Молнии на крышах

      — Ты точно в порядке? Ты с-сегодня какой-то…       Билл поднял руку над головой — в облаках, мол, не здесь.       Объяснять ему не пришлось. Роберт вновь вытянулся поглядеть на крыши. Свечение над бульваром — в уголке глаза, около синагоги, что за квартал отсюда, — никуда не делось. Тянуло сморгнуть его, словно под веком застряла песчинка.       — Наверное, — пробормотал он. — Немного.       Но не в том смысле. Обычно он с утра мог сказать, как пройдёт день — если встал не с той ноги, дальше всё насмарку, хоть вновь ложись в постель. Учителей предупреждали его не тревожить, особенно если видели, что он отвечает через силу. Билл справлялся по-своему — после занятий брал его под локоть и вёл куда-нибудь, рассказывая обо всём, что у него на уме, и не обижаясь на молчаливость.       Сегодня было что-то другое. Сегодня не он — скорее город встал не с той ноги. Следом за столицей, и Роберт пока не понимал, что это значит для них двоих.       Хотя утреннее время он любил больше всякого иного. Просыпался рано и в хорошие дни успевал приготовить форму, повторить уроки и поработать над комиксом, поглядывая на Билла, что давит подушку до будильника. Ричи звал его за это странным — в шутку, словно стирая остальные причуды. Вот только Ричи тоже проникся бы любовью к утреннему Орану, если бы начинал свои дни так же, как он.       Перед учёбой он будил Билла чуть раньше — крал десять минут его сна, — и они вместе отправлялись в главный корпус. Не доходя пару кварталов, сворачивали к отелю «Звезда Востока», по пожарной лестнице залезали на крышу и там целовались.       Перед ними стелился бульвар Жоффр — от университета до синагоги с её витражным пятном-глазом, весь в пальмах и очень французский, — а над крышей библиотеки, что мешала увидеть море, рыжел кончик Львиной горы с силуэтом крепости. Только их никому здесь не разглядеть, стоит спрятаться за каменным бортом.       — Просто… — Роберт облизнул сухие губы. — Галлюцинация, наверное.       — Голоса?       — Нет, другое. Будто… — Он указал в сторону бульвара. — Как будто молнии на крышах.       Билл убрал руку с его плеча — хотя второй держал крепко — и приподнялся. Красный галстук в косую полоску мелькнул, словно пляжный флаг. Пиджак смялся на коленях, что острели у кромки шорт, и Роберт переложил его Биллу на портфель. У них сегодня значился урок с мистером Кроссом — он и алгебру им вкладывал в ветреные головы, и спрашивал насчёт внешнего вида. Считал неопрятные одежду, причёску и туфли признаком неряшливости и безответственности.       — Билл?       — М? Да, сейчас.       — Теперь ты какой-то. Что там? — Роберт дёрнул его за рукав. — Скажи, что ты тоже их видишь. Значит, я не зря пью таблетки.       А смешка в ответ не выманил — Билл щурился, вглядываясь в едва подкрашенное голубым небо, словно в воде растворилась первая капля краски с кистей. Волосы он ещё не зачёсывал, и пряди — неряшливые и безответственные — подрагивали на ветру. Только то, что он пытался высмотреть, всё равно находилось не здесь — за двести пятьдесят миль по шоссе и побережью Балеарского моря.       — Мне тоже кажется в воздухе что-то электрическое. — Билл опустил взгляд, и наконец в уголке рта появилась тень-ямочка. — Но не от поцелуев.       Роберт вновь подёргал за рукава, чтобы сел обратно, — ну так давай это исправим? — словно ток поцелуев способен согнать галлюцинации и умаслить город, проснувшийся в дурном настроении. Билл обнял его, скользнув ладонью по свежей рубашке, что ещё не успела прилипнуть к спине от жары, и словно прочёл все его мысли.       Есть ещё пара минут, чтобы нацеловаться вперёд на целый день.       Горячий и солнечный — когда горизонт стёрт бледной дымкой и в воздухе висит соль, точно приглашение наведаться после учёбы на пляж Монте-Кристо и доплыть до форта, где вода свежее и чище без песчаной взвеси. Они могут остаться до заката, если кто-нибудь включит музыку или принесёт мяч.       Взявшись за руки, выбежали через рияд — здесь в книжках всегда целуются молодые парни и девушки — и смеялись друг другу, мелькая между фонтаном, солнечными зайчиками и пальмами.       На бульваре уже калилась жара. Веселье измельчало, словно пересохшая гельта, и блестело парой луж в тени. Он-то привык к жаркой осени, а вот Билл каждый октябрь тосковал по жёлтым листьям, Хэллоуину и лесу на задворках. Сам рассказывал Биллу о своём давнем воспоминании — однажды он проснулся в нью-йоркской квартире, как раз на его день рождения, а за окном снежит и соседи расчищают машины, и птицы стряхивают с себя снег на чердаках, и он собрал снежку с козырька и кинул в дерево, а потом притворился, что спит, чтобы родители разбудили его поздравлениями и сказали, что снегопад сегодня тоже для него.       Они переехали в Алжир, когда ему было пять, — осталось только собирать фото и выглядывать снежники на вершинах гор. Роберт даже не знал, настоящее это воспоминание или что-то увиденное в фильме.       Правда в Оране он не привередничал — в этом вилайете есть водопровод, кондиционеры и прочие блага — тут даже дождь зимой не редкость. В Гардайе воду добывали из тонкой илящейся венки, единственной на весь ксар. Или вовсе огромными сачками из туманов, что поднимаются над каменистой пустыней, — любимый проект его родителей.       Прикинуться бербером на пару недель было круто — с ним и местные пацаны носились, как с диковинкой, — учили забираться на финиковые пальмы и осваивали вместе привезенный в подарок спортивный инвентарь, пока он обучал их английскому на ломаном арабско-французском и рассказывал про Америку. А спустя месяц душа из черпака даже он взвыл.       Только руку Билла на улице пришлось отпустить не из-за жары. Ха, да если бы. Они порой лежали в своей комнате — закрыв дверь на защёлку, строго запрещённую правилами колледжа, — и обнимались-целовались-прочее-всякое. Говорили о том, как вернутся в Штаты, где руки можно не размыкать и новый снег выпадает поверх старых воспоминаний.       Мечталось об этом с привкусом вины — словно, уехав, он предаст родителей.       И с предвкушением — тёплой одежды, дешёвых автомобилей, «Старбакса» на каждом углу и их с Биллом собственной жизни.       Пока что шли, забросив пиджаки на плечи, и покалывали друг друга локтями.       Между смешков Роберт оглядывался — лишь бы Билл его беспокойств не заметил.       Оран — самый белый город Алжира, если уж сравнивать, он белее Нью-Йорка, а бульвар Жоффр — самая слепяще белая в палитре улица — от университета до административных зданий и подпольных рейвов подростков-бездельников, которые родились здесь или которых привезли родители. Если бы не пальмы, он именно так представлял себе Париж.       В последнее время на улицах Орана появились арабы. Причём не те, что переняли Францию как первую родину и вторую веру, а южане — в основном мужчины.       Он прожил в Алжире достаточно, чтобы выяснить две вещи — алжирцы и неместные могут дружить, но даже через сто лет они не смешаются полностью из-за культурных различий. Одни чтили личностные свободы, другие защищались своими традициями. Как он в детстве злился, что к его матери и отцу относятся по-разному, а многие и вовсе предпочитают вести дела лишь с папой. Мама тогда гладила его по голове и говорила не обращать внимания — это их жизнь, а у неё тут свои цели.       Позже он узнал, что некоторые люди здесь не рады любым чужакам. На горьком опыте.       Около лавки мороженщика — с грейпфрутовым сорбетом, за который можно продать кусочек души, в которую он, возможно, верил — к ним вышел Фараг. Утром он помогал отцу за прилавком, а по вечерам присоединялся к бездельничающим ровесникам — ухлёстывал не то за Беверли, не то за Эдди, безразличный к наказаниям и традициям.       Билл перемигнулся с ним и вытащил из портфеля свежий номер — ещё краска мазала пальцы.       — Греши с удовольствием, — шепнул он.       И когда Фараг сверкнул пятками, Билл подбросил монету, вспыхнувшую вторым солнцем, — Роберт поймал её в кулак и прищёлкнул языком.       — Класс.       — Ты не помнишь? — поинтересовался Билл. — У нас уже есть две сотни?       — Сегодня будет.       Графический роман разлетался здорово — Роберт рисовал, Билл прописывал реплики, сюжет они придумывали вместе. Цена едва покрывала материалы и стоимость печати, не говоря уже о потраченном времени, но это были их деньги — заработанные их собственным творчеством.       К тому же роман был о приключениях двоих влюблённых парней — они встретились в мире сновидений, преследуемые таинственным противником, — и пары влюблённых девушек. Однажды на вечеринке Беверли сказала им, что ей не хватает такого, и Билл загорелся идеей — до чего необычно будет парням писать о девчонках.       На картинки наверняка все просто дрочили, но там ещё был отличный сюжет — как вишенка на торте после того, как погоняешь шкурку. Ну или в обратном порядке — тут уже кого что заводит.       Билл переживал лишь, что кто-нибудь прознает и вспыхнет скандал — их скромный издательский бизнес принесёт проблемы отцу. Мол, дети членов правительства насаждают извращения среди сверстников.       У самого тоже страхи насчёт Билловых — его приёмных — родителей теснились.       Поначалу думал, что Шерон и Зак гонятся за политическими очками — взяли опеку над мальчишкой, чьих родителей в Сахаре убили террористы, до чего хорошие люди, все поглядите. Но они отнеслись к нему, как относились к собственным детям. Перед прессой его не светили. Дали те же права, что и Биллу с Джи.       Только это не значит, что они сочтут его достойной парой их кровному сыну.       Это ещё предстояло когда-нибудь выяснить.       Билл едва заметно коснулся его мизинца. Роберт тоже поймал за палец на следующем шаге, и они, переглянувшись, заулыбались друг другу.       Навострили уши — кто-то звал через улицу. Едва успели обернуться, как Ричи догнал их — вклинился, повиснув у обоих на плечах, — выравнивал после бега дыхание.       — Вы куда летите? Спешите на анальные кары Кросса?       Мизинцы вновь соскользнули.       — Ну как тебе сказать. — Роберт поднял руку, показывая ему часы.       — Зануды, — отмахнулся Ричи. — Вы сегодня идёте в «Нефрит»?       — Так обещают же песчаную бурю, — напомнил Билл.       Эдди поравнялся с ними, поздоровавшись кивком. У Эдди был сильный итальянский акцент, которого он стеснялся, и английский он доучивал на ходу — им ещё многое приходилось объяснять для него по учёбе более простыми словами. Ричи же, наоборот, всю жизнь общался на двух языках, а свой жуткий французский акцент держал в первозданном виде сознательно.       Билл шутил — они приедут в Штаты и не смогут болтать на местом английском со всей этой мешаниной во ртах.       Роберт больше о мешанине в головах беспокоился.       — Закроешь нос платком, — ответил Ричи. — Разве есть лучший способ переждать песчаную бурю, чем слушать, как наш дорогой Бенджамин читает стихи?       — Бен читает? — удивился Билл.       — Именно. И можно. — Он поднёс два пальца к губам и поводил ими у рта. — Беверли сказала, что у неё всё готово.       — Ну нет, — Билл хохотнул. — Меня п-под травой тянет непонятно на что.       Ричи ткнул его в рёбра.       — Это называется член, Билли. На что тебя тянет.       Роберт урвал миг, чтобы схватить его за бок в отместку, и шепнул на ухо:       — Не завидуй. Когда-нибудь и тебе повезёт.       В ответ Ричи извернулся — в его возмущении Роберт мало что понял, но там всё было ругательное — до последнего слова.       И собрал же колледж свору острых язычков. Их с Биллом однажды чуть не развели по разным комнатам — спасибо шутникам. Хотя Роберт не понимал, какое дело администрации до происходящего за их запретной щеколдой — им даже о предохранении рассказывать не нужно.       — Кстати, чтобы вы знали, — заговорил Роберт. — Местные стараются не выходить на улицу в пыльную бурю.       — Из-за испытаний? — переспросил Эдди. — Так двадцать лет же прошло.       Он кивнул. Хотя на самом деле прошло лишь десять.       — Мои родители как-то работали возле Ин Эккера. Там до сих пор рассказывают все эти истории про радиацию в воде и земле. Папа даже видел козлёнка с двумя головами.       — И им не было страшно?       — Им? — Роберт мотнул головой, усмехнувшись. — Нет.       Родители познакомились на волонтёрской уборке в Центральном парке. Вместе выходили на протесты и ездили спасать морских зверей в заливе Принс-Уильям — он хранил в бумажнике снимок мамы и папы с забавным детёнышем тюленя. Говорили, что это более честная жизнь. В детстве он глядел на них во все глаза, ведь они были лучшими людьми на свете. Потом, устав от разъездов и тщетных попыток изменить мир, решил, что они просто боятся рутины. Грезил, что лучше бы они были обычными людьми и никуда его не возили — он смотрел американские фильмы про школьников, живя в очередном берберском доме, где пахло животными, а ледяными ночами к его спальнику приходил греться петух, и подхватывал самый мерзкий сорт тоски — тоска по тому, чего у тебя никогда не было.       А потом родителей убили.       Ещё один отголосок несправедливости в регионе, но, когда они твои мама с папой, от этого не легче.       Он не плакал, странно. Казалось, проснётся и они будут рядом. А если их нет, значит, они уехали по работе и вернутся через пару дней или недель.       Даже когда жандармы привезли его в столицу и пока его таскали по всем службам и когда над ним взяли опеку Денбро, казалось, ничего серьёзного не произошло — за ним часто приглядывали другие люди. Потом с летних каникул в Европе вернулись Джорджи и Билл, и он увидел Билла с родителями, и тогда осознание хлынуло вместе со слезами.       Шерон Денбро провела с ним полночи, успокаивая его. Он плакал у неё в объятиях, ведь ненавидел себя за то, что ссорился с родителями, ненавидел Шерон за то, что она не его мама, и это не его дом, и Билла он терпеть не мог — этого парня, что вышел из такси с чемоданом «Эрмес», с этой щегольской серёжкой в ухе, со сдержанной улыбкой и каникулами в Швейцарии — побывал в паре десятков стран, выступал на конференции ООН, выиграл какой-то приз в юношеском литературном конкурсе. Может, он ещё и по воде ходил?       Да это на самом деле не важно, Роберт просто искал поводы его ненавидеть. Даже если бы у Билла тоже была больная голова или он учился хуже всех в классе и днями плевал в потолок, Зак и Шерон любили бы его — безо всяких условий. Ему и с тюленятами за их время соперничать не приходилось.       Он избегал Билла сколько мог. А потом словно шибануло током — это было почти озарение, почти мистический опыт, и до чего неуместное чувство, ведь не прошло и полгода с худшего дня во всей его жизни — с первым прозвучавшим между ними словом почудилось, что они с Биллом знакомы много лет.       Роберт до этого не думал ни о девушках, ни о парнях. Даже когда ровесницы в оранской школе рисовали сердечки в тетрадях, а приятели-европейцы обсуждали, у кого из девчонок выросла грудь. Словно ему в самом деле суждено было стать пророком-отшельником.       После встречи с Биллом он больше ни о чём не мог думать. Будто совсем повредился головой, промаялся неделю — пока они проводили дни в доме Денбро и между ними электризовались двусмысленные намёки, и они засыпали вдвоём в рияде, и плавали в бассейне, и он вытирал капли у Билла с плеча, а Билл говорил ему, что у него красивая улыбка, и прикосновения обоим красили щёки, только попробуй от них удержаться, — а потом Роберт прямо спросил.       Оказалось, болен не он один.       — В Париже тоже есть страшилка, — сказал Ричи.       — Ты про французское кино? — поинтересовался Эдди. — Или про запах изо рта после лукового супа?       — Ха-ха. — Ричи подождал, не отпустит ли кто ещё шуточку, и занял тишину: — Был один мужик. Он…       — Жан-Поль, — перебил Билл.       — Пьер-р-р, — предложил Роберт.       — Нахер идите, а, — ответил Ричи. — Так вот этот мужик приходит к врачу. Типа ему становится всё хуже и хуже. Теряет вес, лезут волосы, слепнуть начал. Потом рвёт его, хер не встаёт.       Билл наклонился к нему мимо Ричи и одними губами пробормотал кош-шмар. Роберт хохотнул, косо махнув рукой у шорт. Ты смотри каков плут — лысый, слепой, а всё равно давай за своё.       — И выясняется, — продолжил Ричи, — что он вдохнул песчинку из пыльной бури, которую принесло из Алжира. Прямо с полигона ядерных испытаний. Представляете?       — Потрясная история, — пробубнил Эдди и вытянулся поглядеть вперёд. — Там что, ответы на контрольную нашли?       Они тоже — на всякий случай — вчетвером припустили.       У входа в колледж собралось человек тридцать. В основном их ровесники, хотя насчёт контрольной Эдди был неправ — позади них стояли двое учителей. Непривычно щуплые и как будто одинаковые, несмотря на пол и возраст, среди рослых парней.       Краем уха Роберт выхватил слова, что мисс Эванс шепнула Кроссу:       — Нам вызвать полицию?       Ричи, Эдди и Билл просочились сквозь толчею. Самому не пришлось, он и так выше макушек видел — на дверь колледжа шлёпнули плакат. Парни обступили его, боясь подойти, словно это змея, что вот-вот на них кинется.       Красные буквы на белом:

Черноногие готовьтесь

Алрух и харки — смерть предателям

Пидоры, трансы, лесбиянки, шлюхи — валите домой или сдохнете

Je préfère mourir debout que vivre à genoux

      — Что такое алрух? — спросил Эдди, высунувшись из-за плечей и спин.       Билл повернулся к нему.       — Душа. Они так называют…       — Не душа, — перебил Роберт. — Дух. — Он указал на плакат. — Блин, это почти личное оскорбление. Могли бы моё имя добавить.       Ричи хохотнул — пускай смех вышел нервный.       — Не знал, что ты собираешься избавиться от члена, Роб. Тогда я действительно поверю в смерть маскулинности.       — Не переживай. На что ты тогда будешь пялиться в душе?       Билл тоже усмехнулся.       — Слушайте, это серьёзно, — сказал Эдди. — Тут может быть то же, что и в Алжире.       — Да пошли они нахер, — фыркнул кто-то — блондин, имя которого Роберт вспомнить не мог.       — Следите за языком, мистер Крисс, — вклинилась мисс Эванс.       Замечание рассеянное — как, не отрываясь от экрана, стыдят тех, кто болтает в кинотеатре.       — А чего они вообще к нам придолбались?       — Потому что им тоже хочется решать что-то в своей стране, — ответил Роберт.       — И что? Кто им мешает?       Разговоры притихли, и Роберт заметил, что их перепалка стала центром внимания. Он потёр щеку, взвешивая — возможно, эти славные ребята донесут его слова своим родителям, и из-за него перепадёт родителям Билла, — но всё равно сказал:       — Просто, Вик, — вспомнил он имя, — ты не знаешь, как живут те, кто не желает работать с иностранцами. Вернее работать на иностранцев.       — Да плевать мне, — ответил Виктор. — Ты-то чё впрягаешься? Ты их первый должен ненави…       Его одёрнули на полуслове, толкнув, — Роберт не разглядел, но показалось, мелькнул локоть Билла.       — Хорошо. — Вик развёл руками. — Можете целовать им задницы, если вам нравится. А мы тут причём? Мы. Вот Эдди, например. Или я. Или ты.       — Опомнись, — Роберт понизил голос. — Кто мы, по-твоему?       Их ведь учили не только математике и литературе — раз в месяц они тренировались на полигоне военной академии, у них в программе был расширенный курс истории. Многие из этих подростков — дети политиков и владельцев крупного бизнеса — через пятнадцать лет будут принимать решения в этой стране — в чужой стране, которую теперь считали своей по праву крови и наследства.       Для Фронта они не горстка милых котят — скорее клубок маленьких когтистых рысей. Если из страны сбегут дети богачей, засуетятся все.       Лозунги с плаката они с Биллом ещё до беспорядков по всей столице видели, когда три недели назад навещали родителей и Джи, — они вышли на прогулку и глядели, как призывы к мятежу закрашивают под мостами и оттирают с заборов посольств. Ещё тогда между собой перешутились, мол, город — точно сифилитик, что прихорашивается белилами.       Виктор поднял подбородок.       — Может, у Зака Денбро спросишь? Только вещи не забудь собрать.       — А где родители… — Роберт зажмурился, мотнув головой. — То есть где работают твои…       — Параноишь, Грей? — ухмыльнулся Виктор.       Не так уж много мест, куда можно кольнуть без брони, но это одно из них — Вик ковырнул незажившее и самое, чёрт, самое больное.       Не так уж много мест — много лиц — людей — голосов

много — все ему

      снегопад на день рождения       Нет.       Он сглотнул, словно в горле заскреблась сухость находящего дня. Язык лип к нёбу. И ухмылку Вика от бессилия тянуло согнать не словцом, а чем похлеще — чтобы все увидели, как сильно этот ублюдок на самом деле напуган.       Зрители от них отвернулись — другие голоса затеяли свою перебранку — и Вик тоже потерял интерес, а достойного ответа в своей пустой голове он так и не нашёл.       Ладони коснулись пальцы, и Билл сжал его руку — они обменялись украдкой взглядами.       — Мне н-нужно было ему ответить?       Роберт покачал головой — да нет, нет.       — Не люблю… — пробормотал он. — Когда это на людях… Я же заговорился просто.       — Ты всё верно сказал.       Билл ему улыбнулся.       Затем ладонь исчезла, и Билл шагнул к двери через толпу одноклассников. Он встал над ними всеми — около плаката, хотя теперь взгляды метнулись к Биллу — не то голодные взгляды зрителей перед выступлением, не то копья и стрелы. Несколько парней отступили, чтобы видеть его целиком, словно актёра на сцене. Или чтобы прицелиться к лёгкой добыче.       Билл выждал. Должен был заговорить вот-вот — лишь бы не пропустил момент, когда никто уже не станет слушать. Самому тянуло почесать запястье, Роберт сквозь циферблат чувствовал, как цокают часы — щекочут просыпанным временем.       И выдохнул.       — Давайте не паниковать, — произнёс Билл тихо, словно чтобы к нему прислушивались. — В Оране расквартированы более тысячи солдат. И это если не считать жандармерии. Они лучше нас знают, что делать, если здесь начнутся беспорядки. Точно так же, как и в Алжире.       Он взял ещё одну паузу. Роберт вновь затаил дыхание — Билл выглядел спокойным, не перебирал руками, не ёрзал. Он даже в классе волновался сильнее, когда читал из учебника по рядовой учительской просьбе.       Роберт стиснул лямку портфеля. Кажется, переживал за них обоих.       Кажется, он даже немного сильнее влюбился.       — Это. — Билл сорвал плакат. — Мы передадим полиции. Теперь легче? — Он сложил лист, заломив и пряча надписи, и отдал мисс Эванс. — А сейчас давайте пойдём на уроки.       Билл отошёл в сторону, приоткрыв дверь.       — Да кто тебя главным сделал? — бросил кто-то из ребят.       Но поддержки не дождался — остальные уже потекли внутрь следом за мисс Эванс, словно Билл перевернул песочные часы.       — Он ни разу не заикнулся. — Ричи похлопал по предплечью. — Ты слышал?       Роберт кивнул. Дома Билл заикался редко, но в школе то перестраивал предложения на лету, чтобы обойти опасное слово, то проглатывал их — отличная же они парочка, даже в этом сошлись.       Билл спустился к нему. Они остались в хвосте, пропустив Ричи и Эдди, и вместе — держась за руки — вошли в корпус.       Сумерки холла ослепили на миг — лишь эхо удаляющихся шагов и запах вековой пыли, словно здесь ещё хранился воздух, которым дышали первые ученики сотню лет назад. Затем, как фото при проявке, стали вырисовываться шахматы пола, колонны и лестницы. От пыльной прохлады встали дыбом волосы на руках.       Он тронул Билла локтем.       — Впечатляет, — заметил Роберт. — Скучаешь по денькам в ООН?       Теперь Билл вновь стал самим собой — школьником, что прячет секреты в кротких взглядах и своих книгах.       — Не напоминай.       — Чего?       — Я же тогда не сам писал себе речь, — вздохнул Билл. — Я там заикался через слово. Б-боялся, что сделаю что-то не то и из-за меня уволят отца. Или начнётся какой-нибудь м-международный скандал. Думал, меня стошнит под трибуну.       Роберт поджал губы, глянув на него, словно чтобы загладить вину. И вот теперь Билл усмехнулся.       — Да ладно, всё нормально. Это был просто фарс.       — Так и сейчас был фарс. — Он указал себе за спину. — Нет, ты, конечно, попытался их успокоить…       Билл пожал плечами. Мисс Эванс и мистер Кросс растерялись — это ведь не за грязные туфли вычитывать. Взрослые не всё способны уладить — уж он-то знал. Вот и солдаты, о которых говорил Билл, ничерта не сделают без указа из Парижа, даже если тут начнут громить магазины и примутся строить баррикады на улицах, как в шестьдесят втором — как бы ни прятали, видел архивные снимки.       — Ну я мог дать им Черчилля, — ответил Билл, — но они не готовы сражаться на пляжах.       Роберт склонил голову набок.       — А ты точно уверен, что не хочешь пойти в политику? Обрадовать родителей.       — Ни за что, — хохотнул Билл и взял его за руку, ведя за собой. — Позвоним маме, — объяснил он.       Роберт обернулся на пустой холл — может, они зря из-за плаката всполошились, — вот только на часы глядеть не охота. Ещё одно серьёзное опоздание, и «Отлично» по литературе ему не увидеть.       Ну не оставлять же Билла одного.       Они свернули в коридор — ступали бесшумно и пригибались, мелькая мимо аудиторий. Свет сквозь стрельчатые арки полоснул по зрачкам — в здешнем саду легко обмануться, что ты в Англии, не хватало только лишайника на древнем камне и плюща на фасадах.       До библиотеки их провели портреты знаменитых учителей и выпускников, словно кто-то вынул голоса из его головы и развесил на стены.       — Как думаешь, — спросил Роберт, — я нравлюсь Ричи?       Билл повернулся к нему, нахмурившись.       — Эй.       — Да мне просто интересно. — Он качнул их сцепленными руками. — Так как ты думаешь?       — Нет-нет. Подожди. — Билл помотал свободной ладонью. — Как мы т-теперь поделим наши двести евро? А комикс? Ты об этом подумал? А дом? Дети?       — Би-илл, — протянул он.       — Что? Пытаюсь шутить, как твой новый избранник. У нас же теперь конкуренция.       Роберт лишь кончиком языка об зубы пропустил — т-с, дурак — сквозь хитрый смешок.       — Просто меня обычно избегают. — Он поводил пальцами у виска. — Ну те, кто знает обо мне. Непривычно, что на меня тоже засматриваются.       И получил локтем легонько — а я? я? я засматриваюсь.       — Тоже? В смысле… — переспросил Билл. — А на меня кто смотрит?       Билл просто не глядел на себя глазами влюблённого. Роберт не ревновал, но сигналы-то умел считывать. Порой хотелось отвернуть от него взгляды, словно луч света — зеркалом.       Он привалился к стене около таксофона. Билл похлопал по карманам.       — Тот парень в «Нефрите», — напомнил Роберт. — Который спрашивал, что ты пишешь.       — А что он? — пробубнил Билл себе под нос.       — Он? Шутишь? Да он тебя с ног до головы взглядом облизал.       Монетка звякнула в приёмнике, и Билл приложил трубку к уху.       — Ему же тридцать, — он поморщился. — Или сколько?       — Значит, он опытнее.       — Да ну, представь меня с ним, — Билл рассмеялся и, вмиг посерьёзнев, помотал головой. — Ничего. Нет связи.       Он повесил трубку, а рука задержалась на ней. Роберт поспешил ответить:       — Поломка, наверное.       — Ты думаешь? А если это т-т… Если это теракт?       Вся уверенность, с какой Билл поднялся на ступени колледжа, чтобы успокоить одноклассников, исчезла. Он теребил ногтем ломаную резину телефонного шнура и, закусив губу, глядел в окно — а отсюда тем более ничего не увидишь, если не высмотрел с крыш, — Биллу сейчас тоже не требовались ни кровь, ни пот, ни слёзы.       Роберт кивнул и обнял его за плечи, позволяя руке соскользнуть с телефона, и повёл обратно по коридору — мимо фотографий, мимо аудиторий и солнечного двора, который ничуть не тешил. Билл пытался улыбаться — вторил ему, в тенях подставляясь под поцелуи в висок.       — Беспорядки же в центре, — бормотал Роберт. — Они сидят дома. Пьют чай и ждут, когда восстановят связь.       — Наверное, — ответил Билл.       — Джи с ума сходит без кабельного.       Билл усмехнулся.       Пока шли к холлу, тучи над ним слегка разошлись. Роберт глянул всё-таки на часы — и оценка «Отлично» растаяла, будто утренние облака, обманчиво обещавшие дождь в засуху. Они с Биллом взбежали по гулким ступеням, как им навстречу вышла мисс Эванс.       — Наконец-то, — выдохнула она, положив руки им на плечи. — Где вы двое ходите?       — Простите, — выпалил Роберт.       — П-простите, — добавил Билл. — Я звонил родителям.       — Что-то слышно? — понизила голос она.       Билл помотал головой.       — Нет связи. А вы… — он нахмурился. — Вы что, нас ищете?       — Вообще-то да, — кивнула мисс Эванс. — Пришло предупреждение о шторме. Мы отправили всех домой.       — А в прошлый раз мы учились, — заметил Роберт.       — Скажите спасибо одной женщине из родительского комитета. Не будем называть здесь имён.       Она легонько направила их в плечи, и они уже спустились на пару ступеней, но развернулись на полпути.       — А в-вы не уходите? — спросил Билл.       — Допроверяю работы. Надеюсь, к вечеру уляжется. — Она двинулась вверх по лестнице и, подняв указательный палец, добавила: — Да, чуть не забыла. Домашнее задание спросите у одноклассников.       Каблуки застучали по мрамору под их о-о-о — перебились глухим стуком подошв.       — Да блин, мне уже снится домашка, — возмутился Роберт.       — Если наступит второе пришествие, — пробубнил Билл, — она только задаст нам в два раза больше на дом, чтобы отпраздновать.       Он толкнул дверь, и они вышли из колледжа.       Замерев на ступенях от тишины.       По бульвару бродили лишь тени — тени пальм покачивались, словно водоросли на тротуарах, и ни человека, ни проезжающей машины, сколько хватало глаз. Они с Биллом переглянулись. Днём солнце гнало горожан с улиц, но пока ведь им рано прятаться — оно даже не сменило их на обзорном посту любимой отельной крыши.       Шаги, кажется, услышали бы и там — так громко они зазвучали. Такую тишину тревожить, всё равно что отпрашиваться в туалет на контрольной, — неловко.       Боязно.       — Мы будто в рассказе Лавкрафта, — заговорил Билл. — Если бы он писал про Оран.       — Точно. И мы одни в городе. Как думаешь, кто-то уже писал об этом?       Он глянул на Билла — с намёком.       — Сложно н-найти оригинальную       Звук громыхнул — и они присели, вжав головы в плечи, — словно по небу прошёлся хлыст или взрыв, или       — Это гром? — спросил Билл.       — Вроде бы. Со стороны хребта?       Они двинулись по бульвару — шли, задрав головы, — небо, взрезав зрачки белизной, теперь с каждым шагом мутнело и меркло. Если бы они вновь забрались на крышу, наверняка смогли бы увидеть, как песчаная буря переваливает через Телль-Атлас, будто грузная гусеница.       — Пойдём, а. Ненавижу песок. — Он тронул Билла за плечо, и тот на миг коснулся его пальцев.       Они набросили портфели — пиджаки мешались на согнутых локтях, — и побежали по бульвару. Закрытые кафе и магазины шептались насмешками, словно делая на них ставки. Под ногами таяли тени пальм.       И Роберт лишь раз обернулся, чтобы увидеть, как буря тянет руки к солнцу.       Над крышами поднимался ветер.