Молнии на крышах

      Мимо проехал автомобиль — из ниоткуда обратно в песок, словно дух из пустынных рассказов Роберта, — и Билл отпрянул с его пути.       Песчаных бурь он не боялся. Оран часто накрывало пылью — ему даже нравилось глядеть, как после шторма лавочники выходят с мётлами расчищать тротуары и застревают на улицах, говоря друг с другом под чашку чая.       Оказалось, песчаных бурь он раньше не встречал.       Глаза секло, сколько ни моргай. Билл вглядывался в развилку, где пальмы уходили в рыже-серую мглу, словно воздух обернулся пустыней. Вытянул руку — отыскать Роберта, — но нашарил лишь ветер и песок.       — Роб! — крикнул он. — Ро       Роберт схватил его за другое запястье. Чувствовал его, а не видел — сквозь слёзы пятно в форме их колледжа.       — Я здесь! — ответил Роберт. — Пойдём.       Слова унесло ветром. И в ушах шелест, словно надел капюшон куртки, — только Роберт больше не отпускал его руку.       Они свернули около отеля — в ясный день обзор на Тлемсен ширился на добрые пару сотен ярдов, и пыльная завеса, похитившая улицу, всколыхнула не то ужас, не то вдохновение. Писательская голова ведь всё равно что гнездо сороки — выше умения придумывать в литературе ценится только собственный опыт.       Билл кашлянул в ладонь. Главное, здесь его не похоронить.       Он отвернулся, силясь украдкой выплюнуть скрип песка на зубах и вместе с ним мысли о ядовитой гадости из пустыни. Сильнее сжал руку Роберта и крикнул ему:       — Смотри!       Напротив библиотеки приник силуэт. Грузный обитатель бури, о каких мог бы рассказывать Миядзаки, — уставший от человечества дух ветра, их Жан-Поль-Пьер-р-р, что пострадал от ядерных испытаний.       Силуэты разделились, стоило им подойти ближе, — женщина и ребёнок — они стояли на коленях возле подвального окна. Ветер трепал не то картон, не то фанеру, которым раньше оно было заколочено — дёргал шейлу у женщины на плечах, раскрыв ей волосы.       Они с Робертом поглядели друг на друга — говорить не пришлось — и направились к ним.       Женщина обернулась, схватив шарф одной рукой и другой указывая в окно. Она что-то прокричала на французском, но смысл слов тоже украл ветер.       Роберт сказал ему:       — Туда прыгнул козлёнок её дочки.       Женщина заговорила вновь, и Билл понял — он перепутал французский и арабский.       — Они хотят спрятаться в библиотеке, — перевёл Роберт. — Она просит, чтобы мы отнесли её дочку. Подожди тут.       Роберт наклонился к девочке — встал рядом с ней на колени и заговорил. Девчонка стянула с носа футболку, которой спасалась от песка, и ответила ему на ухо. Роберт кивнул. Тогда Билл встретил её взгляд, а взгляды переводить ему не требовалось — он и так понял, о чём был уговор.       Билл шагнул к провалу — чёрному, в такие во снах всегда оступаешься.       Из таких к тебе тянутся руки в детских снах.       Роберт выпрямился, подняв девочку и поддерживая за спину, — в его руках она лишь сильнее разволновалась. Вывернула шею, чтобы поглядеть на окно, — галстук Роберта в её кулаке словно рождественская конфетная обёртка.       — Я отнесу её, — крикнул Роберт. — А ты…       — Достану козлёнка, — договорил он. — Я попробую.       — Она только так согласилась.       Роберт виновато улыбнулся — мол, придумай что-нибудь, сделай вид, что мы в одной из твоих приключенческих книжек. Девочка спрятала лицо от бури у него на груди, и у её матери во взгляде нетерпение того же толка — она держала дочку одной рукой, а другой всё ловила свой шарф — самому оставалось лишь кивнуть.       Провести их взглядом сквозь реку песка — склонившие головы фигуры, — Билл щурился, всматриваясь в белую рубашку. Пытаясь вспомнить, когда они с Робертом расходились так внезапно в последний раз — с непривычки, словно разделённые сиамские близнецы, которые не понимают, как им теперь жить друг без друга. Роберт махнул ему, не оборачиваясь — как будто знал, что он до сих пор следит.       На улице Билл остался один.       Не совсем.       Он повернулся к подвалу.       В этом здании заколотили ещё и воспоминания. Лет пять назад здесь был торговый центр — они торчали в видеосалоне дни напролёт с одноклассниками, пока владелец, что крутил в зале джалло и отпускал сальные шуточки насчёт их любопытства, не уехал обратно в Европу. Из этих дурацких фильмов они узнали о сексе больше, чем на уроках полового воспитания — целых двух. Тогда он впервые заметил, что на мужчин ему глядеть интереснее, чем на актрис.       Билл свернул пиджак и положил на асфальт, придавив портфелем. Затем наклонился, забираясь по плечи в окно.       Когда он был ребёнком, летние каникулы проводил у маминых родителей в городе под названием Дерри, штат Мэн. Подвал напомнил тамошние ливнёвки — беззубые и охочие до городского мусора. Местных пацанов так и тянуло заглянуть туда — проверить, что там водится, кроме страшилок, и поискать «Ролекс», который, по слухам, уронил в сток директор местной школы и за возвращение которого якобы сулил награду в сто баксов — а на какую сумму ручных фонариков и украденных у матерей зеркал там исчезло, никому не сосчитать.       Из подвала несло затхлостью. По углам собрались дюны, песок прятал хлам — пластиковые бутылки, жестянки. В темноте мигнуло белое пятно — пошевелилось, и Билл разглядел козлёнка, целиком чёрного с единственной каплей белого на боку, — он жался к стене, поглядывая одним глазом на пришельца. Обитатель страшилок и сам пугливый.       Билл протянул ему руку.       — Lève-toi!       Козлёнок ткнулся носом в лапы.       В подвале вытьё ветра притихло. Тот лишь гладил обнажённые голени — под коленями и носками туфель скрёбся песок. Всё бормотал ему о бедуинах, завёрнутых в плотные одежды и прячущихся-прячущих, что у них под тканями нет лица. Приметят белого юношу — из-за кого наша пустыня заражена? а наши вади? а наши двухголовые козлята? Ну, отвечай.       Билл опустился ещё немного — влез в подвал по грудь. Только обратно с пола до окна не допрыгнул бы. На тренировках не филонил, но ведь подтягивания с козлёнком под мышкой в программу колледжа не входили.       А вдруг их забросает песком здесь? Так и останутся, погибнув в обнимку.       — Lève-toi, — повторил он. — S'il te plaît. Чёрт. Law samaht!       Por favor. Bitte. Scheiße! — козлёнок даже не двинулся.       Глядел на него одним глазом — и будто подсматривал пятном на боку. Змейкой по полу пестрил поводок, вырванный страхом и ветром из рук юной хозяйки. Билл с досады хлестнул ладонью о стену.       Дёрнулся — по спине пробежались пальцы, и Роберт лёг рядом с ним. Влез почти что нос к носу.       Билл выдохнул, опустив голову ему на плечо.       — Никак? — спросил Роберт.       — Прячется.       — Тогда ты лезь.       Пол словно сделался ещё глубже. Как если в море заплываешь за буйки и видишь край земли, что падает в морскую бездну, — кружится голова.       Роберт взял его за руку, чтобы глянул на него вместо подвальной тьмы, — а глаза словно из одних зрачков, до того сгустились сумерки.       — Я тебя вытащу, — легонько улыбнулся Роберт.       — Точно?       — Без тебя не уйду. Обещаю. — И слова запечатал коротким объятием.       Билл развернулся — песок крупой счесал локти — и скользнул ногами в подвал. Когда опустился до груди, поднял взгляд, словно персонаж приключенческого фильма, что висит на краю обрыва и которому злодей обязательно наступит на пальцы, — Роберт кивнул ему ещё раз.       И Билл спрыгнул.       В тишину — буря теперь злилась где-то над головой, словно досадуя, мол, ну куда, куда ты делся — найду найду. Даже твой верный страж тебе не поможет.       Билл чихнул пару раз, гоня щекотку из носа, и сплюнул с губ песчинки. Обернулся на каблуках. Наверное, когда-то это было подсобное помещение в молле. А глупее места для смерти не придумаешь.       Он наклонился, чтобы взять козлёнка на руки, — поместился бы на ладонях и весь дрожал от страха. Билл погладил его по голове.       — Тебе там понравилось? — крикнул Роберт. — Вы остаётесь?       — Я н-налаживаю контакт, — пробубнил Билл.       Поднял голову, прикидывая расстояние, — значит, вот что видят «Ролексы», застрявшие в деррийских ливнёвых стоках. Силуэт в белой рубашке и волосы, в которые забрался ветер.       — Держи, — сказал Билл.       Козлёнок забился копытами, стоило оторвать от себя, — Роберт взял его ладонью под живот и вытащил наружу. Одной рукой подгрёб, чтобы спрятать под боком, и намотал на запястье поводок.       Билл усмехнулся — свои огорчения он тоже переживал там. В Робертовых объятиях.       Добраться бы до них.       Он прыгнул, едва коснувшись выступа — с камня соскользнули влажные пальцы.       — Держись за меня. — Роберт протянул руку.       — Тебе неудобно. Д-дай я…       — Держись, — перебил Роберт и качнул рукой. — Я не отпущу. Честно.       Билл вытер ладони о шорты.       — Да я же не сомневаюсь, — пробормотал он.       Схватил за запястье — обвили друг друга, словно для клятвы. Билл вновь прыгнул, цепляясь свободной рукой за выступ. Подошвы туфель заелозили по стене. Жмурился — прожгло до плеча, как бы без вывихов обойтись, и чиркнул по стене носом.       Роберт потянул его сильнее. Сам зацепился локтем и навалился на выступ — рывком вытащив себя, распластался на спине. В глазах, как молнии среди песка, запрыгали звёзды.       Их спугнул Роберт, наклонившись над ним и усмехаясь, — я же обещал тебе. Если бы не буря, показал бы в ответ язык.       Ни за что не признался бы вслух — ему втайне нравилось, что Роберт сильный.       Ни за что не признался бы себе — втайне ему нравилось, что Роберт сильнее.       Иногда.       Билл нашарил портфель и пиджак. Закрыл лицо, чтобы отдышаться — воздух хлестал, как если несёшься на велосипеде по спуску в Дерри и лишь чудом выезжаешь, не разбив нос. Он поднялся с земли прямиком в рыжую мглу.       И они вдвоём, схватив козлёнка, бросились к библиотеке наискось течению.       Оба застучали по дереву, сбивая ладони о металлические заклёпки запертой двери.       Воображение зашлось вновь. А вдруг их не услышат? Вдруг уже поздно и их не пустят, ведь они пришли из бури, заражённые песком и ветром.       Теперь они исчезнут вместе с ней.       Дверь открыли, и они ввалились внутрь.       Хватая воздух — горло скребло, и песок в носу и в глотке, и под веками. Он тёр-тёр-тёр пиджаком лицо, словно силясь вычистить бурю из-под кожи. Смеяться над россказнями легко, пока пустыня тебя самого не тронет — уж больно глубоко забралась.       Кто-то спрашивал, в порядке ли он — Билл убрал пиджак — в порядке ли       Роберт?       Кашлял, одной рукой держась за горло и другой не выпуская козлёнка. В тусклом свете слёзы на ресницах блестели, словно пустынная слюда.       — Роб. — Билл положил руку ему на плечо.       — Всё нормально, — прохрипел он.       К нему подбежала женщина — она работала здесь, и Билл вспомнил имя — Самиа дала ему бутылку воды. Роберт попытался сделать глоток — лишь закашлялся, выплёвывая воду в ладонь.       Он позволил Биллу забрать козлёнка. Захлёбывался воздухом между хрипами, пока наконец-то не отвоевал ровные вдохи и выдохи у кашля. Только глаза сверкали слюдой.       Билл потянулся обнять его и вытереть ему слёзы — а сперва поглядел по сторонам.       Холл полнился силуэтами — несколько европейцев, наверняка тоже застигнутые бурей, держались в стороне, Самиа и её коллега — обоих от французов лишь именами отличишь, да и сами притихше-встревоженные — и пятеро арабов в неприметной одежде. Такая могла бы сойти за костюм партизан.       Они сидели, привалившись к стене и молча наблюдая, — взгляды прошлись по нему, и показалось, что один из этих мужчин его узнал.       Билл отвернулся. Потрепал Роберта по плечу — Роб ещё раз кашлянул и вытер влажные губы о рубашку.       — Всё нормально. Я больше не собираюсь умирать.       — Это хорошо, — ответил Билл. — Если ты умрёшь, мама оторвёт мне голову.       Они улыбнулись друг другу. И на миг всё как будто вновь стало в порядке — ну или хотя бы сделалось немного лучше.       — У вас новый друг? — тихо спросила Самиа, кивнув на козлёнка.       Роберт наклонился к нему.       — Ты живой? — И моргнул на Билла. — Надеюсь, я не сильно сжал его, пока нёс.       Погладил за ухом — козлёнок перестал тыкаться носом под мышку, правда дрожь так и не унялась. От руки Роберта к нему тянулся поводок. Самиа коснулась его запястья и, распутав, сняла удавку — на коже словно отпечатался браслет-шрам.       — Ничего, — сказал Билл. — Оживёт, когда мы его вернём.       Роберт кивнул.       — Иди сам. Я пока приведу себя в порядок.       — Может…       — Не хочу, чтобы ты смотрел, как я чищу нос от песка, — чуть улыбнулся он. — Иди.       — А если они не г-говорят на французском?       — Поверь мне. Они говорят.       Самиа тоже заулыбалась, мол, до чего славные ребята — к этому они давно привыкли, даже если все считали, что у них очень крепкая дружба и только.       Только Биллу ответ в горле застрял.       Вновь пришлось провести Роберта взглядом. Он повесил портфель на плечо, забросив пиджак сверху, и сквозь рой фигур направился прочь из холла.       Обиделся, да? Что даже не обнял и Самии пришлось ему запястье освобождать. Никогда ведь не стеснялся при нём — как будто они самые интимные моменты в жизни не делили.       Билл вздохнул — думал, играть в эти прятки им уже не придётся. Словно сейчас вновь середина двадцатого века и Стоунволла ещё не было, и у них обоих по устаревшему психиатрическому диагнозу. Смириться в Алжире можно со многим — с жаркой осенью, с чужой едой, с салатом языков — хотя это блюдо ему по вкусу, — с двенадцатичасовыми перелётами в США, лишь бы увидеть родных, но только не с этим.       Не такой смелый, значит. Подняться на крыльцо колледжа и изобразить из себя своего собственного отца оказалось куда легче.       Теперь перед Робом виноват.       А всё-таки отцовские уроки не прошли даром. Он натянул улыбку для Самии и спросил, куда делись женщина с девочкой.       Проследил за её словами — мимо любопытных глаз через библиотечные сумерки — тьму разбавляли лампы аварийного освещения. Буря теперь стучалась к ним в окна, словно небо сечёт метеоритный дождь, — то угрожая штурмовать стены, то умоляя хотя бы заглянуть внутрь.       Как в воспоминаниях о каникулярном дне в Цюрихе — на чистое небо с Альп нагнало грозовых туч, и он с парой незнакомцев прятался в колоннаде одного из тех серых зданий, где наверняка решается судьба всей Европы.       Казалось, в этом воспоминании Роберт был вместе с ним — как будто Роберт всегда был с ним, — и они придумывали прячущимся от ливня людям истории, тихо переговариваясь в углу, ловили свои поцелуи за колоннами и смеялись друг другу в плечи.       Родители тогда уже взяли Роберта под опеку. Помнилось — прежде чем пригласить в семью незнакомца, они устроили им с Джорджи психотерапию — якобы парню нужно много внимания и готовы ли они с этим мириться. Точно? А если? А вдруг? Билл такое уже с младшим братом пережил, так что отнёсся с безразличием — всё равно для детской ревности он слишком взрослый. Да и мама добавила, что единственный родственник Роберта, с которым удалось связаться, сам живёт в Штатах на пособие — в первый же разговор он поинтересовался, положены ли ему за опекунство выплаты. Ну как тут откажешь?       За день до того дождя в Цюрихе мама сообщила, что Роберт переехал в их дом в Алжире.       Джордж был рад — ему нравилось, когда дома много людей. Самого Билла одолевало любопытство, хотя не до такой степени, чтобы урезать каникулы в Европе ради знакомства с новым старшим братцем. Прежде чем дать согласие, он условился с родителями — от него не ждут, что он будет для этого парня нянькой. Билл проводил дома два месяца в году, если собрать все праздники и каникулы, и привык к самостоятельности, так что сделку считал справедливой.       Отец однажды сказал, что он скорее умный, чем добрый, и это хорошее качество для сильного человека. На что Билл мысленно добавил — а ещё для сволочи и социопата, — сросся же как-то с обоими определениями.       Он знал, чего ждать от большинства разговоров — мог сам прописать их у себя в голове, не тратя время и не открывая рта. У него не было ни одного близкого друга за всю жизнь — сложно ими обзавестись, когда переезжаешь с места на место за отцовской работой. У него даже собаки или кошки не было. Чего родители ждали? Он умел обходиться один, но так и не научился дружить.       Всё это пятнало лишь увлечение вымышленными историями.       С появлением Роберта в его жизни ему и писать стало легче. Смелее, словно нашёл способ показать миру то, что всегда хотел — да что там, и любовь вписывать в свои работы теперь было не так стыдно.       А Нил Теннант ведь предупреждал его насчёт любви с отцовских кассет.       Билл опустил голову, чтобы волосы упали на лицо, — пробирался между силуэтов. Под взглядами мужчин в хаки поёжился, крепче обняв козлёнка. Даже если они не узнали в нём сына Зака Денбро, он ни плакат не забыл, ни слушок-новость о юноше, которого в прошлом месяце избили на выходе из закрытой вечеринки. Парень и внешне напоминал его самого, да и влечения у них были одни и те же.       — Отлично, — буркнул кто-то ему вслед. — Теперь здесь всё будет в козлином говне.       Он прикрыл мелкому уши и вошёл в гардеробную.       Замер в дверях — женщина, подняв дочке юбку до коленей, поправляла ей на ногах фиксаторы.       — Простите, что помешал, — заговорил он на французском. — Я…       Девочка прыгнула на пол, словно всё у неё с ногами в порядке, стоит подвернуться важному делу, и крикнула:       — Almushtari!       Билл отпустил козлёнка, и тот лишь успел мотнуть головой, рассыпая страхи, как вернулся в её объятия. Она целовала его в лоб, тиская, как дети тискают котят — как всегда хочется обнять близкого, которого всей душой любишь.       — Его зовут Юпитер, — ответила женщина на французском. — Из-за пятна на боку.       — Символично, — усмехнулся Билл.       — Я бы достала его, — добавила девочка. — Он уже собирался прыгать ко мне.       Женщина шикнула, осадив:       — Не груби.       — Да ничего, — ответил Билл.       Но она помотала головой — между бровей у неё появилась морщинка, какую Билл часто видел у собственной матери, когда она тревожилась из-за них с Робом и Джи.       — Вы сегодня спасли жизнь. Это не ничего.       — Мы просто… — он смутился. — Оказались в нужном месте в нужное время.       — Наоборот, — возразила она. — В посёлке, откуда я родом, считают, что такие люди, как вы, ходят под иными звёздами. И те показывают им путь, — она улыбнулась, и лицо сделалось беззаботнее. — Я могу угостить вас чаем? Думаю, нам придётся остаться здесь, пока не пройдёт буря.       — Конечно.       Она достала термос — запахло пряностями, и в желудке потянуло голодом, который после первого урока гнал их с Робертом в буфет есть апельсиновые дольки.       Чай сквозь стаканы уже не жёгся, лишь согревал — даже если тепло требовалось не его телу.       — Спасибо, — кивнул Билл.       — Спасибо вам, — ответила она. — Мы сегодня вспомним о тебе и твоём друге в нашей молитве.       — Это не… Забудьте.       Мотнул головой, прикусив язык. Он всегда считал, что молитвы — это глупость. Но Роберт однажды кольнул его, мол, глупость — это спорить с людьми насчёт вещей, которые наполняют их жизнь и приносят им облегчение. Особенно если пользы от этого никому нет.       Билл улыбнулся всем троим.       Двинувшись прочь, повернул голову через плечо — женщина с дочкой обнялись, гладя козлёнка по спине, а тот вытянул шею и проводил его любопытным взглядом.       Как киношный флэшбэк, мелькнула картинка с мисс Эванс, что проверяет их работы в пустом колледже. Молиться, чтобы ей тоже нашлась компания, Билл всё равно не стал бы, хотя пальцы скрестить на удачу мог — люди неприспособлены переживать бурю и тьму в одиночку.       Чего бы сам ни сделал, чтобы они с Робертом сейчас оказались дома. Только бы увидеть родителей и Джи и узнать, в порядке ли они.       Он свернул, не доходя до холла. Под лестницей — с блеском железа, помнящим несколько поколений туфель, — был тайный уголок. Что ж, если и здесь все против, чтобы в библиотеках заигрывали влюблённые парочки, значит, не нужно делать такие места. Стаканы он оставил на лавке и пошёл искать Роберта.       Столкнулся с ним в полутьме.       — Прости, — пробормотал Билл.       Прижался к нему, обняв за спину, и поцеловал, словно так быстрее загладит вину. Роберт ведь прикосновения куда больше слов ценил.       — П-прости, — повторил он. — Они пялились на нас. Я подумал, что они меня узнали, а потом вспомнил тот…       — Да не извиняйся, ты чего, — перебил Роберт. — Как козлёнок?       Билл пожал плечами — нормально, мол.       — Как твой нос?       — Лучше. И я не с пустыми руками.       Он отошёл, показывая трофеи — пара шоколадных батончиков и пачка крекеров.       — Это из автомата, — объяснил он. — Самиа сказала, те мужики разозлились, что автомат принимает только евро, и разбили его. Он застрахован. Так что вот.       А они друг друга стоят.       Билл качнул головой — повёл его за собой под лестницу, куда пробивался бледный свет аварийных ламп, и похвастался своим уловом. Роберт кинул сладости рядом.       — Я т-только умоюсь, — сказал Билл.       — На станции тоже свет вырубился. Воды нет. — Роберт позвал его жестом. — Иди сюда.       Преимущества долгой жизни в пустыне — Роберт умел обустроиться. Он достал бутылку и хлестнул водой на платок — вытирал ему лоб, губы, щёки — Билл морщился, смеясь от щекотки. В нос ударило спиртом — Роберт пролил немного на ткань, чтобы вымыть ему руки от уличной-пустынной-прочей заразы.       Они словно прогуливали урок, прячась в подвалах колледжа — среди поломанных парт и стульев с эхом шагов вместо потолка. Выменяли себе у бури и города небольшой клочок тишины.       Чай почти остыл. Батончики Роберт принёс разные, и они делили их через укус — пихаясь-смеясь и роняя крошки.       — Зна-шь, — пробормотал Роберт с набитым ртом. — Пока я был один, правда думал, что у меня паранойя.       — Тогда паранойя у нас общая.       — М, — он усмехнулся. — Ну ты знаешь, как говорят. Даже если ты параноик, это не значит, что они не следят за тобой. Вспомни Хемингуэя.       Любимый американский писатель и любимый американский алкоголик, и любимый американский самоубийца. Билл порой шутил, что у него такое же будущее, как и у всякого писаки, — а его избранник просто не знает, во что с ним ввязался.       Роберт допил чай и, развернувшись, лёг ему на колени. Пачку крекеров он поставил себе на грудь — трепал теперь спайку пальцами.       — Не буду говорить об этом психиатру, — пробормотал он. — Я знаю, что он скажет. Нужно больше таблеток.       — Думаешь, он неправ?       Роберт слегка улыбнулся — одной из тех улыбок, что не трогают глаз.       — Хочу, чтобы был неправ.       Билл погладил его по лицу, убирая волосы, — отросшая чёлка наверняка щекотала лоб. Роберт прикрыл глаза под его рукой.       Иногда Билл и сам не понимал, где черта характера, а где болезнь. Однажды Роберт предложил им с Ричи и Бев попрыгать ночью с форта в море — сказал, что жандармы их не поймают, ведь он знает что-то такое про график их патрулей, о чём неизвестно другим. А по дороге домой шепнул ему, что выдумал это и сам в свою выдумку поверил.       К тому же они оба не вспоминали прошлую осень, когда Биллу приходилось делать за него уроки и прикрывать перед учителями. Поблажки были, спасибо. Но людям всё равно не понять, каково это, когда тебя тошнит от «Солиана» и донимают голоса без него — рано или поздно ему велели либо перестать морочить голову, либо перейти на домашнее обучение, раз поспевать за программой он не способен. Билл тоже не представлял, пока не увидел сам.       Роберт после их знакомства втолковал ему, что с ним это навсегда и он поймёт, если у них ничего не выйдет — не позволил даже поцеловать его, пока Билл не проговорит все условия. Но бросать Роберта он не собирался.       Как и сводить всю его жизнь лишь к болезни. С этим и остальные справлялись.       — Я раньше думал, что все слышат голоса, — заговорил Роберт. — Что именно это называют внутренним голосом.       — Как люди, которые в-всю жизнь не знают, что они дальтоники?       Он кивнул.       — Они мне даже не мешали раньше. Наоборот — мне нравилось, что они рядом, когда я оставался один.       — А теперь?       — Как бы это объяснить. — Роберт потёр нос. — Раньше они поддерживали меня, а потом стали всё больше критиковать. Что я слабак и у меня никогда ничего не получится, и я их разочаровываю. Особенно после смерти родителей.       Его ресницы защекотали под ладонью.       Роберт даже ему об этом не рассказывал — стеснялся, наверное, — и Билл помолчал, вдруг он решит доверить сегодня что-нибудь ещё. Правда самому в носу щемило. Что Роберту приходилось выслушивать — из своей головы ведь не сбежишь. Да и приятель у него замкнутый писака, от которого не дождёшься лишнего тёплого слова. Дружить — и любить — Билл до сих пор только учился.       Зато теперь понял, что за отношения связывали одного из ребят в комиксе с их преследователем. Adversaire одно время жил в его снах, и Биллу казалось, что связь у них почти отцовски-сыновья — отец, разочарованный своим сбежавшим предателем-сыном и ненавидящий паренька, что «украл» его.       Ну как? Похоже?       — Родители водили меня к психиатру, — заговорил Роберт вновь. — К американцу, уже здесь.       — Ты не рассказывал.       — Ну слово на ш он не озвучил. По крайней мере, при мне. Но предложил лекарства и группу поддержки.       — А твои родители?       Он похлопал Роберта по пальцам. Роб открыл глаза и, догадавшись, вытащил из пачки крекер, — протянул ему.       — Угадай. Они и так видели, что западный мир делает с природой. Думаешь, они доверили бы западной медицине мою голову?       Билл усмехнулся — в Америке их бы уже лишили родительских прав.       Он сцапал крекер зубами и, положив на язык, принялся нащупывать дыры в печенье сквозь солёный привкус.       — Ты не поверишь, кому они готовы были её доверить, — сказал Роберт.       — М?       — Шаману.       — Какому шаману? — нахмурился Билл.       — Берберскому. Они мистики. Считают, что люди, которые слышат голоса, — это пророки или мессии. А голоса в их голове — почитаемые члены семьи или общины. Знаешь, что смешно?       Билл погладил его по брови в ответ.       — Они предложили мне учиться, — сказал Роберт, — чтобы я стал одним из них.       — Да ну, — хохотнул Билл.       — Представь. Я даже побывал в священных местах, куда могут зайти только их пророки. У них там целые библиотеки текстов — ну знаешь, заповеди, предсказания, когда будет конец света, и прочее.       — И когда? — спросил Билл.       — Скоро, — кивнул Роберт и поднял указательный палец. — Так вот что самое смешное. По их обычаям я всё равно не смог бы жениться на местной девушке.       Билл закатил глаза.       — Ну п-прости, что тебе пришлось довольствоваться мной. Как ты живёшь?       — Да вообще, — рассмеялся Роберт.       Повернул голову, пустив пальцы ему под шорты, и куснул над коленом — влажным щекотным теплом.       — Эй!       Сам дёрнулся от неожиданности. И наклонился поцеловать его куда попадёт — в нос, в лоб, в губы. Они в этих делах непривередливые.       — Подожди. — Билл сам замер, отодвигаясь. — До меня дошло. Их называют алрух, да?       Роберт кивнул.       — Это слово б-было на плакате. Что с ними не так?       Только вспомнить не мог, с кем в одной компании они оказались — с предателями или с пидорами и лесбиянками.       — Ну. — Роберт втянул воздух сквозь зубы. — Они верят, что в мире есть магия. В древности, когда людей было меньше, её хватало на всех. А теперь они проводят всю жизнь за практиками и медитациями в надежде получить хотя бы одно откровение. И есть люди такие, как я, которым магия далась просто так. Там считают, что они…       — …ходят под иными звёздами, — договорил Билл.       — Откуда ты знаешь?       Роберт приподнялся.       У него в глазах такие же горели — отражались в улыбке, как будто звёзды на водной глади. Только дело ведь не в видениях и не в голосах.       — Слышал, — ответил Билл. — А что алрух сделали Фронту освобождения?       — А потом меня спрашивают, за что они нас не любят, — кольнул Роберт. — Вы же полжизни живёте здесь и не знаете ничего.       Билл фыркнул.       — Да я понял, понял. Во всём в-виноваты французы. Опять.       Роберт лёг обратно, разведя руками.       — Мусульмане обратили берберов в свою веру. Я не помню… — он прищёлкнул языком. — Веков десять назад. А когда пришли французы, они дали берберам право вернуть свою религию. Чтобы создать конфликт внутри страны. То есть некоторые думают так.       — Этого я тоже не знал.       — Да я просто чего только не видел. Успеваешь узнать ситуацию со всех сторон. Хочешь этого или нет.       Сам не заметил, как поймал улыбку у себя на губах, — он положил руку Роберту на грудь, ловя и его сердцебиение. Словно пульс далёкого небесного светила, что вращается вокруг чёрной дыры.       Иногда ему тоже казалось, что Роберт с иных звёзд. Появился в его жизни из ниоткуда — найденный в пустыне вместе с песком и ветром.       — Например? — спросил Билл. — Что ты в-видел?       — Например. — Роберт задумался, прикусив кончик языка. — Я видел город в Сахаре, где мужчины обязаны прятать лицо и волосы за белой тканью и имеют право открыть лишь один глаз. Видел кочевников, которые всегда имеют при себе флейту и обязаны сыграть песню, если найдут воду в пустыне. В знак благодарности. Иначе будут прокляты на сотню лет.       — Ты н-никогда мне об этом всём не рассказывал, — заметил Билл.       — Думал, тебе будет скучно.       Он погладил Роберта по щеке — с ним никогда не скучно.       Может, Роберт боялся, что он обидится из-за отца, вот и не касался спорных тем. Папа говорил, что единственная его цель — поддержание порядка здесь. Да и сам Билл морщил нос от религиозности. Но, побыв здесь подольше, всё же пришёл к собственной истине.       Оран — их город, но Алжир — не их страна.       Вот и лицо Роберта и их руки бледные, словно солнце, едва сбежав, унесло с собой загар.       — Ты не жалеешь, что не остался с ними?       — Шутишь? — Роберт поднялся с его коленей. — Я выбрал то, что хотел. Иначе я бы не встретил тебя.       Билл улыбнулся.       Хотя едва ли мог поверить, что для кого-то он дороже тайных свитков и шаманских поклонений.       Не успел сострить, как Роберт перевёл тему:       — Кто-то из местных узнал тебя?       Билл пожал плечами.       — Наверное. Но это же н-ничего не значит…       — Я видел револьвер у одного из них, — перебил Роберт.       — Блин.       Вытянулся, чтобы глянуть поверх лестничных перил, — встрепенулась паранойя, вдруг за ними следят, и теперь у них нет ни единого безопасного места, где они могут быть собой, кроме наглухо заколоченных подвалов и зашторенных комнат.       — Подожди. Подожди. Я не об этом.       Роберт взял его за руки и развернул к себе.       — Этот револьвер, — сказал он. — Я прикинул, что смогу украсть его.       — Украсть? — переспросил Билл. — Это прям… Хреновая идея, Роб.       — Да подожди. — Роберт хлопнул их сложенными руками по его коленям. — Я видел, как он обращается с оружием. Они даже не заметят. Я не попадусь. И… — Он опустил взгляд. — Я не стану палить в кого попало, если ты об этом.       Билл помотал головой, вздохнув.       — Не верю, что мы это обсуждаем.       — Слушай, если всё уляжется, я просто сдам его анонимно охране колледжа. Но если что-то начнётся на улицах, я хочу знать, что смогу защитить нас. Особенно если будут угрожать тебе.       — Теперь ты подожди, — Билл фыркнул. — Защитить нас? Не думал, что мы с тобой… Только потому что ты в-выше меня, не…       — Да я не об этом, Билл, — перебил вновь Роберт.       А сам глядел серьёзно. Словно вдруг сделался старше, чем есть на самом деле, — или они оба старше стали.       В его глазах прочёл то же, что думал сам — после бури город изменится. Перейдёт в руки старых хозяев, которых уже давно не узнавал.       — Я же знаю, какой ты, — понизил голос Роберт. — Вспомни. Ты сам рассказывал мне, как вы на спор стреляли по воробьям на полигоне.       — И что?       Роберт погладил его по тыльной стороне ладоней.       — У тебя тогда был такой вид. Как будто ты сейчас заплачешь из-за тех птиц.       — Если придётся, я смогу постоять за себя, — ответил Билл. — Или за тебя. Или за нас обоих. — Он глотнул воздуха и добавил: — Я х-хочу уехать отсюда. Мне надоело, что мы даже не можем…       Он обвёл рукой их собственный полумрак — со знаком аварийного выхода, отбрасывающим на лестницу обманчивую травянистую зелень. Было бы куда сбегать. В город, где их в любой миг могут подстеречь вечером на безлюдной улице.       Договаривать ему и сейчас не пришлось.       Билл облизнул солёные губы. Согнать бы ещё мысль, что Роберт не до конца с ним честен. При нём Роб никогда не злился и не винил никого в убийстве родителей, но это не значит, что ни злости, ни обиды он не испытывал. Может, он искал повод отомстить хоть кому-нибудь. Лишь бы подвернулась возможность пострелять.       Билл выдохнул, сам себе покачав головой. Нет, конечно нет. Роберт не стал бы — просто они оба взвинчены и они оба параноики.       Здесь нет ни выводов, ни морали. Французы сто пятьдесят лет назад — причём давно нашедшие вечный сон в чужой земле — не должны были лезть сюда. Берберы в средневековье не должны были заниматься пиратством, пленяя европейцев. Никто не должен навязывать несвободу или чужие нравы, или чужую веру. И так далее — вся история усыпана ошибками, как залитое кровью поле битвы.       Но и они с Робертом и его матерью, и Джи, и друзьями, и — он надеялся, хотя и готовил себя к иному, — отцом не сделали ничего плохого этой стране, кроме того, что оказались здесь. Они не приплыли сюда на кораблях осаждать форты, и не их пули до сих пор живут в стенах старых укреплений. Родители Роберта были в чём-то правы — люди ни с природой, ни друг с другом уживаться не могут.       Всё это веками будут мусолить писатели — про них двоих в библиотеке во время шторма тоже снимут кино. Может, лживое, где один герой придёт и спасёт всех, словно чтобы люди не чувствовали себя маленькими и бессильными перед обстоятельствами и большим страшным миром, как перед песчаной бурей. Но сам Билл решил, что напишет об этом честно.       Плохие времена рождают сильных людей — правда. А ещё они убивают все хрупкие и красивые вещи — как цветы под армейским ботинком или как пересмешника в книге у Харпер Ли.       Прежде чем заговорить вновь, Билл дал зарок — с ними этого никогда не случится.       Он поднял голову, перехватив ладони Роберта.       — Ты уедешь со мной?       — Куда угодно, — ответил Роб.       Билл подался к нему — коснулись друг друга носами, как делали вечерами перед сном.       — Я расскажу о нас р-родителям. Вместе расскажем.       — Они не выгонят меня из дома?       Обнял его за щёки и помотал головой.       А чего все ждали? Что они проведут вместе несколько лет, а затем пойдут дальше порознь? Влюбятся в других людей и женятся, словно ничего важного с ними за это время не произошло?       Да и родители Роберта любили. Отцу он нравился за личностные качества и смелость, а мама обожала его просто так — за него самого.       — Н-наверное, это странно прозвучит, — начал Билл.       — М?       — Ты самый сильный человек, которого я знаю. И у тебя как будто, — он усмехнулся. — Как будто есть внутренняя способность быть счастливым.       — Звучит неплохо.       — Я п-просто… Мы как будто всю жизнь были знакомы. Это странно?       Роберт помотал головой.       — Я думал об этом же сегодня утром.       — Правда?       — Честно.       — Как будто, пока мы не встретились, — сказал Билл, — у меня в жизни было пустое место, а теперь его нет.       Роберт улыбнулся.       — Хорошо, что у меня есть писатель, который объяснит значение слова любовь.       — М-м, — Билл поморщился.       — Что?       — Хорошие книги не объясняют, что такое любовь. Они т-только показывают, какой она может быть.       — Хорошо, что я не писатель, — передразнил Роберт.       — И вообще, — поманерничал Билл. — Произносить в книге слово любовь теперь считается дурным вкусом в литературе.       — Извини, что опять всё порчу. — Роберт вытащил ещё один крекер и протянул ему. — Но я тебя люблю.       И только Билл цапнул его ртом, как Роб схватился зубами за вторую половину.       Они не то целовались, не то смеялись, не то жевали крекер один на двоих — всё вместе.       Он потрепал Роберта под рубашкой — мышцы, закалённые на тренировках, и кожа, напитанная алжирским солнцем. Одежда в пыльной плёнке, что после бури накрывает улицы, словно им сны навевает песочный человек. Роб мог хоть всю жизнь качество его историй портить, а Билл лишь сказал бы ему спасибо.       — Могу ещё кое в чём признаться? — спросил Роберт.       — Конечно.       — Иногда мне стыдно, что у меня в жизни всё налаживается, — сказал он. — Я даже подумал, что эти беспорядки — на самом деле моё наказание.       — Из-за родителей? — догадался Билл.       — Ну да. Они умерли, а я продолжаю жить в другой семье, как ни в чём не бывало.       — Роб.       Накрыл ему щёку ладонью, и Роберт вздохнул.       — Да я знаю.       — Ты же не в-виноват. Думаешь, они не хотели бы, чтобы ты был счастлив?       — Хотели бы. Но… — Он слизнул крошку из уголка рта. — У меня есть просьба.       Билл кивнул — таким просьбам не отказывают, да он и не собирался. Лишь бы Роберт знал, какие лживые голоса у него в голове.       — Давай посвятим им наш следующий комикс? — спросил Роберт.       — Я буду рад. П-правда.       — Только. — Он прищурился. — Тогда придётся снизить количество гейских сцен.       — О нет! — Билл шлёпнул ладонью по лбу и откинул голову.       Они вновь засмеялись. Словно у них тоже было что-то своё, своя магия, которая им далась просто так. Главное, не растратить её попусту. Ведь тогда, где бы они ни оказались и когда бы ни проснулись от своих песчаных снов, между ними ничего не изменится.       Он лишь крепче взял Роберта за руки и улыбнулся ему.       Он ведь обещал.