Юности честное зерцало

Если бы еще недавно Арсения попросили привести человеческие примеры, портретирующие термин «ебырь-террорист», Клеопатра Петровна, когда-то просто его преподаватель по финансовому менеджменту, а ныне дипломный руководитель, стояла бы далеко не в начале списка. А скорее всего, даже не в первых десяти тысячах. На практике же оказалось, что именно с этой почтенной дамой у Арсения были самые прочные половые сношения. Причем исключительно в принимающей позиции, по сомнительному согласию, да и похвастаться эксклюзивностью этой связи тоже не приходилось (помимо Арсения, профессор вела еще шесть дипломников). Иными словами, Клеопатра Петровна ебала его в хвост и гриву на протяжении месяца, в течение которого он безуспешно пытался утвердить план будущего дипломного проекта. Беспощадная доминатрикс разбила в пух и прах намеченную им структуру работы, публично обосрала выбранный подход к исследованию, перечеркнула весь план и написала сверху от руки свои комментарии таким почерком, что Арсений усомнился, действительно ли из него готовят будущего специалиста по финансовому учету и контролю в правоохранительных органах, а не участкового врача-терапевта. Причем эту процедуру она производила уже в шестой раз. Арсений каждый раз послушно следовал указаниям, но новый вариант плана не устраивал Клеопатру Петровну в той же степени, что и предыдущий, и она вновь и вновь, противореча сама себе, откатывала Арсения к заводским настройкам. Она наотрез отказывалась проводить эти групповые БДСМ-сессии заочно, и Арсений всерьез подозревал, что личный контакт необходим ей как энергетическому вампиру, потому что в ходе встреч с руководительницей из него выходили все силы, нервы, а также черепаха, Бэтмен и сущность в виде гномика. В общем, неудивительно, что этим пятничным вечером, после очередной консультации, Арсений возвращается домой злым и заебавшимся. Пока он разувается в коридоре, из кухни высовывает нос соседка Стефания (Арсений прекрасно знает, что на самом деле по паспорту она Степания) и с назойливостью консультанта в магазине техники следит за процессом с момента развязывания шнурков до водружения кроссовок в шкаф. Стоило Арсению один лишь раз, вернувшись домой в конец уставшим после долгого сначала учебного, а потом рабочего дня, забыть убрать обувь на свою полку, как Стефания возопила, что он делает это специально, дабы она в темноте споткнулась о его «говнодавы» и заработала себе перелом шейки бедра. И если до того момента желания ломать ей хоть какие-то кости у Арсения не возникало, то после соответствующие мысли, определенно, появились. — Здрасте, — говорит Арсений, выпрямляясь и делая вид, что только сейчас заметил внимание соседки. Стефания, как обычно, хмуро кивает и произносит нечто среднее между «добрый день» и «совсем охуел, пидор», а потом снова исчезает в кухонном проеме. Ну, и слава богу. До возвращения с работы ее мужа Анатолия остается еще около часа, а значит, у Арсения есть время на то, чтобы занять санузел и расслабиться до того, как в дверь начнут стучать ногой и бурчать: «Ну, сколько еще там?! Стеф, он, что ли, наркотики в жопе перевозит? Смысл ее так долго намывать?..» Хотя, в целом, с соседями Арсению еще повезло. Непьющие и немногочисленные — всего лишь вот эта угрюмая парочка из первой комнаты по коридору, да еще одна бабуля-затворница из второй, которая всех подозревает в правительственном шпионаже. Коммуналка на три комнаты — для Питера это вообще шикарно. Преисполнившись за не столь уж долгий день в общении с немолодыми женщинами, Арсений решает вознаградить себя приятным времяпрепровождением в компании молодого импозантного мужчины. Поскольку из присутствующих на эту роль тянет только сам Арсений, выбора у него не остается. Начинает взаимодействие с желанным объектом он еще в ванной, когда ополаскивается под конец процедуры. Прикрывает глаза, промывает в последний раз волосы, пропуская струящиеся потяжелевшие пряди сквозь пальцы. Обводит легким движением уши, спускается ниже и задерживает касание на шее, чуть массируя напряженные подзатылочные мышцы большими пальцами. Потом перемещает одну ладонь, накрывая ею горло плашмя, и сжимает некрепко. Секунд пятнадцать спустя, когда накатывает легкое головокружение, Арсений ослабляет хватку, резко выдыхает и вдыхает, облокачиваясь той же рукой о кафель. Кожу начинают покалывать воздушные искорки предвкушения. Свободной кистью он теперь ведет по корпусу дальше, гладит и мнет поочередно соски, пока они не начинают слегка болезненно реагировать на ладонь, чертит спирали вокруг пупка и возвращается обратно. Опускать руку ниже пояса он пока не торопится — ему еще нужно будет преодолеть одиннадцать метров коридора в пути до своего пристанища, и не дай бог у Стефании к другим поводам его тихо ненавидеть добавится случайно замеченный стояк. Но опасения не оправдываются: по дороге до своей комнаты, последней по коридору, новых социальных контактов удается избежать. Арсений закрывает за собой дверь на замок и оборачивается, в который раз осматривая временное жилище. Конечно, не ахти какие хоромы — четырнадцать квадратов с низкими потолками и видом из окна на купчинские задворки, но бедному студенту грех жаловаться. К тому же платит он вообще смешные деньги: двенадцать штук в месяц плюс коммуналка. Обстановка весьма спартанская: раскладной диван, механизм которого работает по графику «сутки через трое», потертый секретер, худенький шкаф и небольшой стол-книжка, приютившийся бедным родственником возле двери. Арсений прекрасно понимает, что он у этой мебели не первый, и, судя по вихляющимся направляющим на полках и покосившимся дверцам, она знавала не одного мужчину (а может, и женщин — времена такие). Ленивая хозяйка в ответ на претензии Арсения о том, можно ли отремонтировать хотя бы диван, только плечами пожимает да смотрит скептично: мол, а чего ты, мальчик, за такие деньги ждал? Но Арсений ее дурным словом в вечерних молитвах не поминает: есть у комнаты и одно несомненное достоинство, что висит напротив окна в тяжелой дубовой раме, будто из какой сказки попало сюда, в эту дээспэшную вселенную, — широкое овальное зеркало, с которым Арсений время от времени флиртует за неимением других кандидатов. Вот и сейчас он, игриво прокручивая в воздухе конец кушака от банного халата (мамин подарок на успешное закрытие последней сессии), останавливает взгляд на своем отражении и шаблонно подмигивает: — Один здесь отдыхаешь? Конечно, блядь, один. Потому что, когда ты являешься почетным сабмиссивом для Клеопатры Петровны, сил на ведение более романтичной стороны личной жизни уже не остается. Учеба и подработки выматывают его, как катушку с нитками на швейной машинке. В последний раз Арсений питал слабые надежды на то, что его симпатия к другому человеку может во что-нибудь развиться, больше года назад. Да и, скорее всего, беспочвенно. Там история закончилась, даже не начавшись. И вспоминать ее сейчас уж точно бессмысленно, тем более когда из отражения на тебя смотрит такой горячий красавчик прямиком из душа. Арсений, может, живет и не в достатке, зато человек он самодостаточный, это факт. И вовсе это не попытки сбежать от реальности, в которой он унылый одинокий задрот с хроническим недостатком внимания. Ему просто комфортно в компании самого себя. Он делает неспешный шаг ближе к зеркалу, удерживая зрительный контакт с отражением, затем принимает вид, что секретер вдруг привлек его внимание куда больше, и наигранно отводит взгляд. Задумчиво вздыхает и вновь стреляет глазами в зеркало. Лукаво улыбается: ладно, парень, этот секретер тебе и в подметки не годится, ты вне конкуренции, на сегодня я твой (а также на завтра и послезавтра — вплоть до понедельника, когда он вновь попадет в анальное рабство к Клеопатре Петровне). Парень в зеркале улыбается в ответ — знает же, чертяка, что неотразим. Арсений подходит еще ближе, до тех пор, пока ворсинки на халате не становятся четко различимы в отражении. Цепляет ворот пальцем и ведет вдоль края вниз, щекоча костяшку о редкие волосы на груди. Упирается в узел на поясе и вновь играет бровями: парень в зеркале явно заинтригован его действиями. Не дав ему опомниться, Арсений развязывает кушак, и полы халата расползаются в стороны. Отражение, натурально, млеет от красоты Арсения; Арсений, без пизды, млеет от красоты отражения. Он отыгрывает легкое смущение от резкого обоюдного обнажения и, потупив взгляд, встает к зеркалу боком. В таком положении и задница выигрышно смотрится, и пока скрытый крайней плотью, но уже слегка напряженный член наглядно демонстрирует, что смущение в скором времени будет поборото. Арсений украдкой косится в сторону отражения: парень отвечает ему тем же. И это явный знак к продолжению. — Вообще-то я не такой, — слегка задыхаясь, взволнованно произносит Арсений и вновь поворачивается к зеркалу лицом. — Но ты так смотришь… К чертям приличия! Если ты хочешь того же, что и я, никто не посмеет нам помешать! Здесь, наверное, все же следует отвлечься от описания эпизода внезапно вспыхнувшего нарциссического вожделения и сделать ремарку, что тяжелый преддипломный год еще не полностью сокрушил психику Арсения и он не окончательно ебнулся. Просто каждый справляется со стрессом по-своему. Он — вот так: жалеет себя, запирается в комнате и дрочит, болтая с собственным отражением. А вы там, можно подумать, сильно духовно богаты и больше всех преуспели в нравственном развитии, что ли?! Ну, вот и не надо! Не судите да не судимы будете. Ладно, извините за наезд. Сделаем вид, что его не было, и вернемся к Арсению и его акту бездуховного онанизма. Итак, ничто и никто не мешает любовникам отдаться взаимному влечению, и они ныряют в пучину порока, позабыв про гидрокостюмы и акваланги, зато вооружившись смазкой без запаха. Арсений, надо признать, не сильно оригинальничает и, по сути, повторяет рукой тот же маршрут, что проложил в душе: уши, горло, грудь, соски, живот. Только теперь на этом не останавливается, поддавшись поощряющему взгляду, смотрящему на него с гладкой поверхности, опускает кисть ниже и, наконец, перехватывает двумя пальцами член. Он резко выдыхает, и зеркальный двойник вторит ему: стекло запотевает от вырвавшегося из легких потока углекислого газа, и зрительный контакт на несколько секунд теряется. Когда Арсений вновь ловит жадный взор парня из отражения, тот уже с нажимом тянет вниз кожу на полностью эрегированном члене, отчего становится видна блестящая головка. Арсений укладывает левое предплечье на зеркало и утыкается в него лбом. После того, как он для удобства в новом положении переступает ногами, головка упирается в ледяную поверхность, соприкасаясь с членом парня из отражения. Нервные окончания обжигает холодом, и Арсений, охнув, машинально отводит бедра назад, не останавливая, впрочем, заданный ритм; на стекле остается липкий смазанный след. Костяшки кулака теперь на каждом движении легонько задевают поверхность: будто отражение Арсения стучит в окно, пытаясь привлечь его внимание. Все это, конечно, замечательно, но есть одна маленькая проблема. Расслабляясь под волнами удовольствия, Арсений немного теряет контроль в этой игре, затеянной самим собой. Сосредоточившись на скором достижении пика, он уже не может больше четко следовать выбранной роли и продолжать флиртовать с зеркалом. Взгляд его замыливается, теряет фокус, и с человека в отражении тоже слетает игривая маска. В зрачках напротив теперь проскальзывают вовсе не огоньки самодовольства и любования, а блики одиночества и разочарования от упущенных возможностей. Арсений побыстрее зажмуривается, ускоряя ладонь. «Не сейчас, не сейчас, это все потом, после, желательно никогда…» Отогнав невеселые мысли, он уже не смотрит на то, что делает зеркальный двойник (хотя догадаться нетрудно). Увлажнившийся лоб соскальзывает с подставленной руки и упирается в холодную поверхность. Арсений тянет освободившуюся ладонь вниз и мнет тугую мошонку, а указательным пальцем правой руки мелко трет под головкой, в то же время большим надавливая сверху. Он тонко стонет, когда палец сбрасывает в сторону не самая упругая и мощная струя. Но колени все же стукаются о стекло, и он падает на зеркало уже всем телом. Оргазм не слишком сильный, однако лоб и другие места, которыми он касается стекла, будто облизывают волны. Или даже какие-то прохладные, но приятные щупальца обволакивают его тело, утаскивают куда-то вглубь. Странная разрядка. Вначале вроде бы довольно вялая, с нотками отчаяния, а потом вдруг оставляющая приятное послевкусие. Арсений раскрывает было рот в попытке зевнуть, но в глотку вместо воздуха словно заливают безвкусный плотный кисель. Он давится, ошарашенно пытается выплюнуть непонятную массу, а заодно открыть глаза, только вот такое чувство, что на веки тоже давит гуща воды. Да и не только на веки: все тело наливается странной пугающей тяжестью, и Арсения будто засасывает в вязкое болото. А потом все резко пропадает. Невидимые путы исчезают, тело вновь становится легким, глаза распахиваются, и Арсений видит, как в лоб ему летит что-то светло-коричневое. Точнее, его лоб летит во что-то светло-коричневое. Он успевает инстинктивно подставить ладонь, опять жмурится и чувствует удар. Не очень сильный, но ладонь обдирает до жжения, а грудь врезается во что-то плоское и твердое. Это, определенно, самый странный оргазм, что был у Арсения, начиная с четырнадцати лет. Хотя самая первая поллюция, наверное, все же была страннее. Он тогда вообще перепугался, что умирает. — Что это?.. Вы слышали? Как будто в коридоре что-то упало… — Ой, да это соседи, наверное. Опять своего блохастого с прогулки привели, теперь в ванную всей семьей тащат. Вы продолжайте, Антон, вы так интересно рассказываете… — Ну, так вот, я ей и говорю: «Бабуль, из пластилина плохой герметик. Вы бы еще овсяной кашей намазали, ну в натуре!» Раздается наигранный женский смех, и Арсений трясет головой, пытаясь разогнать странные голоса в голове. Это точно не Стефания с Анатолием — слишком молодые тембры для тех двоих. Наудачу он открывает один глаз, и перед зрением вновь предстает светло-коричневый кусок чего-то. Открывает второй, моргает и теперь понимает: он лежит на полу, а перед носом торчит угол то ли шкафа, то ли комода, обтянутого совковой самоклеящейся пленкой в мелких прожилках цвета «дуб ясеневый». Ладонь все еще жжет, и Арсений подносит ее к глазам: кожу действительно содрало при падении, зато он явно спас себя от крупной шишки, а то и чего похуже. Опершись на нетравмированную руку, он поднимается на ноги, которые все еще немного подрагивают после резко прекратившегося оргазма. Вновь трясет головой, потому что поверить глазам не получается — он стоит посреди незнакомой прихожей, а под ногами валяются чьи-то красные лаковые туфли на шпильках максимум тридцать седьмого размера. Ни бабуля — любительница теорий заговоров, ни Стефания таких не носят. Не говоря уж про Анатолия. Паника накатывает как-то непривычно, частями: мозг уже вопит «где я?!» на всех знакомых языках восточнославянской группы, а тело все еще вяло повинуется разуму. Арсений медленно оборачивается и вновь сталкивается взглядом с тем самым парнем из зеркала, только предаваться разврату в его компании сейчас хочется в последнюю очередь. Тот и выглядит-то не слишком возбуждающе, даром что до сих пор голый. То есть и Арсений до сих пор голый, пора уже прекращать разделять себя и отражение на две составляющие. Он на автомате осматривает зеркало и механически отмечает, что рама точно такая же, как у него в комнате, да и форма похожа. Неужто это портал между двумя мирами и он вывалился в эту прихожую оттуда?! Арсений заторможенно тыкает пальцем в стекло, ожидая, что от прикосновения по глади пойдут круги, но поверхность остается твердой и непроницаемой. «Я сошел с ума», — проносится в голове, и Арсений в ужасе хватается за виски, начиная их судорожно тереть, будто непрямой массаж мозгов вернет их в адекватное состояние. Вместо ясности сознания в голове вновь вспыхивает мужской голос, и на этот раз Арсений понимает, что раздается он не изнутри, а откуда-то из-за поворота налево по коридору. Не успев составить хотя бы приблизительный план действий, Арсений, пошатнувшись на некрепких ногах, движется на этот голос, потому что страх оставаться одному в непонятной, пусть и не выглядящей угрожающей обстановке сейчас вымещает все рациональные мысли. После поворота коридор выкидывает его в дезориентирующий столб света. Арсений прикрывает глаза рукой, моргает и только через несколько секунд все-таки находит силы различить перед собой контуры светлой кухни и две фигуры за столом — мужскую и женскую. — …а я смотрю, там все еще хуже, чем я думал: обратный клапан стравливает горячую воду в холодный ввод в водонагреватель при открытии любого смесителя в квартире! И между клапаном и холодным вводом стоит запорная арматура, представляете, Ирина?! Чтобы такое устроить, это каким же нужно быть… кретином. Паузу перед последним словом мужчина выделяет, скорее всего, не потому, что пытается подобрать литературное слово вместо какого-нибудь «уебана», а потому, что в эту секунду ловит глазами застывшего в проеме Арсения. А еще роняет с характерным «звеньк» ложку прямо в тарелку, орошая белую клеенку вокруг рубиновыми брызгами. — А вы говорили… Одна живете… — речь мужчины замедляется, пока он во все глаза смотрит на Арсения. Женщина в коротком халатике, которая до сих пор сидела к проему спиной, оборачивается, проследив за направлением взгляда своего собеседника. Арсений наблюдает в режиме реального времени, как с ее симпатичного и очень молодого лица медленно сползает улыбка, а губы, напротив, складываются в букву «о». Под ее изумленным взглядом Арсений вдруг вспоминает, что вообще-то голый, а в обществе незнакомых людей это не самый уместный вид, и неловко складывает ладони крест-накрест на паху, а потом, видимо, в поисках мужской солидарности вновь переводит взгляд на того, кто уронил ложку в суп. Здесь он отмечает три вещи, которые не обнаружил при первом беглом осмотре. Во-первых, что это все же пока не мужчина, а молодой человек арсеньевского возраста. Во-вторых, что он, по всей видимости, сантехник или плотник, раз одет в темно-синюю робу с красными вставками. В-третьих, что это… — Антон, — ошеломленно выпаливает Арсений и тоже раскрывает рот. — Арсений, — отвечает Антон и копирует его выражение, которое, в свою очередь, копирует выражение лица девушки. Та, к слову, на этом немудреном диалоге отмирает. — Какого хуя?! — взвизгивает, судя по ранее произнесенным Антоном репликам, Ирина и вскакивает из-за стола. — Это что за хер?! Как он сюда попал?! Ты его впустил?! Первые три вопроса интонационно обращены, скорее, к мирозданию, а вот последний, однозначно, к Антону. Тот тоже резко поднимается на ноги, и Арсения совершенно несвоевременно окатывает почти забытым чувством восторга: какой же он высокий! — Да я… Как?! Я же здесь, с вами был все это время… — невразумительно пытается оправдаться Антон. — Тогда как он сюда вошел?! — орет Ирина, и Арсений ее за эмоциональность, в общем-то, не осуждает. — Послушайте, я… — он делает шажок вперед и осознает, что без понятия, как закончить это предложение. Что «я»? Я дрочил у себя дома, а теперь случайно оказался здесь? Я переместился в пространстве? Я, возможно, ебнулся до галлюцинаций от шестого за месяц перелопачивания структуры будущего дипломного проекта и не исключаю такую возможность, что вы, Ирина, на пару с бережно, но глубоко задвинутым на дальнюю полку воспоминаний образом мне только кажетесь?.. — Не подходи, чебурашка! — верещит Ирина, не дожидаясь конца ответной реплики, и вскакивает на табуретку, будто Арсений — крыса или таракан. В целом, довольно унизительно, но голому человеку в незнакомой квартире грех возмущаться, конечно. А следом Ирина хватает со стола тарелку и швыряет ее, как фрисби, в сторону Арсения. До каких-либо выступающих частей его организма она, впрочем, не долетает, потому что прекращает свое недолгое аэродинамическое существование, врезавшись в угол холодильника и заодно украсив торс и лицо Арсения ошметками капусты и свеклы. Ощущать себя менее голым он от этого не начинает. Ирина тем временем тянется к следующему наиболее доступному ей предмету со стола, и это вилка. — Да подожди ты, не надо! — Антон вырывается из ступора и перерезает потенциальный путь между Арсением и столовым прибором. — Давай разберемся нормально! Не трогай его, я его знаю! — Ах, признал все-таки, гнида, что ты в сговоре с чебурашкой! — Ирину произнесенные слова распаляют только еще больше. — А ну, валите отсюда оба! В одну руку она хватает вилку, в другую — нож и с воинственным кличем спрыгивает с табуретки. Арсений не из пугливых, но при виде этой хрупкой миловидной девушки с перекошенным злостью лицом понимает, что лучше с ней сейчас не связываться. Антон, судя по всему, приходит к тому же выводу, потому что пятится прямиком на Арсения, оттесняя его голожопую конституцию дальше по коридору и обратно в прихожую. Он неловко семенит, спотыкаясь о загнувшийся уголок паласа, пока не врезается спиной в мягкую обивку входной двери. — Вон пошли! — ревет Ирина, вознося в воздух угрожающую длань с зажатой в ней вилкой. — Да не махайся ты, дура! Куда я пойду? Ты мне за ремонт сифона еще не заплатила! — Антон прижимается к Арсению так близко, что из-за его спины девушку теперь не видно. — Не заплатила?! Да я на тебя жалобу в твой ЖЭК накатаю, извращенец! — В твою, — сипит Арсений, высовывая нос из-за чужого плеча. — Чего? — Ирина даже останавливается от шока, впрочем, занесенную руку не опускает. — В твою ЖЭК, — сглотнув, объясняет Арсений. Антон удивленно косится на него сверху. — Жилищно-эксплуатационная контора — она женского рода. Ирина молчит секунду-другую, а потом нервно подпрыгивает на месте, запуская тем самым цепную реакцию, потому что Антон от неожиданности тоже подпрыгивает, а следом и Арсений. — Извращенцы! — хрипит сорвавшая голос Ирина, а Арсений наконец нащупывает под рукой замо́к, поворачивает ручку, и спустя секунду голые ягодицы обдает волной прохладного воздуха, потому что дверь за спиной распахивается. Он вываливается на лестничную клетку, Антон следует его примеру, а через мгновение из-за двери высовывается тонкая рука и швыряет в него, слава богу, не нож или вилку, а форменную куртку, а ступня в кокетливой тапочке ударом, который сделает честь Лионелю Месси, выпинывает из квартиры черную сумку с инструментами и смятые кроссовки. Дверь захлопывается. Антон поворачивает к Арсению всклокоченную голову и смотрит так, будто не верит, что тот настоящий. Арсений, честно говоря, и сам в этом сомневается. — Почему она называла меня чебурашкой? — спрашивает он. Не самая необходимая ему сейчас информация, но почему-то именно этот вопрос хочется прояснить в первую очередь. — Не знаю… То есть, — Антон явно с трудом собирается с мыслями, — наверное, потому что ты голый. Чебурашками у нас называют эксгибиционистов. Типа он голый всегда ходил, ну, и они тоже… Арсений медленно кивает. Ответ странным образом немного успокаивает: хоть какая-то логическая цепочка в этой безумной истории. — А «у нас» — это где? — Да в Воронеже. Может, объяснишь уже, что ты тут делаешь, да еще в таком виде? — Антон выглядит смущенным, когда неловким движением указывает на Арсения, подразумевая, очевидно, его совершеннейшее дезабилье. А потом ойкает, спохватившись, и разворачивает перед ним смятую синюю куртку. — Надевай, замерзнешь же. Жест, конечно, благородный, только вот Арсению, чтобы продеть руки в рукава, приходится отвести их от паха. Сначала он хочет стыдливо повернуться тылом, но потом вспоминает, что сзади тоже не прикрыт. Антон, видимо, понимает причину того, почему Арсений нерешительно мнется на месте, и, покраснев до шеи, резко дергает головой в сторону, да еще прикрывает веки. Арсений быстро накидывает на плечи куртку. Пахнет она отвратительно, но он не в том положении, чтобы воротить нос. Если слегка согнуть колени, то полы немного прикрывают бедра, так что ладони теперь можно использовать не только в качестве замены фиговому листу, но в тюрьме в таком виде все же лучше не появляться. И в церкви. И вообще в любом публичном пространстве. — Так я, получается, в Воронеже? — уточняет он, предварительно покашляв в качестве сигнала Антону, что тот может поворачиваться. — А у тебя были сомнения? Ты расскажешь или нет, что с тобой приключилось? Арсений вздыхает. Если он сам правильно разобрался в ситуации, история его перемещения в другой город исключительно позорна и выставит его перед Антоном не в лучшем свете. Хотя, пожалуй, куда уж хуже. Бесполезно пытаться делать вид, что Арсений блюдет себя. Он уже за этот вечер наблядел по полной. — Ты не поверишь…

***

Наверное, виноват во всем был чертов Сережа. По крайней мере, с него все началось. С него и его неуемного желания творчески самореализоваться. Когда он позвал Арсения присоединиться к их вузовской сборной по КВН, тот вежливо, но категорично отказался, расставив приоритеты. На первом курсе ему вообще казалось, что он даже первую сессию не переживет, какая уж тут общественная деятельность. Сережа уговаривать не стал, но на репетиции и выступления постоянно приглашал. Арсений вечно отнекивался, ссылаясь на занятость, да и нельзя сказать, что при этом сильно врал. На втором курсе он все же немного расслабился и, в конце концов, не смог в очередной раз отмазаться от приглашения. Лучше бы, наверное, все же что-нибудь придумал. Понос хронический или локальную вспышку бубонной чумы в его коммуналке. Да что угодно. Потому что тогда, на четвертьфинале студенческой лиги «Нева», Арсений впервые увидел фронтмена Сережиной команды — парня с кафедры международного предпринимательства. И не то чтобы прямо с первого взгляда пропал, но… Зацепился. Очень серьезно зацепился. Настолько, что резко воспылал доселе незамеченной любовью к КВН, стал посещать все выступления вузовской команды, а после на правах преданного фаната и друга одного из участников заодно и репетиции. Он даже не сразу заметил, что Антон притянул к себе все его внимание. Только когда Сережа после очередной игры спросил, как ему миниатюра про похороны тещи, в которой он нес основную юмористическую нагрузку, исполняя роль зятя, Арсений понял, что из всего номера запомнил только подающую реплику Антона: «А когда холодец-то принесут?» Антон не был на него похож ни в одном отношении. Он любил людей, а люди любили его, так что у Арсения изначально была жесткая конкуренция. Если в студенческих кругах кто-либо случайно упоминал его имя, оно всегда произносилось с улыбкой, будто говорить про Антона с унылым выражением лица было просто преступлением. Арсению с его resting bitch face, наверное, даже пробовать не стоило. Поэтому и сблизиться с главной звездой команды он не пытался: быстро понял, что это опасная затея. Но Антон с его проклятым дружелюбием и желанием проявить участие ко всем окружающим сам пошел навстречу. Сначала просто радушно и с энтузиазмом здоровался при каждом появлении Арсения на репетиции, будто тот был талисманом на удачу в их команде, потом стал задавать больше личных вопросов. Сопротивляться ему было бесполезно. Тот факт, что Антон вдобавок к своему обаянию еще и был непростительно красив и обладал очаровательным смехом, тоже не прибавлял очков к броне Арсения. Дело было плохо. Очень плохо. Их, наверное, нельзя было назвать полноценными друзьями, как с тем же Сережей, но в универе они стали пересекаться все чаще, иногда вместе обедали, а вечерами Арсений любовно пересматривал скинутые Антоном в мессенджере мемы. Потом Арсений, у которого понятие «фингер-ролл» ассоциировалось либо с меню в суши-баре, либо с предварительными ласками, на вопрос Антона, любит ли тот баскетбол, горячо заверил его в своей преданности любым играм с мячами (в иносказательном смысле он даже не соврал) и вскоре обнаружил себя болеющим за того на университетской игре. Из матча он не понял ничего, кроме того, что Антон классно смотрится в шортах. Постоянно мелькавшие мысли о том, чтобы пригласить его на свидание, Арсения пугали. Было в них что-то эгоистичное и греховное: Антон будто бы принадлежал всему миру, радовал его и питал своим светом, и присваивать такого человека себе, скучному и нелюдимому, было бы преступлением. К тому же Арсений был почти уверен, что к своему полу Антон интереса не испытывает. Да даже если бы и испытывал, едва ли его внимание мог привлечь кто-то типа Арсения, который при виде Антона, пытаясь его хоть чем-то впечатлить, вечно начинал нести какую-то чушь вроде: «Ты в курсе, что в Китае живет больше людей с IQ гения, чем в США людей вообще?» Ох, как же он был жалок… Нравственные страдания Арсения разрешились внезапно. В конце третьего курса Антона, завалившего производственную практику, не допустили к сессии, а потом и вовсе отчислили. Все произошло так быстро, что Арсений, в ту пору сам погруженный в учебу, даже не успел нормально отреагировать на эти события. Он узнал о произошедшем из третьих уст, когда Антона в Петербурге уже не было. Скорее всего, претензии к нему со стороны администрации вуза и преподавательского состава копились годами, поэтому даже активное участие в университетской жизни не спасло. Арсений об этом не подозревал: ему-то казалось, что все вокруг, включая профессоров и доцентов, смотрят на Антона, открыв рот. Знал бы он заранее о проблемах приятеля с учебой, с удовольствием предложил бы свою помощь, но было поздно. Арсений всю первую половину лета зависал над открытым диалогом в Телеграме, не решаясь написать отчалившему в родной город Антону. К последнему сообщению от того была прикреплена подборка старых видео с котами и огурцами, на которую Арсений в спешке даже не отреагировал. Что писать отчисленному человеку, он не знал. «Мне жаль»? «Удачи в Воронеже»? «Возможно, когда-нибудь где-нибудь еще пересечемся»? «Ты мне нравился все эти два года, что мы общались»? В итоге они так и не попрощались.

***

— Прям веришь?.. — переспрашивает Арсений, поглядывая на Антона с подозрением. Он сам в свой рассказ верит с трудом. Антон же с философским спокойствием реагирует на историю про ебанутого извращенца, который додрочился до перемещений в пространстве (но хотя бы не времени: дату Арсений тоже на всякий случай уточнил). — Арс, — вздыхает Антон. — Ты свалился в чем мать родила на пол в незнакомой воронежской квартире и думаешь, что я после этого жду рационального объяснения? Ну, кончил на зеркало — и кончил на зеркало. Бывает. Провалился сквозь отражение — и провалился сквозь отражение. Хуйня случается. Зеркала — это вообще опасная тема. Мы когда в детстве как-то Пиковую даму вызывали, одна девочка так испугалась, что от скрипа половицы заорала и в темноте наступила на кота. Мы свет включаем, а он поседел… — Жуть какая… А дама-то явилась? — Да вроде нет… Там уже не до нее было, когда мы кота откачивали. Его потом даже переименовали из Гены в Гэндальфа. Типа был черный — стал серый. — Гэндальф же из серого стал белым. — Да?.. Ну, не суть. Коту вроде норм было. К тому же его давно в живых нет. Смотреть на Антона после годовой разлуки одновременно и приятно, и тяжело. Приятно — потому что он все такой же красивый. Тяжело — примерно по той же причине. Вдобавок к ранее нанесенному урону он еще и отрастил волосы, так что теперь они вьются, как девчонки-малолетки под окнами Арсения в десятом классе. Только мимо притихших девчонок он проходил с гордо поднятой головой, а кудри Антона так игнорировать не получается. — Мне домой надо, — жалобно просит Арсений, чувствуя, что скоро опять расклеится. — Понимаю… — Антон снова вздыхает. — Для начала нужно придумать, как тебя из подъезда вытащить. Выходить на улицу с замечательно вентилируемой легким бризом задницей Арсению совсем не хочется. Пока он, рдея до цвета свеклы из Ирининого борща, рассказывал, каким образом попал в зазеркалье, Антон заставил его надеть выкинутые из квартиры кроссовки, сам оставшись стоять на холодном бетоне в дурацких носках с роботами. Арсений пробовал возражать, для чего пришлось прервать свой рассказ (он был бы счастлив вообще его не заканчивать), но Антон и слушать его не хотел. Он даже полез было сам завязывать шнурки, но здесь Арсению все же удалось его остановить. Обувь великовата, но, пока задница сверкает из-под куртки при каждом неверном движении, несоразмерность и другие недостатки нового аутфита Арсения мало беспокоят. Внизу хлопает дверь; кто-то выходит из квартиры и стучит ногами по ступенькам. Арсений резко дергается от этого доселе не пугавшего его звука. — Поторапливаться надо. Скоро люди с работы возвращаться будут. Знаешь, что, — Антон задумчиво барабанит пальцами по подбородку, — я могу открыть подвал, чтобы ты там отсиделся, пока сам сгоняю домой за какой-нибудь одеждой. От перспективы сидеть черт знает сколько времени одному почти что голым в подвале незнакомого подъезда в незнакомом городе Арсений обмирает. Антон, видимо, понимает его страх, считав по лицу. — Ну, или не домой… О, точняк. У меня бывший одноклассник через три дома отсюда живет, я могу до него сбегать. Согласен? Арсений ежится. Ситуация в его глазах не становится сильно краше с новыми производными. — Шаст, мне неудобно тебя напрягать и тратить твои деньги… Но, может, просто вызовем такси до твоего дома? Ну или хотя бы до дома одноклассника? — Извини, Арс, но, во-первых, тебя вряд ли пустят на сиденье голой жопой, а во-вторых, здесь любой таксист отвезет нас прямиком в дурку, заслышав, что мы хотим ехать до соседней пятиэтажки. Наши люди в булочную на такси не ездят. Слушай, не переживай, я мигом. Какие-нибудь штаны захвачу, и обратно. Приходится согласиться. Они спускаются вниз, и Антон, пока Арсений прячется в темном углу, отпирает тяжелую металлическую дверь. В подвале светло и сухо, слышно, как журчит по канализации вода, но уютной обстановку не назовешь. — Я быстро, Арс, не переживай. Минут пятнадцать, не дольше, — повторяет Антон и ободряюще улыбается, не подозревая, что тем самым лишь глубже макает Арсения вниз башкой в унитаз негаданно вернувшихся чувств. Тяжко, ох, как тяжко… Часов у Арсения с собой нет, но Антон возвращается точно не через четверть часа, а когда тот уже воображает, что его по дороге сбила машина, или он так быстро бежал, что наступил на штаны одноклассника, споткнулся и разбил голову, или его унес смерч, или сожрал плотоядный подорожник, характерный исключительно для флоры Воронежской области. Предположить, что Антон просто кинул Арсения, он не может — не такой тот человек. Плотоядный подорожник вероятнее. Носки с роботами из-за дорожной пыли теперь выглядят, как обычные однотонные носки без роботов, и Арсению опять стыдно. Впрочем, теперь, кажется, это его хроническая эмоция. — Блядь, Арс, сорян. Лехи дома не оказалось… Я обежал быренька соседние дворы, и вот это единственное, что сушилось на веревках, не считая пододеяльников. И запыхавшийся Антон протягивает Арсению застиранную безразмерную женскую ночную сорочку — с кружавчиками по вороту, в мелкий цветочек, из хлопчатобумажной ткани, в которой бумаги больше, чем хлопка. Арсений на секунду прикрывает глаза. Оказывается, Клеопатра Петровна ебала его еще не в полную силу. Судьба в этом деле преуспела куда больше. Но выбора у него все еще нет, и Арсений, скрепя сердце, стаскивает форменную куртку, чтобы натянуть на страстотерпное тело сорочку. Его история столь поучительна, что впору придумать какую-нибудь новую пословицу. Например: любишь на зеркало дрочить — люби и ночнушки носить. — Я выгляжу, как какое-то бесполое существо, — бормочет Арсений, разглядывая торчащие из-под подола коленки. Ну, хоть задница на этот раз полноценно прикрыта. — Чего это бесполое, очень даже полое существо! — возмущается Антон. — Не бери в голову, я тебя сейчас в жилконтору отведу, тут пешком — рукой подать. А там уже подберем какую-нибудь нормальную одежду. На счастье Арсения начало октября в Воронеже почти по-летнему теплое. Когда зайдет солнце, наверное, дворы быстро остынут, но пока и ему в его неглиже, и Антону без куртки и в носках вполне комфортно. Арсений в этом городе впервые, но насладиться новой обстановкой не выходит: он инстинктивно прячет взгляд и смотрит себе под ноги, даже когда вокруг ни души. И все же ему относительно везет. Антон специально ведет дворами, а не по улице, немного растягивая маршрут, но зато сокращая вероятность натолкнуться на неприятности. В итоге самыми эмоциональными реакциями по пути отмечаются несколько школьников, с улюлюканием пытающихся запечатлеть Арсения на видео (Антон разгоняет их упоминанием каких-то женских имени-отчества — видимо, Клеопатры Петровны здешних широт), да стайка бабушек у подъезда, окрестивших Арсения содомитом и безбожником. Ничего, заслужил, красавец писаный немытый. Антон продолжает джентльменничать всю дорогу, чем еще больше заставляет Арсения метаться между неловкостью и умилением. Заслоняет его корпусом при виде редких прохожих, отвлекает непринужденным разговором от косых взглядов. Последнее, по правде, хорошо работает, потому что после целого года отсутствия новостей он с жадностью впитывает знакомый теплый голос. — Ты не думай, что я тут опустился, забухал и поэтому в сантехники пошел, — зачем-то оправдывается Антон, хотя Арсений и не думал его осуждать. Нормальная это профессия, полезная и нужная. Куда важнее экономиста и менеджера, если разобраться. — Мне просто так стыдно было возвращаться домой с позором после отчисления… Мама, конечно, не ругалась, но было видно, что расстроена и разочарована. Она сразу предложила мне поступать к нам в аграрный университет, но я тогда отказался. Решил годик поработать, бабла поднакопить, чтобы больше не сидеть у нее на шее. Пришел в ближайший ЖЭК, ой, то есть ближайшую, сорян, — там всегда люди были нужны. Этим летом все же сдал академическую разницу и теперь учусь на заочке. А работу не бросил — с одной стороны, оплачивать обучение самому получается, с другой, я уже как-то втянулся в это. Хотя, конечно, когда едешь по вызову о прорыве фановой трубы и в итоге принимаешь «золотой дождь», который не заказывал, мелькают мысли о смене деятельности… На проходной в жилконторе на внешний вид Арсения не обращают никакого внимания, и он спокойно проходит вслед за Антоном внутрь. Тот ведет его в раздевалку, где находятся личные вещи сотрудников, и ковыряется в немногочисленной запасной одежде. В итоге Антону удается подобрать для Арсения почти человеческого вида штаны, стоптанные сланцы и футболку с надписью «Я ❤️ Адлер». Арсений, за истекший час успевший набраться поистине христианского смирения, принимает это тряпье, как последнюю коллекцию Баленсиаги. Ночнушку Антон сворачивает и убирает в пакет. — Выстираю потом и повешу обратно, на те же веревки. Хозяйка, конечно, сильно охуеет от этого путешествующего гнома… Арсений тем временем расправляет и вытряхивает более ему ненадобную куртку Антона. Когда он переворачивает ее в воздухе, из внутреннего кармана на пол вдруг выпадают две длинные блестящие ленты из маленьких квадратных пакетиков. Арсений смотрит себе под ноги с недоумением и еще каким-то чувством, которое пока сам не может расшифровать. Выходит, все эти стереотипы про сантехников из порно — правда?.. Антон, заметив произошедшее, поспешно подбирает презервативы с пола и сует в сумку с инструментами. Теперь это выглядит еще более провокационно. Сантехнический набор: отвертка, рычажный ключ, труборез и гондоны. — Бля… Ты не думай, что я их всегда с собой таскаю… Просто эта Ирина… Короче, она в третий раз за две недели заявку оставляет. То у нее кран течет, то бачок унитаза не набирается, то сифон забился… Нууу, и я че-то решил, что это намеки. Она мне не то чтобы прям понравилась, но я подумал, что глупо сливаться, если тебе прямо на рабочем месте может что-то перепасть… Блядь. Я идиот, да? Наверняка сам все придумал, ничего такого она не имела в виду. Просто вежливая… Ну, была. Пока тебя не увидела. Какой же я еблан самонадеянный! Еще бы обвесился этими лентами крест-накрест на груди, как Рэмбо, первая кровь… Антон продолжает мямлить, а Арсений искренне не понимает, зачем тот все время в чем-то оправдывается перед ним, зеркальным задротом. Впереди еще два дня, но он уверен, что конкуренцию в номинации «обсер недели» ему уже никто не составит. Уж точно не Антон. — Да нет, мне кажется, ты правильно все понял, — перебивает Арсений. — Как часто вообще клиенты сантехников кормят борщом? Да еще встречают в халатах такой длины? Были у нее на тебя виды, факт. Пиздец, получается, я своим появлением тебе все обломал… Прости. — Да ты че, Арс, — удивляется Антон. — Я всем доволен. Борщ почти успел доесть, а я хороший борщ всегда предпочту сексу. Надо отдать Ирине должное, он был вкусный, как у мамы. Тебя вот повидал… Не знаю, как это все произошло, но я рад, правда. Мы ж так давно не общались. — Я хотел тебе написать, если честно. Как только узнал, что тебя… Ну, того. Но вообще не понимал, с чего начать. Думал, тебе было не до этого. А потом уже странно было через несколько месяцев писать: «Привет, как дела?» Ты бы, наверное, обиделся. Так я и не собрался. Глупо очень вышло… — Я бы не обиделся, — тепло улыбается Антон. — Я тоже хотел написать, но боялся, что тебе стремно будет общаться с лошарой, который умудрился вылететь из универа, отучившись больше половины срока. Арсений не знает, что ему ответить: что он дурак или что он жутко милый, поэтому молчит. Потом они едут на автобусе к Антону домой, и Арсений, уже так сильно не смущаясь своего внешнего вида, расслабляется было и наконец позволяет себе вертеть головой по сторонам, рассматривая город и его жителей в окна, но получается это плохо, потому что Антон стоит рядом, спрашивает что-то про Сережу и уже по-вечернему порыжевшее солнце устало блестит на белках его глаз. А у Арсения нет сил сопротивляться. Антон извиняется за бардак в квартире, объясняя его тем, что родители, пока стоит хорошая погода, живут на даче, а он за работой и вновь возникшей учебой ничего не успевает. Арсению, честно говоря, все равно, где там у него валяются носки, и он с любопытством рассматривает обстановку. Как хозяин Антон безупречен: сразу выделяет Арсению полотенце, чистые трусы и халат, немного даже напоминающий мамин подарок, и отправляет в ванную. А когда тот возвращается, посвежевший, Антон зовет на кухню, где на столе ждут чай, бутерброды с кривовато порезанной колбасой и печенье «Кременкульское». Перед тем как Антон сам исчезает за дверью в санузел, Арсений просит у него телефон или компьютер, чтобы поискать обратный билет. — Это кошмар какой-то, — невежливо выстанывает он вместо «с легким паром», когда Антон в домашних футболке и шортах появляется в проеме, встряхивая влажные волосы. Эта процедура заставляет Арсения сделать два вдоха подряд вместо одного положенного. — На выходные, естественно, все билеты на поезда до Петербурга разобраны. Но даже если выезжать ночью в понедельник, самый дешевый билет в купе дороже восемнадцати штук! Это больше, чем я плачу за хату в месяц! Антон подходит ближе и заглядывает в экран старенького ноутбука, свесившись над сидящим Арсением. Его теплая после душа грудь касается плеча со спины, и по коже от места соприкосновения в разные стороны бегут мурашки, как трещины по стеклу от центра удара. — Да какие проблемы, Арс? — спрашивает Антон, лениво изучая глазами цены. — Возьми билет хоть на месяц вперед, там подешевле будут. Поживешь пока у меня, тем более что родительская спальня свободна. Каким бы соблазнительным ни было это предложение, Арсений знает, что не может согласиться. Суровое лицо Клеопатры Петровны, как у Родины-матери с советского агитплаката, маячит перед глазами. — Я не могу, Шаст. Мне и так перед тобой кругом неудобно… Нет, подожди, не перебивай. Дело не только в этом. У меня же выход на диплом в этом году. Я не могу столько пропустить в самом начале. Антон мрачнеет, кивает и садится напротив. Арсений допивает свой чай в неуютном молчании. — Слушай! — произносит вдруг Антон, и его лицо проясняется. — Так, может, тебе обратно не поездом ехать, а попробовать добраться тем же способом, что и сюда? — В смысле? Антон объясняет не словами, а характерным жестом руки, сжав ее в кулак. — Ты предлагаешь вернуться к Ирине и попросить у нее разрешения кончить на ее зеркало? — уточняет Арсений, с недоумением взирая через стол. При одном воспоминании о том, как Ирина смотрелась с зажатой в руке вилкой, он опять чувствует себя голым и уязвимым. — К Ирине?.. — в голосе Антона явное удивление. — Да нет, зачем? У меня тоже есть большое зеркало на шкафу. — Антон, идея, может, неплохая, но я не думаю, что у зеркала в моей комнатушке налажена связь с каждой воронежской квартирой по маршруту туда-обратно. Я не знаю, как работают такие сообщающиеся сосуды, но, наверное, неслучайно именно эти два зеркала выглядят одинаково. — Да, точно, — тушуется Антон. — Че-то я… Ляпнул, не подумав… У него опять смятенный вид, и Арсений в очередной раз чувствует себя не в своей тарелке. Наверняка Антон посмурнел, потому что осознал, во что ввязался. Предложение пожить у него, конечно, было сделано сгоряча да по доброте душевной. Кому охота нянчиться с почти двухметровым половозрелым извращенцем? Разумеется, он хочет избавиться от такой обузы побыстрее. А Арсений-то умничка какая: «не хочу, не буду дрочить у тебя дома!» Что ему, в самом деле, жалко?! Выискался тоже онанист-эстет! Можно подумать, сидеть сложа руки и смотреть на неуменьшающиеся цены — решение получше? А рукам найдется и другое применение. Даже если это окажется холостой выстрел, по крайней мере, он будет знать наверняка, что такой канал связи не работает. — А знаешь, — говорит Арсений и решительно поднимается с места, — ты прав. Стоит хотя бы попробовать. Ну, чтобы убедиться. — А? — Антон не сразу улавливает перемену чужого настроя. — Ты серьезно? — Конечно. Делов-то — плюнуть и растереть. Эм… Я это не в буквальном смысле. То есть… Ну, по факту, именно это и придется сделать… Но вообще я имел в виду, что нужно просто попытаться. Давай, веди меня к своему зеркалу. — Прямо сейчас? — лепечет Антон. Какая-то недостойная часть Арсения (видимо, та же самая, что отвечает за гениальные идеи типа подрочить перед зеркалом после тяжелого учебного дня) хочет задержаться в этой квартире подольше и перенести мероприятие на завтра или даже послезавтра, чтобы провести с Антоном хотя бы еще чуть больше времени. Но Арсений знает, что пластырь лучше срывать рывком. Сам же себе потом спасибо скажет. — Ну да. А чего тянуть? — Ладно, — неуверенно произносит Антон и тоже поднимается из-за стола. — Ладно. Идем, — уже решительнее. Его комната все еще хранит следы пребывания подростка. Видимо, родители Антона после того, как он покинул отчий дом, не захотели ничего менять в спальне сына. А сам он, вернувшись, либо решил, что его все устраивает, либо просто поленился выбрасывать старые вещи. Во всяком случае, на стенах висят постеры с автомобилями, на потолке — люстра с плафоном в виде футбольного мяча, а на полках стоят фигурки Оптимуса Прайма и Бамблби. Арсения все это странным образом умиляет. Антон подходит к шкафу и открывает одну створку. На внутренней стороне действительно есть большое прямоугольное зеркало. — Ну вот… Располагайся. А. Погоди. Щас. Воровато обернувшись, будто его могут спалить родители, Антон подходит к сложенному дивану, ныряет длинной рукой куда-то в зазор между подлокотником и сиденьем, а потом извлекает оттуда опустошенный наполовину флакон и протягивает Арсению. Ничего больше не сказав, но сделав предупредительный жест, он выбегает из комнаты, чтобы вернуться секунд десять спустя с ноутбуком. Устанавливает его на столе, кликает несколько раз мышкой и открывает нужный сайт. — На всякий случай. Если вдохновение потребуется. Что ж… — Что ж… — на автомате повторяет за ним Арсений, только сейчас сообразивший, что если Антон все же прав, то прямо сейчас между ними происходит последний разговор. — Спасибо тебе огромное. Я просто не знаю, что бы делал без тебя. — Да брось, — машет рукой Антон. — Ты бы так же поступил, я уверен. Да мне это ничего и не стоило. — Дело не только в помощи. Дело в доверии. Мало кто так легко поверил бы в мою ебанутую историю. — Наверное, я просто наивный дурак, — он пожимает плечами и улыбается. — Ты мне отпишись сразу же, если все получится, ладно? — Конечно! Я тебе вообще теперь буду писать, как раньше. Если ты не возражаешь. — Я только за. Антон нервно дергает уголками рта, а потом поднимает обе руки. Арсений думает, что его сейчас обнимут, но тот роняет одну руку вдоль туловища, а правую вытягивает вперед для рукопожатия. Арсений трясет влажноватые пальцы, чувствуя себя главным неудачником на планете. Бросив последний взгляд через плечо, Антон выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. Арсений еще несколько секунд тупит на месте, пялясь в проем, а потом вздыхает и разворачивается к шкафу. Из отражения на него смотрит все тот же парень, что и несколько часов назад в комнате коммуналки, даже халат похож, но сейчас эта физиономия не вызывает ни капли возбуждения. Он снимает халат и трусы, выдавливает смазку на ладонь и подходит ближе к зеркалу. Его осеняет, что, если эксперимент удастся, сам-то он провалится в зазеркалье, а сперма наверняка останется стекать по поверхности с этой стороны. Черт. Еще один подарочек Антону за сегодня. Настроения нет и в помине, но если уж взялся за гуж — не говори, что не дюж. А если уж взялся за хуй — голову в жопу обратно не суй. Вновь играться и гладить себя от ушей до живота больше не хочется, поэтому Арсений без прелюдий кладет руку на член и начинает его стимулировать. Чтобы видеть свое отражение в довольно узком зеркале, ему приходится подойти вплотную, и из-за этого выглядывающие из недр шкафа толстовки и рубашки трутся о рабочую руку. Одежда приятно пахнет Антоном, но все же мешается. Вдобавок отворенная створка не стоит ровно (как и член Арсения) и норовит прикрыться, так что приходится удерживать ее второй рукой. Спустя пару минут такого времяпрепровождения член такой же крепкий, как стул человека после расстройства желудка. Арсений снова вздыхает, понимая, что идея не выгорит. Он оглядывается на черно-оранжевый интерфейс запущенного на ноутбуке сайта, вытирает руку о бедро, накидывает халат снова на плечи и подходит к столу. Пытается выбрать любимые категории, но в мышке, скорее всего, садится батарейка, и курсор двигается по экрану с изяществом больного падучей. Арсений раздраженно дергает рукой, курсор убегает вверх и замирает на вкладке с историей просмотра. Выпадающее окошко незамедлительно раскрывает список недавних видео. «Парень сливает недельную сперму возле костра и палатки» «Съев в лесу галлюциногенный гриб, парень выебал себя выросшим хуем на пеньке» «Пока таксист курит, парень трахает себя дилдо, найденным в его машине» «Сантехник в канализационном люке дрочит на найденные сексуальные картинки своего начальника» «Строитель жестко выебал арбуз на стройке» «Бомж нашел на помойке мастурбатор и жестко трахнул его с матами» «Парень ссыт мощным фонтаном со стоячим хуем» Арсений с совершенно по-идиотски отвисшей челюстью оглядывается на дверной проем, будто там все это время стоит Антон, который, разумеется, все это сможет объяснить. Не найдя ответов в дверной коробке, переводит взгляд обратно и изучает список еще раз. Немного думает, приходит в себя и делает три вывода. Первый. Антону нравится смотреть гей-порно. Второй. Антону нравится смотреть соло-гей-порно. Третий. Антон, кажется, тоже немного извращенец. Или, по крайней мере, ему нравятся извращенцы. Зная, что его аналитический мозг, предоставь ему хоть одну лишнюю минуту, примется оспаривать выдвинутые тезисы (и наверняка с успехом), Арсений не оставляет себе путей к отступлению, захлопывает крышку ноутбука, жмурится от страха того, на что решается, и зовет: — Антон! Тот появляется из-за двери сразу, будто двое из ларца по первому зову в мультике. Арсений едва успевает запахнуть халат. — А? Чего? Ты уже все?! Вот это можно посчитать оскорблением, но Арсений держится, чтобы не возмутиться. У него сейчас другая цель. — Нет, пока и не начинал. — А почему? Что-то не так? Арсений кивает. — Подойди, пожалуйста. В походке Антона есть какая-то настороженность, но тем не менее он не колеблется ни секунды. Приближается и встает рядом, смотрит пристально светлыми-светлыми добрыми глазами. Мамочки, ну какой… Арсений набирает воздуха в грудь, как перед прыжком в воду. — Антон. Мне нужно было сказать тебе это много времени назад на самом деле. Ты мне нравишься. Ужасно нравишься. Давно. Можно сказать, с самого начала. Ты такой добрый и хороший, что я всерьез подозреваю, что ты на самом деле заколдованный в человека лабрадор. В таком случае это делает меня зоофилом, но мне плевать. Ради тебя я готов быть кем угодно. И мне совершенно все равно, кем ты работаешь и где учишься. Можешь хоть разносить в баре шарики с газом на шпильках и в шортах с дырками в форме сердечек на жопе, а в свободное время изучать искусство скупердяйства и жизни на доллар в день — я и слова против не скажу. Я так ссал признаться тебе в своих чувствах, потому что всегда думал, что ты достоин кого-то гораздо лучше меня — интереснее, добрее, умнее. И до сих пор так считаю, честно говоря. Но если вдруг ты хочешь того же, что и я, кто я такой, чтобы лишать тебя этого? И я буду счастлив за тебя, какое бы решение ты ни принял. Но если ты решишь быть со мной, стану самым счастливым. Примерно такую речь Арсений, разумеется, должен произнести. Вместо этого он, конечно же, говорит следующее: — Антон. Ты, быть может, решил, будто зеркало для дрочки мне было нужно потому, что я так сильно люблю рассматривать себя в процессе. Но это не совсем так. На самом деле, чтобы возбудиться, мне просто нужно, чтобы на меня кто-нибудь смотрел в этот момент. Так уж вышло, что мне не к кому было обратиться за помощью в этом деле, поэтому и пришлось пользоваться собственным отражением. Но сейчас, зная, что за дверью стоит живой человек, я сам уже не могу настроиться должным образом… Ты… меня понимаешь? — Да, — кивает Антон. — То есть, нет, — мотает головой. — То есть… Ты имеешь в виду, что… Оу. Лицо Антона краснеет, потом бледнеет, потом опять краснеет, как индикатор, который оповещает о требуемом подключении зарядного устройства. У Арсения самого горят щеки. Погибать — так с музыкой. — Ага. Было бы круто, если бы ты мне помог. Если, конечно, тебе все это не противно. — Да! Эээ… В смысле, нет. То есть, да — я готов помочь, чем смогу, и нет — мне ни капельки не противно. И потом, это же все для дела? Чтобы у тебя получилось переместиться обратно? — Конечно, — Арсений облизывает пересохшие губы. — Исключительно в практических целях. Антон снова нервно кивает и переминается на месте. — Ааа… Что мне нужно делать? Чтобы тебе было комфортно? — Можешь просто сесть? — и, вконец обнаглев, Арсений показывает рукой на диван, будто у себя дома. Дернувшись и едва не споткнувшись, Антон поворачивается, делает несколько чеканных шагов и плюхается на диван. Поднимает взволнованное лицо, складывает руки на колени, потом на обивку по бокам от себя, потом снова на колени. Стараясь не выдать дрожь, Арсений берет стул и усаживается на него, расставляя ноги пошире. Медленно тянет пояс халата, развязывая узел. Полы разъезжаются в стороны — Антон сжимает пухлые губы в белую узкую линию. Арсений кладет ладонь себе на грудь, ощущая, как заполошно бьется внутри сердце. Вмиг повлажневшие пальцы не хотят скользить по коже плавно, а дергаются, подобно курсору Антоновой мышки. — Если не возражаешь, я сниму халат. Если я останусь в нем, он, наверное, тоже переместится в пространстве. Не хотелось бы тебя лишать твоих вещей… — Естественно! — сдавленно отвечает Антон. — Делай так, как считаешь нужным. Избавляясь от халата, Арсений украдкой вытирает вспотевшие ладони о махровую ткань. Антон не сводит с него глаз. В комнате тепло, но оголившееся тело покрывается гусиной кожей. Волоски на торсе встают дыбом, когда их касаются пальцы, но Арсений подозревает, что дело тут в зрительном, а не физическом контакте. Рука наконец спускается к самому низу живота, и дальше откладывать неизбежное уже нет смысла. Вновь воспользовавшись флаконом, Арсений сжимает член в кулаке и обнаруживает, что тот уже почти полностью стоит. Еще несколько минут назад, будучи в комнате в одиночестве, о таком результате он мог только мечтать. Он тянет ладонь вдоль ствола наверх, пару секунд массирует головку, потом вниз. У Арсения не самое хорошее зрение, но даже со своего места он видит, как расширяются у Антона зрачки. Член и уверенность Арсения в правильности происходящего крепнут в геометрической прогрессии. Колени его разъезжаются еще шире, а головка течет, так что прибегать к помощи флакона больше не требуется. Арсений не торопится, ощупывает каждую венку, а, спускаясь кулаком к самому основанию, мизинцем трогает тяжелые яйца. Вниз он не смотрит даже украдкой, во все глаза пялясь на то, как поднимается и опадает грудь Антона в такт его движениям. Он не делает этого специально, но из горла вырывается короткий несдержанный стон. Антон тут же закидывает ногу на ногу и впивается пальцами в обивку. На его острой коленке явственно виден малиновый влажный след от ладони. Арсений вновь стонет, и теперь уже, возможно, нарочно. — Знаешь, что могло бы помочь мне еще сильнее? — еле выговаривает он, теряя способность складывать слова в предложения. — Не просто знать, что ты за мной наблюдаешь… А напрямую видеть, что тебе это нравится. — Да?.. — выдыхает Антон, и по его тону сложно определить, вполне ли он осознает смысл чужой речи. — Ага… Может… Если это тебя не затруднит… Снимешь шорты и тоже себя потрогаешь? — Меня… Не затруднит… Антон убирает ногу и чуть съезжает по обивке вниз. Ладонью он оттягивает резинку шорт вместе с трусами, и головка тут же выглядывает из-за пояса. Антон возится, неловко пытаясь стянуть одежду вниз по ногам и не отрывая при этом зада от сиденья, и за эти несколько секунд Арсений успевает сойти с ума от нетерпения. Зато когда шорты вместе с бельем наконец падают на пол, он думает, что никогда еще вид стояка не вызывал в нем такую бурю эмоций. Теперь Антон, по сути, занимается тем же, что делал парень из отражения: сплюнув на ладонь, синхронизирует ее с движениями кисти Арсения. Даже пальцы он сгибает и выпрямляет на тех же участках кожи, что исследуют пальцы Арсения. Склизкие звуки из-под обеих ладоней сплетаются в унисон. Антон кусает нижнюю губу, и нестерпимо хочется разделить с ним это занятие, самому ощутить ее плотность. Сиденье под Арсением горит, и он удерживает себя на месте из последних сил, загибая ступни за передние ножки стула. — Арс? — зовет Антон внезапно. — А?.. — Тебе там вообще удобно? Может, пересядешь на диван? Тут тебе будет проще расслабиться… Для дела же… — На диване, — хрипит Арсений, — оно, пожалуй, действительно удобнее. Возможно, он роняет стул, когда встает, и на нетвердых ногах, не выпуская члена из руки, приближается к Антону. Голень врезается в край дивана, и он, как подкошенный, падает на мягкое сиденье в нескольких сантиметрах от хозяина квартиры. Тот разворачивается к нему корпусом. Теперь Арсению видны даже мелкие капли, от которых блестит его переносица. Для того чтобы до нее дотронуться, не придется и руку выпрямлять. От звука вырывающегося из чужой груди хриплого дыхания у Арсения рефлекторно сжимается кулак на уздечке — чуть крепче, чем нужно, и болезненно-сладкое ощущение выбивает из него новый всхлип. Глаза немного слезятся, и он быстро моргает, чтобы картинка, на которой длинные тонкие побелевшие от напряжения пальцы размазывают по стволу выступающую из уретры смазку, осталась в воспоминаниях четкой. Антон так близко, и они, кажется, перешли уже последние границы, но на словах все до сих пор остается в рамках этой фантасмагоричной идеи, что все происходящее совершается исключительно в целях возвращения Арсения домой. И, когда он, решившись на последний шаг, открывает рот и выдыхает одно-единственное «Антон», тот вдруг вскакивает на ноги, быстро стряхивает обернувшийся вокруг левой ступни комок из шорт и трусов, делает шаг и рушится вниз — прямо на колени ошеломленного Арсения. Это движение вкупе с весом чужого тела выбивает из груди весь воздух. Новой порции Арсению взять неоткуда — они будто в вакууме, и он беспомощно разевает рот, глядя, как склоняется к нему покрасневшее лицо. — А если я тебя поцелую, Арс? Это поможет? И, наверное, здесь наступает момент, начиная с которого все последующие фразы не будут иметь никакого значения. Поэтому Арсений даже не пытается воспроизвести очевидный ответ. Он сглатывает несуществующую слюну, поднимает дрожащие ладони и, зацепившись ими за чужой затылок, давит вниз, прикрывая глаза. Так, господа моралисты, всем молчать! Безудержная страсть имеет право на существование! Понятно, что герои слишком торопятся. Понятно, что для начала им стоило бы объясниться. Но в их положение тоже можно войти: они молоды и… Ну, в принципе, это все, что их оправдывает. Но и этого обстоятельства самого по себе тоже достаточно, чтобы их понять и простить. Молодые они и горячие, вникаете?! Ладно, снова извините за наезд. Может, ничего такого вы и не думали. Антон, кажется, начинает стонать еще до того, как его касаются губы Арсения. Этот сладкий звук вливается ему в рот, будто поток воды, и, естественно, по законам физики при взаимодействии электрического тока между ними и воды все начинает коротить, и у Арсения взрывается голова. По крайней мере, именно так он ощущает изнутри то, что творится. Губы у Антона распухшие, мокрые и прижимаются ко рту Арсения с какой-то пассивной агрессией. Он тоже больше не сдерживается — ерошит с наслаждением запущенными в волосы пальцами между отросшими прядями и чувствует подушечками еще не высохшую после душа влагу у корней. Запоздало он понимает, что только что той же самой рукой трогал член, но ему и без вербального подтверждения очевидно, что Антон возражать не будет. Он, к слову, отвечает тем же: дотрагивается липкой рукой невесомо за ушами, потом массирует кожу сзади у кромки волос, чуть надавливая на горло спереди, а после перебирается на грудь, щиплет соски, и постепенно касания ползут ниже. От восторга Арсению приходится разорвать поцелуй, чтобы вдохнуть: и как он только узнал любимый маршрут?! Он тут же тянется обратно, но теперь уже отодвигается Антон. Испугаться Арсений не успевает, потому что причина выясняется сразу: ладонь Антона протискивается между их телами и прижимает два члена друг к другу. Ахнув от прошившего поясницу и низ живота импульса, Арсений машинально накрывает пришедшую в равномерное, но быстрое движение руку, но вскоре убирает собственную ладонь — она там только мешается. Зато теперь, когда у него свободны обе руки, он может дотронуться до Антона так, как хочет и где хочет. И он нетерпеливо комкает правой край футболки снизу, касаясь наконец взмокшей поясницы, а левой тянет в сторону ворот, ныряя носом в оголившийся кусок кожи, прикусывая ключицу. — Сука, какой же ты красивый, мне башню сносит, — восхищенный голос прорывает состоящий из горячих выдохов воздух, и Арсений на секунду смущается собственной вокальной несдержанности, а потом осознает, что слова произнес не он и обращены они не к Антону. — Я когда тебя в первый раз увидел, вообще подумал, что таких не бывает… Голос странным образом продолжает озвучивать то, что у Арсения в голове, и эта синергия, пожалуй, не уступает той, что у него была с парнем из отражения. Вскоре он уже не различает, где начинаются и заканчиваются чьи конечности, а удовольствие, кажется, материализуется на каждом участке кожи. Антон ерзает на его коленях, постанывает все выше и отрывистее с каждой секундой, а потом прижимается совсем близко. Кольцо из его пальцев внизу сужается; Арсений чувствует, как в живот бьет горячее, его трясет, и он без понятия, чья из них эта сперма. Это физически невозможно, но кажется, что придавливающее его сверху тело становится тяжелее. Арсений отлепляется щекой от какой-то части Антона, глотает, все еще зажмурившись, воздух и, не выпуская того из объятий, сползает по спинке в горизонтальное положение. — Не получилось, да? — разрезает тишину осипший голос через пару комфортных минут. — Что не получилось? — Арсений наконец открывает глаза. Антон глядит в упор, лежа сбоку. — Переместиться. Ты все еще здесь, — и он нежно убирает мокрую челку Арсению со лба. — Так я и не кончил на зеркало. Прикол же в этом был. — О. Точно. Извини. Что-то я увлекся. Но, знаешь, это точно было лучше борща. Арсений набирает воздуха в грудь и на этот раз все же произносит то, что должен: — Антон. Мне нужно было сказать тебе это много времени назад на самом деле. Ты мне нравишься. Ужасно нравишься. Давно. Можно сказать, с самого начала…

***

У Арсения до конца выходных есть две нерешенных проблемы: как пробраться к Ирине домой, чтобы обкончать ее зеркало в прихожей (желательно с участием Антона), и каким образом распорядиться двумя лентами презервативов, что лежат в сумке сантехника. Придя к выводу, что начинать лучше всегда с легких задач, Арсений выбирает в первую очередь заняться решением вопроса с презервативами.