Te, Iterum

— Вы умрёте. Но ничего не происходит. Сверхновые не вспыхивают в небе фейерверками, стены больничного кабинета не рассыпаются прахом. Ничего не происходит, и в этой серости Рин с отрешённостью отмечает, как похолодели его руки. Дальнейшие слова доктора падают ему на голову, словно горные булыжники. «Мы не смогли обнаружить способа удалить опухоль, который бы не повредил ваш мозг». Рис. Он приготовит рис на ужин. «Нам жаль». Возможно, карри? Рюсей любит карри. «Нам действительно очень жаль». Но какое это имеет значение? Какое это имеет значение теперь? Рин покидает кабинет, не проронив ни слова. Он пришёл сюда с жалобой на острую мигрень, но вернулся в мир трупом в периоде. «Вы умрёте», но разве это не выстрел в сердце? Разве это не кинжал под рёбра? Рин моргает. А затем ещё раз. Всё его тело обращается куском льда, руки безвольно опускаются. Он замирает посреди коридора мраморным изваянием, и что-то в груди сжимается так сильно, что он не сдерживает вздоха. «Вы умрёте». И всё же, он приготовит карри.

***

Неизбежность подкрадывается к Рину из теней. Она везде и сразу — в отражении его зрачков, в лунных полосах света на ковре. Она хватает его за руки, ознобом дышит в затылок, пинает под колени. Смеётся, и в её голосе шипит адское пламя, и в её голосе дрожат ангельские псалмы. Возможно, он сходит с ума. Возможно, это сходит с ума мир вокруг него. Рюсею плевать в любом случае. Когда Рин возвращается из больницы, и половину лунного цикла после, он совсем ничего не замечает. Он не замечает дрожи в его пальцах, не замечает звуков тошноты из туалета. Возможно, замечать просто не хочет. Рин не выдерживает. В их доме, «доме», но у них мало общего с этим словом — на полках нет фотографий, холодильник почти всегда пуст, а подушки на диване никогда не примяты — есть только одно правило. Рин с трудом может назвать это правилом, нет, это — отчаянная попытка в спектакль порядочной пары, и это настолько концентрированная фальшь, что соль скрипит на их зубах. Правило звучит просто — завтрак должен быть общим. Он не означает омлет, жареные сосиски и кофе, и он также не означает обсуждение планов на день. Рин привык, что завтрак — квадратическое молчание. Рюсей не смотрит на него, и Рин с удовольствием мысленно топчет руины их отношений. Он мог бы назвать это идиллией. Так было раньше, так было почти всегда. Но Большая Медведица переворачивается с ног на голову, головные боли Рина усиливаются, и, впервые за сотню лет, он смотрит на Шидо за завтраком. — Кажется, я умираю. Произнесённое, оно соскальзывает с его языка и разбивается оземь. На месте эфемерных осколков выжигается дыра в бездну. Рин смотрит на неё, и она улыбается ему в ответ. Шидо медленно к нему оборачивается. Брови слегка приподнимаются, но взгляд остаётся равнодушным. Скажи Рин, что у них закончились хлопья, он отреагировал бы так же. Когда Рюсей разлюбил его? Почему Рин не заметил? — Да ну? — Рюсей щурится, и за его склерами вспыхивает раздражение, острое, словно стрела. Возможно, ему не нужны лишние заботы. Возможно, ему не нужен и Рин. — Слова доктора, — он пожимает плечами и подносит ко рту чашку, но сладкий запах вызывает в нём тошнотворный позыв. — «Вы умрёте». Шидо не отвечает. Его мрачный и нетерпеливый взгляд сканирует Рина, словно ища подтверждение его словам. И тогда, и только тогда он обращает внимание. Рин видит, как кусочки пазла складываются в его разуме — бледность, тошнота, тремор. Бессонные ночи. Бо́льшая угрюмость, чем обычно. Он ожидает «чего-то» — вспышки сожаления, кисло-сладкой тоски. Он ожидает, что Рюсей нахмурится, что возьмёт его за руку. Однажды он мог бы рассмеяться Рину в лицо и пожелать скорейшей смерти, но подростковый гнев остался далеко позади. Верно же? Он ожидает чего-то утешительного, но Шидо сталкивает его в штормовое море с обрыва без единого сожаления. — Это должно быть большим разочарованием, — говорит он и отворачивается. Проходит секунда, две, столетие, но Рин не двигается. Между всеобъемлющей агонией, громом сотрясающей тело и разум, он находит место для простой мысли — возможно, умирать даже не так плохо.

***

Солнце падает за горизонт и поднимается, падает и вновь поднимается в бесконечном пространственном цикле. Рин начинает уставать от этого. Рюсей избегает его. Возможно, это отвращение перед лицом его слабости, возможно, кислая, как прокисшее молоко, жалость. Возможно, Шидо уже планирует свою жизнь после окончания его собственной. В конце концов, у него есть всё время в мире. Рин ничего не говорит матери и отцу. Он осознанно и намеренно запирается в себе — в клетке своего тёмного, влажного разума. Одиночество давит ему на плечи, как небосвод Атласу, но всё в порядке, не так ли? Всё в порядке. И пусть это неправда, и пусть он скулит в подушку, и пусть его грудь пылает адским пламенем, и пусть другая половина кровати остаётся холодной, пусть, пусть — он может справиться с этим. Финал неизбежен, и всё, что Рину остаётся — дождаться, когда он наконец наступит. Он делает только один звонок. Этого номера нет в его телефонной книге, но цифры, отпечатанные в его памяти клеймом, легко соскальзывают с пальцев. Ожидая, Рин разрывается между липким стыдом и тёплой надеждой. Он клялся никогда не звонить, клялся игнорировать звонки и сообщения. Но с этого номера ему никто не звонил и не писал, и поэтому нарушение слова ощущается наступлением на своё собственное горло. В самом деле, он начинает верить, что ему не ответят, но гудки обрываются, и Рин слышит голос, такой забытый и одновременно знакомый, что тоска, эта вселенская тоска, сжимает его внутренности. — Рин? Саэ никогда не был многословным. Рин хочет заплакать. Он мог поступить так, когда был совсем маленьким, и Саэ мельтешил вокруг, готовый сделать всё, только бы он успокоился. Разумеется, это не сработает теперь. Разумеется, он жалеет об этом. — Привет. На секунду они замолкают. Рин думает, что Саэ бросит трубку, если он не объяснит, почему звонит, но не находит в себе силы открыть рот. Кажется, даже сделай он это, из его горла не вырвется ни звука. — Прошло много времени, да? Рин удивлённо моргает. Даже самая наивная его часть не могла предположить, что Саэ сам попытается вовлечь его в разговор. Он не требует причин, не выражается холодно и лаконично, и Рин не до конца осознаёт, что это реально. Это же Саэ, Саэ, его бесконечно великолепный и не менее безжалостный старший брат. Никогда он не был таким заботливым. — Да, — Рин сдавленно улыбается. — Очень много. Он не имеет ни малейшего представления о том, что сейчас происходит в жизни Саэ — его собственная футбольная карьера давно оборвалась, и пусть он не жалеет об этом, ностальгия, сладкая и дымчатая, временами окутывает его сны. Ностальгия о рвении к победе. Ностальгия о времени, проведённом с его дорогим старшим братом. Как он позволил этому исчезнуть? Каким слепым он был всё это время? И почему он оказался таким клише, осознавая свои ошибки только в самом конце? Происходящее — прекрасно, почти что-то сверх. Но затем Саэ двумя словами разбивает и его виденье хорошего конца истории, и всякую возникшую было надежду. — Как ты? Рин открывает рот, и это просто, это всего лишь «как ты?», но «вы умрёте», но «это должно быть большим разочарованием». Он чувствует влагу на ресницах. — Саэ, я, — боль вновь вспыхивает, и он нервно трёт глаза, и всего оказывается так много, что он почти задыхается. — Я, я не могу. Я не могу. Голос дрожит, ноги подкашиваются, и Рин оседает на пол, но теперь дрожит и тот. Токийское восьмибальное, никак не иначе. Резонанс землетрясения и его собственного безумия. Рин держит телефон у лица, и Саэ это ведь наверняка слышит, наверняка считает его таким же беспомощным, каким он был раньше. Это катастрофа. — Всё хорошо, — Рин едва слышит. Всё его тело содрогается, слёзы текут по щекам. Рюсея вновь нет дома, их постель вновь пуста, и ему вновь бесконечно больно. — Рин, всё хорошо. Расскажи мне. Пожалуйста, расскажи. Это оказывается сложно — звуки не сплетаются в слова, пятна не сплетаются в мысли. Он чувствует себя жертвой мясорубки. — Я умру, — бормочет, и такое короткое, оно пронизывает каждую клеточку его тела. Рин сглатывает и повторяет. — Я умру, Саэ, ты слышишь? Я умру. И мне так больно. Мне всё время больно. Я не могу терпеть это. — Что? — он слышит шорох, слышит ноты урагана в голосе Саэ. — В каком смысле? — Я умру, — просто повторяет он. Это ломко, это совсем не значимо в масштабах целой вселенной, ведь он маленький и ничтожный, но ему так страшно, так чертовски страшно. — Доктор сказал это. У меня болела голова. Просто болела голова. И что? И я умру. Это нельзя вылечить. Я скоро умру. — Нет, — Саэ шепчет. — Нет. Рин прикусывает губу. Он слышит всхлип. Возможно, это воображение. Возможно, этот звук издал он сам. Они ничего не говорят, но Рин замечает иронию — Рюсей, от которого он ожидал поддержки, оказался абсолютно равнодушным, и старший брат, который должен был его презирать, оплакивает его на другой стороне провода. Ему больно. Боль стала его лучшей подругой, его сожительницей. Боль обнимает его за плечи и укутывает в страдание. Кажется, он начал воспринимать её как естественную часть себя самого. — Я приеду, — шепчет Саэ. Такой уравновешенный, такой сдержанный — но его голос срывается, и Рин находит это самую малость лестным. — Ты не будешь один. Ты точно не будешь один. И на миг, всего на миг, его вечная боль исчезает.

***

В день похорон солнце светит так ярко, словно пытается уничтожить всё живое на земле. Саэ оттягивает ворот рубашки и вытирает лоб. Шидо Рюсей, его забытый напарник, опоздал на церемонию. Едва держащийся на ногах и безбожно пьяный, он смотрит на Рина, словно ему не плевать. Саэ его совсем не жаль. Их родители стоят над гробом, разбитые и отчаянные. Рука матери всё время поправляет что-то — ворот рубашки, сложенные вместе пальцы. Отец сжимает стену гроба так сильно, что его костяшки побелели. Это абсурд. Это клоунада. Мир, в котором родители хоронят своих детей, нелеп сам по себе. Саэ стискивает зубы, и его терпение неумолимо истощается, как песок в часах. Рин мёртв. Он действительно мёртв. Всё ещё свежие, в памяти Саэ звучат его всхлипы. «Я умру. Я точно умру». Настойчивый и беспощадный, голос младшего брата никогда не покинет его разум. По крайней мере, ему больше не больно. Саэ смотрит на Шидо Рюсея, на то, как он прячет лицо в ладонях и не перестаёт качать головой. «Я не могу терпеть это». О чём же он тогда говорил? Чем бы оно ни было, это закончилось. И даже в самой большой горести, Саэ находит эту мысль утешающей.