Имя им — Легион

      Сотни рук гладили, обнимали, тянули. Белу было щекотно, но никогда — больно. Взгляд выхватывал когти, хвосты, тяжёлые татушки и снова — человеческие руки. А потом кости, мех, чешую. Бел дёрнулся, уходя от шипов, перекатился по постели, и теперь глупо моргал в темноту. Один.       Тепло ушло. Будильник холодно высвечивал без четверти три.       Бел откинул потное покрывало, растёр ладонями лицо. Следы от касаний до сих пор согревали, несмотря на ускользнувший сон.       Всё повторялось месяц. Белу казалось, он чокнулся. Но было слишком хорошо, чтобы от этого отказываться: тепло и спокойно, потому что ему рады.       Ещё через месяц он смог выхватить больше деталей — красные пески, тёмное небо и бурлящую лаву — и задал первый вопрос:       — Почему в Аду так тепло?..       Ответом был смех и шорох тысячи голосов, успокаивающих, довольных, ждущих.       А утром Бел посмотрел в зеркало и отшатнулся.       Зрачок в левом глазу вытянулся в вертикальную полоску, и прежде чем в голове взорвалось от ужаса, Бел спешно накрыл ладонью половину лица. Он смотрел в свой нормальный глаз — правый — дышал на счёт десять, а потом стал повторять, словно мантру:       — Я не до конца проснулся, это всего лишь сон, сон, сон. Со мной всё в порядке. Я в порядке.       Ничего не происходило, в комнате очнулся будильник, Бел не мог себе позволить опоздание, а потому плавно убрал руку. Такой же глаз как и правый. Нормальный. Он готов был рухнуть от облегчения.       Отработав полдня в кафе, Бел напялил на своё тощее тело гигантский костюм краба и неуклюже расхаживал по этажу торгового центра. Администратор уверял, что после его бессмысленных шатаний все дети стекались к ним и тащили за собой родителей. А ещё говорил, что за его столиками всегда берут то, что он предложит, дополнительные напитки и десерты да и вообще… явно привирал, Бел бы плюнул и отказался, но премия была щедрой.       — Крабси, Крабси, весёлый Крабси ждёт вас в лучшем детском кафе. Приходите к-к-к к н-нам, — всё внутри сломалось, заклинило и перевернулось — у мужчины напротив была не та тень. Но только Бела это волновало. Все шли мимо, и даже сам мужчина, у чьей тени изгибался тонкий хвост с острием на конце, а ног зеркально касались копыта, шёл дальше. Вернее поначалу шёл, а потом сел на скамейку и раскрыл газету. Да кто вообще сейчас читает чёртовы газеты в общественных местах?!       Бел застыл. Потом попятился. Потом дал дёру, путаясь в крабовых ножках. Бросил костюм в кафе, вывалился через запасной выход и припустил домой. Бел не оглядывался, не пытался даже смотреть в чужие тени — он просто хотел отключиться. Накрыться одеялом с головой и… ну да. Снова почувствовать себя в безопасности среди тех, кого не знал и не видел. Глупо? Конечно. Но именно так он и поступил.       Рухнул прямо поверх одеяла, и стоило закрыть глаза, как окутали привычные руки и жар. Шёпот на этот раз звучал встревоженно и обиженно, Бел ощутил стыд, хотя и не мог вспомнить за что.       На следующий день он отказался от костюма, убедив себя, что просто перегрелся. Бел брал заказы, лавировал между столиками и кухней, привычно улыбался и был вежлив. А потом заметил напротив двери в кафе того мужчину. Бел чудом не уронил поднос — тело помнило, что нужно делать — дотащился до столика, даже по просьбе нарисовал кетчупом усы на отбивной и вернулся обратно. Он всё поглядывал на дверь, силясь разглядеть, на месте ли странная тень. Слишком далеко. Но взгляд тянуло и тянуло.       В свой перерыв Бел переоделся и вышел посмотреть поближе. Зря. Тень была на месте. А ещё к ней добавились зубастый мальчишка с надувным шариком в руке, чуть дальше подросток в цепях, который длиннющим гибким языком ел мороженое. Бел беспомощно вернулся взглядом к мужчине — тот хотя бы был «знаком» — и встретился с его абсолютно чёрными глазами. Вот тогда Бел и решил, что с него хватит. Медленно, жутко медленно Бел развернулся и пошёл к эскалатору.       Он чувствовал за спиной движение. Знал, что не нужно оборачиваться, и всё равно вывернул шею.       За ним шли. Можно сказать, что в торговом центре всегда кто-то за кем-то шёл, но нет, за ним именно шли. Десятки тварей с неправильными тенями, шипами, нечеловеческими глазами. Больше Бел не оборачивался и сбоящим мозгом попробовал вспомнить хоть одну молитву, но не смог.       Отчего-то правильным казалось только желание забиться в кровать. Не помчаться к доктору или в полицию, не приставать к прохожим с криками «они среди нас». Бел двигался к своей цели — домой, в кровать — и не пытался бежать, чтобы не провоцировать. Побежал он только до лифта и после — по коридору. Молча разделся, молча накрылся с головой.       На этот раз голоса жужжали. Обнимали встревоженно, гладили с волнением и будто о чём-то просили. Бел грелся в их тепле, а потом понял, что сам горит. Пламя шло изнутри, пока не окутало коконом, но боли не было. Огонь лизал руки, и под него так и подставлялись чужие плечи и рогатые затылки. Всё правильно. Они помогли ему проснуться и теперь могли…       Бел подскочил под ор будильника, мысль оборвалась вместе со сном.       В кафе он пошёл непривычным маршрутом, делая круг поближе к церкви. Бел даже не знал, католическая она или какая, не планировал заходить, но стоило ощутить за спиной движение, как он побежал. Может, он бы побежал и в мечеть, если бы в этом был толк.       Чем ближе он был к ней, тем сильнее горел изнутри. Не от бега, ему было плохо как-то иначе, он всё чаще спотыкался и вело голову, а потом он чуть не рухнул, так и не добравшись до церкви. И харкнул кровью. Бел больше не бежал, пошатнулся, еле передвигая ноги — и его сбило. Тот мужчина подхватил его на руки и казалось, он не бежал, а прыгал так далеко, как только возможно. В сторону от ворот, впечатав Бела в своё тело.       Бел зажмурился, его мутило, и только когда они оказались в абсолютно незнакомом районе, мужчина усадил его на скамейку, а сам рухнул на колени, обнимая Бела за живот.       — Хозяин. Не надо.       Бел сглотнул, решаясь его рассмотреть. Склонённая рогатая голова, неправильная тень с хвостом и наверняка бездонные чёрные глаза, которые тот пока не поднимал. В голове плыли ватные мысли, пружиня друг от друга. Ему стало хреново возле церкви — там, где вообще-то он надеялся найти спасение. Ему помог тот, кого Бел боялся. Удерживал, но не делал больно. Сидел у ног словно пёс. Бел дотронулся до торчащего рога, ощупал до кончика, убеждаясь в его реальности и понятия не имея, что с этим делать. Он откинул всё ещё плывущую голову и закрыл глаза, проваливаясь в знакомый сон.       Голоса не шептали — кричали. От чужой злости колотило, она впивалась иголками. Бел мотнул головой, встряхнулся, ему это не нравилось, и он не собирался терпеть, а потому одёрнул:       — Тихо!       Как будто у него снова в кафе двое мальчишек устроили драку пластиковыми подносами. Двое мальчишек, а не этот чешуйчато-клыкастый клубок. Голоса стихли, распались, тишина замерла в ожидании.       Бел проморгался — он теперь видел. Мог разглядеть любую деталь. И знакомого рогатика, пусть в нём ещё больше исчезло человеческое. И остальную толпу, что ждала. Ждала, что он насытит их голод, ждала, что он ответит на ярость. Бел не хотел крови. Жадность, что он чувствовал под чужими взглядами, можно направить на нечто иное. То тепло, что он любил во снах, полыхало всё ярче внутри. Бел обнял ладонью знакомые шипы и погладил. Потянул к себе хвост и аккуратно пропустил между пальцев. Вот так. Так — хорошо.       Бел встретил взгляд, не бездонный, а горящий жёлтым, с дикими удивлёнными зрачками.       — Хозяин…       Бел не боялся, чужая тень стала настоящим образом, который привлекал. Бел ощущал Силу и своё Право, а потому потянулся, жадно целуя. Его пёс ответил, по-звериному вылизывая, извиваясь хвостом. Другие же руки просяще гладили, ожидая своей очереди, надеясь на благосклонность и внимание Бела. Это был сон, в котором он не собирался просыпаться. Бел чувствовал себя всесильным, почти вспомнил, кто он есть. Он был настоящим, и он был Здесь.

***

      — Белет лижет своего верного пса, — белая пешка сбила коня, фигура под светлым балахоном усмехнулась. — Видишь его выбор? Он гладит, а не бьёт. Он тянет в страсть, а не режет плоть. Он целует, а не клеймит.       — Вижу, — фигура в чёрном рявкнула, колыхнулась, и чёрная ладья вбилась в белое войско, грохоча. — Он попортит мне сотни легионов. Что толку в страсти, когда нет войны?       — Он предпочёл любовь. Снова.       — Это не любовь.       — Это её начало.       Белые и чёрные шахматные фигуры двигались всё быстрее, поле пустело, а потом фигуры швырнуло обратно на доску, вперемешку, все вместе.       — Опять считаем, что ничья? Скукота.       — Не пора ли нам сыграть в вэйци? Я слышал, китайские демоны сейчас популярны.       — Вэйци? Го? Отчего не сыграть, — фигура в чёрном расслабилась, и вскоре вместо балахона возникли доспехи, из которых валил тёмный дым, а в районе лица появилась клыкастая маска с огромными глазами.       Фигура в белом покачала головой и будто не изменилась, но потом махнула тремя лисьими хвостами.       Началась очередная игра.