Иллюзия Хамелеона

      Ася       Мои лёгкие пылают адским пламенем. Горят внутренности, сжимаясь от сильной боли, пока я сломя голову бегу вверх по лестнице в квартиру Кисловых. Мне хватает ума задаться вопросом: «Почему я не воспользовалась лифтом?» — только когда миную пятый этаж. Скоропостижно отбрасываю эти мысли, продолжая нестись на восьмой этаж, не желая терять ни секунды. От жадных вдохов кружится голова, в носу появляется онемение, рот пересыхает. Вот-вот умру.       Кашляю, прикрывая рот рукой, а другой яростно жму на звонок. Секунды проносятся, как часы, и я думаю, почему так не может быть на уроках математики или химии, почему сейчас шаги по ту сторону двери кажутся нещадно медленными. Мне остаётся лишь молиться, чтобы дверь распахнулась скорее. И она действительно распахивается. А за ней показывается растерянный, поникший Ваня. Мой Ваня. Живой.       — Кислов! — восклицаю я, что есть сил, прежде чем броситься к нему, сжимая в своих объятиях, как куклу. Я не чувствовала собственной силы, но, судя по его болезненному вздоху, он явно ощущал мой напор, особенно в районе рёбер. — Боже, я сделала тебе больно? Мне жаль. Ваня, мне так жаль. Ваня, я…       Мои пламенные извинения, вперемешку с истерикой, молниеносно впитывает Кислов, грубо прижимаясь разбитыми губами к моим — пересохшим, обветренным, потрескавшимся от холода и жажды.       — Ася, хватит, дыши, — рассерженно произносит он, а я чувствую, как изменился его голос: от повседневного нежного, с крупицами заигрывания, на более жестокий, мужественный. Я не знала, что ему свойственен такой тон, даже представить не могла, что голос моего парня может быть таким грубым, низким, с явной хрипотцой.       — Дышу, — киваю я вопреки своему желанию свалиться на пол. — Что случилось?! — тут же кричу я, вспоминая смс, которую Ваня отправил мне двадцать минут назад.       «Городецкий хотел меня убить», — гласило оно.       Сначала я изрядно фыркнула, когда прочла его. Подумала, что у Кислова разыгралась фантазия и он снова затевает ссору из-за его драки с Лешей, но потом…       — Тихо, Хамелеонова, — процедил он, натиском затаскивая меня в квартиру.       Я тут же сбросила кроссовки, влетая внутрь, как ракета. Мне была жизненно необходима вода. Я неслась сюда, как сумасшедшая, даже пару раз проигнорировала красный свет и бабульку, которой сбила пакет с продуктами, не удосужившись остановиться. А она, такая старенькая, всё кричала мне вслед непотребства: «Хамка, невоспитанная, да как таких земля носит!». Я не могла ей помочь. Не могла.       — Ваня, пожалуйста, не томи! — взвинченно говорю я, хватая графин с водой, а руки трясутся так, словно у меня какой-то приступ или инфаркт. Конечно же, стекло соскальзывает с ослабевших пальцев и с грохотом падает на ламинат. Я жмурюсь, ожидая моря осколков, но всё обходится — графин остаётся целым.       Ваня тяжело выдыхает, прижимая руки к талии. Мне стыдно. Как же мне стыдно.              — Прости, — хнычу я, оглядывая беспорядок, который устроила. Повсюду вода. Мои джинсы тоже мокрые, как и кофта. — Я…вытру.       — Не нужно, — шипит он, приближаясь. — Пошли, сядем.       Ваня мягко берет меня за руку, другой поднимает графин с пола и ставит на столешницу, а затем тянет к дивану.       — Ася, успокойся, — в очередной просит он, наблюдая, как трясутся мои коленки. — Честное слово, твои переживания мне совсем не помогают.       — Да? — кусаю губы, думая о самом плохом.       Кислов чешет голову, взлохмачивая волосы. Садится рядом, руки покоятся на коленях, голова опущена.       — Вань…       — Лешка наш… кретин полный, — заключает он, и я, наконец-то, могу выдохнуть. Сейчас он мне все расскажет. — Боже, какой идиот… Ты можешь себе представить? — хмыкает парень, откидываясь на спинку дивана. — Он убить меня хотел, — усмехается Ваня. И я понимаю, что это больше от нервов, чем от веселья. Какое уж тут веселье.       По словам Вани, когда он возвращался домой, решил не срезать, как всегда, а пройтись и подумать над нашей ссорой, за которую я себя ненавижу. Если бы с ним что-то случилось, я бы умерла вместе с ним. Пока он проходил Комендантский, какой-то шумахер на высоченной скорости пронёсся по пешеходному переходу, там, где в это время Ваня переходил дорогу.        К счастью, у Вани сработали рефлексы или высшие силы отвели беду, и он сумел быстро среагировать и отбежать в сторону, при этом сильно ударившись в проходившую мимо девушку. Они вместе свалились на землю. Ване повезло больше: он лишь слегка ушибся, а вот девочке понадобилась медицинская помощь. И не только ей… Другому парню повезло меньше — он не успел среагировать. Некто, полагаю, потеряв контроль, срулил в сторону, снося его прямо под колёса старенького Ниссана.       — Ваня, это серьезное обвинение, скажи, ты уверен, что это был он?       Кислов нахмурилась.       — Ты думаешь я дебил? — хмыкнул он, смущяя меня своим поведением. Но я могла его понять. Он злился на меня, на ситуацию, в конце концов, он мог умереть.       — Нет. Нет, конечно, нет! — заверила я, падая на колени рядом с ним. Мои руки нежно скользнули по его рукам, желая утешить. — Просто не могу поверить…       Ваня вздыхает.       — Я ясно видел, что за рулем был этот… Главное, понимаешь, он смотрел. Смотрел на меня. Словно ждал, что у него все получится.       Взгляд Вани впился в стену. Меня это лишь сильнее заставило сжать его руки.       — У него бы и вышло… Один метр, понимаешь? — Ваня схватил меня за руки, прожигая меня своими карими, практически черными глазами. — Девчонку жалко, она сильно ушиблась… Да и парня этого тоже жаль.       — Как? Он…жив? — спросила я, боясь услышать правду.       Ваня молчал добрую минуту, словно собирая пазл в голове. Потом он наклонился и снова поцеловал меня. Нежно. Не так, как на лестничной площадке. Кислов сжимал мои руки в своих, изучая губы.       — Ваня… — вздохнула я, вдыхая запах его дыхания.       — Да, — говорит он, прислоняясь своим лбом к моему в отчаянной попытке найти утешение. Я впервые видела его таким… потерянным, испуганным. — Живы…       Я сглотнула, проходясь рукой по его волосам.       — Ты жив — это главное, слышишь? Если это Лёша… его накажут. Ты же… сообщил в полицию, что видел?       На самом деле сейчас Городецкий был последним человеком на земле, о чьём благополучие я беспокоилась. Мне было до жути страшно, что Ване не показалось, и Лёша, наш тихий и хмурый одноклассник, которого я жалела, мог оказаться монстром. Если это был он, клянусь, возненавижу его.       — Пришлось, — сказал он на автомате. — Я был главным очевидцем. Наверное, его сейчас ищут. Не знаю. Ась, я не знаю.       Я кивнула, успокаиваясь.       — Нет, я, конечно, переусердствовал сегодня с ним, но чтобы настолько крыша у человека поехала, чтобы… — Кислов прикусил губу, всё еще сомневаясь в происходящем.       Мне хотелось сказать, что, возможно, это был не он, а Ваня, впечатлившись, перепутал его с другим человеком, но я не осмелилась сделать это. Пусть полиция разбирается во всём. Мне важно лишь то, что мой парень жив и сидит передо мной, пусть и напуганный.       — Ты родителям уже сказал?       — Нет. И ты молчи.       — Так нельзя. Они всё равно узнают, когда сотрудники полиции придут. А они придут, Вань. Нужно рассказать.       Ваня кивнул, понимая, что я права. Но по его взгляду было ясно, что он еще долго не скажет ни о чем отцу.       — Ась… — вдруг проронил он спустя пять минут длительного молчания, похожего на пытки.       — Что?       — Я прям нервничаю, — признался он, укладывая мою дрожащую ладонь себе на грудь. — Сделай что-нибудь.       Его щенячьи глаза оказывали на меня ужасное давление. Мне хотелось сорвать с себя одежду, прижаться к нему и не отпускать. Что-то первобытное. Трепещущее. На уровне подсознания. Внутри меня словно извивались тысячи толстых ниточек, каждая из которых диктовала, что делать. Я не нашла лучшего способа «сделать что-нибудь», кроме как начать растёгивать белую рубашку на его теле, которая приобрела пыльный коричневый оттенок. Значит, он испачкал её, когда падал на землю. На воротнике была капелька крови. Мне было даже страшно представить, чья это кровь — его, той девушки или пострадавшего мужчины.       — Я говорил про чай, Ась, — взяв мою руку в свою, усмехнулся Ваня. Я нервно улыбнулась, закусывая губы. В душу закралось уничижительное чувство стыда и обиды. В отличие от Вани, который переживал стресс своими методами, я словно сошла с ума. Мне действительно бы сейчас не помешала ласка и…       Я вздохнула.       — Прости…       — Знаешь, сейчас не время и не место, — предупредил он.       — Прости.       Мой голос стал жестче, словно я уже не пыталась скрыть того, что меня это обидело. Я чувствовала себя дурой. Я и была дурой.       — Иди сюда, дурочка, — рассмеялась он, ободряюще притягивая меня к себе на колени. Сильная мужская рука скользнула вниз по бедру, оглаживая влажные от воды джинсы. — У меня предложение. Сейчас ты разденешься, я дам тебе футболку и брошу вещи в сушилку.       Я устало кивнула, позволяя Ване помочь мне избавиться от одежды.       — Хотя, знаешь, я передумал, — говорит Кислов, возвращаясь с ванной. — Иди ко мне, — просит, притягивая меня в свои объятия.              — Ваня, а футболка? — ворчу я, переживая, что родители вот-вот явятся и увидят меня в таком неприглядном виде: в спортивном топике и трусах синего цвета. Хоть додумалась один комплект натянуть с утра.       — Волнуешься, что мои родители увидят в чем мать родила, а меня уже не стесняешь? — ухмыляется, пытаясь абстрагироваться от происшествия. Закон стоицизма — если не можешь ничего изменить, не стоит себя изводить. — Раньше было по-другому. Его влажные губы нежно касаются мочки уха, запуская мурашки по позвоночнику. Он шепчет пару непотребств, раззадоривая то ли себя, то ли меня.       — Помнишь ту ночь в поезде? — шепчет этот кудрявый кот, мурлыкая в ухо, словно напевая песнь соблазнения. Я коротко киваю, откидывая голову назад, принимая его ласки. — Хочешь, я встану на колени, нежно попробую тебя на вкус, а потом…       Я кашляю, отталкивая Кислова от себя.       — Быстро ты переключился.       — Я? — смеется, ероша свои кудри. — Это ты начала. Встала такая передо мной, захотела раздеть.       Он был прав. Отрицать это было бессмысленно. Несмотря на то, что происходило в нашей жизни, а именно непрекращаемые угрозы, опасности, которые поджидали на каждым углом — я безумно хотела снова ощутить вес его тела на себе. Хотела ощутить тепло, заботу, любовь.       «Один раз испытаешь хороший оргазм — не слезешь», — говорила Рита, мня из себя гуру. К счастью, она оказалась права. Хотя еще и сама не перешла от теории к практики.       Ваня мне снился. Особенно в определенные женские дни, когда тело горело от любых упоминаний о любви и сильных мужских руках.       — Лучше я попробую тебя, — внезапно даже для самой себя заявляю, толкая его на диван. — Что, ты напуган? — улыбаюсь, заглядывая в карие глаза. — Не хочешь? — мои пальчики рисуют круги у мужского ремня. — Если не хочешь, нужно сказать «нет».       Он прочищает горло.       — Ась… Ты не должна этого делать, если не хочешь.       — А я хочу, — говорю правду, расстегивая пряжку ремня. Кислов бледнеет, заставляя меня сдерживать усмешку. Он и не думает откидывать голову, выбирает тактику наблюдения. И в этот момент я понимаю, что моему парню очень нравится наблюдать.       Я знаю, что сегодня в наших жизнях случилось невообразимое. Нам следовало бы забиться в угол, поплакаться в подушку, накапать себе успокоительного, помолиться и надеяться на лучшее. Но я не хотела. Я так устала бежать, притворяться, придумывать пути отступления, что с меня достаточно. Чему быть — того не миновать. Сейчас я хочу быть здесь, между ног своего недоврага, ощущая, как он млеет от одного лишь моего вида.       — Чёрт…       Кислов дёргается, захлопывая рот, когда влажный язык скользит по его естеству, облизывая блестящую от смазки головку. Томные вздохи внезапно вырываются из его рта, заставляя поднять глаза. В голове струятся сомнения, правильно ли я делаю, хорошо ли ему. Но судя по отдаче — ему нравится. Он закатывает глаза, глубоко дышит, ногтями царапая плед на диване.       «Как котенок», — замечаю я про себя, погружая его возбужденный член себе в рот.       Раньше, еще в школе, когда я впервые узнала что есть вещь, сводящая мальчишек с ума, думала о том, что минет звучит также мерзко, что о нём рассказывают. Ну как, как можно целовать…там?       Однако моё отвращение закончилось ночью, в поезде, когда Кислов лишил меня девственности своим горячим языком.       Это было так… Ошеломительно. Так приятно. Словно отключили свет. Все мысли исчезли из головы. Поначалу ощущаешь гадкий стыд, что кто-то, пусть даже самый близкий, видит тебя в таком уязвимом положение, но после, когда наслаждение и похоть побеждают стыд, атакую его мечами вожделения, ты чувствуешь себя так, словно попал в рай и блаженные ангелы наливают тебе бокал вина. Ни вины, ни стыда. Лишь желание. Чистое, первобытное желание.              Обычно мужчине нужна более длительная стимуляция, но моему котенку хватает и пятнадцати минут.       Он пытается отодвинуть меня от себя, не желая заканчивать в рот, но я беспрекословно сжимаю его руку, вбирая соки любви до последней капли. Затем поднимаюсь с колен, которые налились кровью от долгого нахождения на твердом полу, и собираю волосы в высокий хвост.       — Ну, как? — интересуюсь я, желая получить честный отзыв за свои старания.       Ваня ложится на диван, локтем закрывая лицо.       — Как заново родился.       — Не преувеличивай.       Хочу отойти, чтобы выпить воды, но цепкие ладони хватают за бедра, притягивая обратно. Я игриво верещу, умоляя отпустить.       — А что тут у нас, ты возбудилась, — шепчет, прикусывая мочку уха, пока длинные пальцы касаются влажной ткани между ног.       Наслаждение продолжается, когда мускулистое тело скрывает меня под собой, удобнее устраиваясь между ногами. Левую он закидывает себе за спину, желая освободить себе путь. Нежно, без резких движений входит в разгоряченную плоть, изливающуюся сладострастным соком. Шепчет на ухо слова любви и я таю. Царапаю его спину, наслаждаясь новыми ощущениями. Ваня, словно ощущая, как трепетает моя плоть, ускоряется, позволяя себе быть немного резким. Меня это устраивает. Больше, чем он мог бы себе представить.       Спустя полтора часа, мы все еще лежим раздетые на диване, позабыв о стыде и родителях, которые в любую минуту могли ворваться в свою квартиру. Меньше всего на свете я хотела, чтобы мама Вани увидела меня, однако, терять тепло его тела — было выше моих сил.       — Я тебя люблю, — говорит он, целуя меня в макушку.       — Я тебя люблю, Кислов.       Этого достаточно, чтобы молчать дальше, понимая друг друга без слов.

***

      Ваня       Когда худенькая фигура Аси скрывается в такси, я довольно машу ей рукой на прощание. Запоминаю номера таксиста по инерции, для безопасности. Перезваниваю через 15 минут, чтобы убедиться, что моя девочка добралась без происшествий.       — Дома, дома, — уверяет она.       — До завтра. Люблю.       Подниматься домой не хочется, чувства переполняют, и я решаю зайти в магазин через дорогу, чтобы купить сладостей на завтра. Или подарок Аське. Карманные расходы после соревнований позволяют радовать её, чем я планирую заняться. За 11 лет она мало хорошего от меня видела — одни подлянки и розыгрыши. Пора бы ей вкусить ощущение мужчины рядом. Купив необходимое, зашел за букетом гипсофил, которые, слышал, нравятся Асе, и направился домой.       Створки лифта распахнулись, и улыбка с лица сошла на нет.       — Городецкий…