортссии и «правильноссть» – это не главное. Главное – это сстиль, чувсства и ощщущщение шшиссни! Поверь, я шше ссын худошшника, я сснаю! – Ну, спасибо. А вот ещё портретик… и ещё один покажу… Ситта показывает Пипистрелло ещё несколько портретов капитана Бруно. Где-то он облачён в пилотский синий с золотом пиджак, где-то – только в рубашку с капитанскими лычками, где-то улыбается, где-то, наоборот, серьёзен… но все эти портреты выражают одно главное чувство. Любовь. Пипистрелло восторгается каждому рисунку. Показав их все, Ситта задумчиво щебечет: – И всё-таки… почему капитан мне так нравится внешне? Внутри – всё понятно, он настоящий герой, уверенный в себе, а ещё такой добрый, чуткий, и остроумный такой… а вот внешне? Да, мы с ним, конечно, общим планом строения похожи – у нас по две руки и ноги, два глаза… – И одно ссердтссе! – Ага. Но… у него нет клюва и перьев, например. По идее, мне должен нравится, например, Крилли – у него яркие пёрышки. Но он мне совершенно безразличен. Такое лицо из толпы, знаешь – увидел и забыл. А Бруно совсем другой, но он мне кажется таким красивым! Почему? – Ничего удивительного, Сситта, – с таким выражением, будто ставит простой и понятный диагноз, произносит Пипистрелло. – Ты читала в Энтссиклопедии сстатью о рассуме? – Да, было дело. Сейчас всё не вспомню, но читала. – Там были такие сслова: «сспоссобноссть вырашшать эмотссии и перешшивания поссредсством исскусства обуссловлена наличием эсстетичесского чувсства». Мешшду сстрок так и читаетсся, шшто эсстетичесское чувсство рассумного ссущщесства поссволяет ему видеть прекрассное не только и не сстолько там, где ссалошшено эволютссией. Некоторые учёные и филоссофы высступают сса то, шштобы добавить эти сслова в сстатью. Ссреди них – и Великий Дракула, мешшду прочим. – «Не только и не столько там, где заложено эволюцией»… хм, а относится ли это ко мне? Я же ведь создана искусственно, и во мне чего только не намешано. – Намешано в тебе как расс того, шшто эволютссией ссоссдано! Ссафонте поделилсся ссо мной твоим геномом. Рад был, ксстати, обнарушшить там гены моих родичей. – Да, как мне Сафонте сам говорил, он только хороших существ для меня подбирал! – Конешшно шше. Да, вот ещщё шшто, те сснания, которые он тебе ссагрушшал в моссг, подобраны так, шштобы ты могла полнотссенно ссущщесствовать в этом мире. Есстесственный отбор отссекал тех, кто неправильно ориентировалсся в объективной реальноссти. Понимаешшь, к чему я клоню? – Ещё бы! Эх, как же я сама не догадалась! Избирательная у меня какая-то внимательность… – Это нормально. Я тошше такой. Перекрассь сстены в другой тссвет – мошшет, дня чересс три ссамечу. Но сстоит, например, профессору Новечессу уссы ссбрить – сса дофигамирад увишшу! Правда, он мне лично поклялсся никогда этого не делать. Ну, я проссто для наглядноссти такую аналогию привёл. – Понятно. А насчёт эволюции и красоты… конечно же, красивыми, по эволюционной, условно говоря, логике, нам должны казаться такие вещи, которые полезны для наших генов, верно? – Точно! А именно – еда, предсставители ссвоего вида – оссобенно противополошшного пола – и есстесственная для нашшего вида ссреда обитания. А я тебе так сскашшу: дессмодуссы, например, эволютссионировали вдали от морей, но в море многие исс насс – и я в том чиссле – видят прекрассное. – А мне нравятся космические туманности… – И мне тошше! Коссмосс – вообще чушшдая ссреда для большшинсства шшивых ссущщесств! Понимаешшь? – Теперь до меня дошло! Бруно мне нравится именно потому, что он не такой, как я! Но и не настолько другой, чтобы… ну, в общем, не слишком, что ли, иной… ещё и слова подбирать не умею. – Вы сс ним рассные, но не противополошшные, вот шшто. – Вот, точно! Теперь всё понятно. Спасибо, что разъяснил. – Вссегда пошшалуйсста. И вот шшто: не сстессняйсся, покашши Хоссяину ссвои риссунки! Он будет так расстроган! – Правда? Ему понравится? – Обяссательно! Оссобенно… покашши ещщё расс тот, где он в белой рубашшке на фоне ссвёссдного неба, пошшалуйсста. Ситта находит нужный рисунок и показывает его Пипистрелло. – Гласса. Тут у него проссто иссумительно получилиссь гласса! Как шшивые! – Как живые? Там же всего по пять ляпок краски на каждый… – Невашшно, они такие, какими ты воссхищщаешшься, это чувсствуетсся! – Да… я редко отваживаюсь заглянуть ему в глаза, но когда заглядываю, так тепло становится… – Порой дашше шшарко, не находишшь? – О, одного его взгляда достаточно, чтобы растопить целую ледяную планету! – Да, да! Ты чувсствуешшь в них огонь! И передала его на риссунке – тссветом и формой массков. – Цвета… ох, он же трихромат, я на это не рассчитала! Наверное, цвета покажутся ему странными! – Дай-ка чересс фильтр поссмотрю… Пипистрелло прикладывает два пальца к виску, и перед глазами возникает небольшой голографический экранчик. Немного настройки – и дессмодусс, тетрахромат, как и Ситта, через этот экранчик видит рисунок глазами капитана Бруно или любого другого трихромата. – По-моему, ничего оссобенно сстранного он не увидит, – заключает Пипистрелло, убрав фильтр. – Мошшет, немного вссё ссмещщено в ссинюю чассть сспектра, но не более того. Поссмотри ссама. Ситта прикладывает пальцы к виску, и перед глазами экмперимента 5795 тоже возникает голографический экранчик. Придирчиво посмотрев через него на свой рисунок, Ситта приходит к тому же выводу: – Да, ушло в синеву, но не страшно. Думаю, он поймёт, почему так… Вдруг Пипистрелло вытягивается в струнку, навостряет уши и шепчет Ситте: – Хоссяин идёт ссюда. Покашши ему этот риссунок, не бойсся! Дессмодусс плавно ускользает в свою каюту. Ситта же, заслышав шаги капитана, всё-таки прячется по привычке в домике. Капитан, открыв дверь в свою каюту, задерживается у домика и с надеждой смотрит на его дверцу. – Gioia mia, – неслышно шепчут губы капитана. Наконец, Ситта смелеет и выглядывает из домика. Капитан и эксперимент 5795 долго, нежно и… молча смотрят друг на друга. – У тебя всё хорошо, Ситта? – прерывает, наконец, молчание Бруно. – Чем занимаешься, если не секрет? – Да вот, рисую… Вас рисую, – честно отвечает существо и вдруг впадает в небольшую панику: – Ой, я же должна была спросить Вашего разрешения, ой! Простите, простите, пожалуйста! – Разрешения? Зачем? Ситта, что ты! Наоборот, я счастлив, если вдохновляю тебя! Ситта расслабляется, видя ласковую улыбку Бруно и чувствуя тепло его глаз. Это заставляет её преодолеть стеснение. – Хотите, покажу рисунок? – обращается она к капитану. – Если действительно хочешь, покаджи, буду рад посмотреть! – отвечает Бруно. – Вот. Ну, тут не всё правильно, я ошиблась кое-где с пропорциями, да и… звёзды на звёзды не похожи… и Ваша рука… Капитан Бруно растроганно смотрит на свой портрет, где он в белой рубашке на фоне звёздного неба. – Bellissimo… да я тут лучше, чем в джизни! – улыбается он. – Ты так глаза здорово нарисовала… brava, mi piace! – Grazie, – не веря своему счастью – то есть, тому, что капитан не осуждает недостатки портрета – благодарит его Ситта. – Мне так нравится! Моджно, я у себя его поставлю? Или, моджет, дадже на стенку повешу – сниму там одну старую фотографию, вместо неё… моджно? – К-конечно, – заикается от неожиданно восторженной реакции капитана Ситта. – Grazie! А ещё… моджно тебя ещё кое-что спросить? Существо согласно кивает. – Скаджи, я тебе не помешаю, если я у себя в каюте немноджко на гитаре поиграю? – немного робко спрашивает Бруно. – Нет, совсем не помешаете! – щебечет Ситта. – Я как раз хотела себе какую-нибудь музыку поставить, да увлеклась… – Надеюсь, тебе понравится. Ситта провожает капитана счастливым взглядом. А тот, зайдя в каюту и повесив на самое видное место растрогавший его портрет, наконец-то, впервые за несколько лет, расчехляет гитару… [1] Послушай меня. [2] Что тут происходит, ребята? [3] Тише, тише, всё хорошо. [4] Подождите немножко. [5] Чудесно! [6] Хватит, ребята! [7] Молодцы, оба!