Иллюзия Хамелеона

      Ваня       — Городецкий… — слова срываются с отчаянной неприязнью. — Марат… Или как там тебя? — произношу, прекрасно помня его имя.       На вид парень больше своего тупоголового братца в два раза: широкие плечи, карие глаза, одет по моде. Даже странно, что у такого альфа-самца такой унылый брат. В разных семьях, поди, росли, — предполагаю я, прежде чем приблизиться к двери и вставить ключ.       — Марк, — сообщает он спокойно. — Нужно поговорить.       — Кому нужно? — я оглянулся, пытаясь разглядеть очередь желающих поговорить с неожиданным гостем. — Мне, например, не нужно.       Я знаю для чего он здесь. Спасать утопающего. Только поздно. Я хоть и хоккеист, хоть и не блещу знаниями в точных науках, но сложить два плюс два смогу.       — Значит мне не привиделось?       Даже забавно. Алексей, этот псих, правда, хотел моей смерти. Хотя, возможно, я слишком хорошего о нём мнения, и он теплил надежду просто покалечить меня. Сделать немощным инвалидом, у которого течёт слюна, а голова заваливается назад. В таком случае лучше бы давил насмерть. Теперь уже поздно. Сейчас, минуя дорогу, я смотрю в оба.       — Мне есть что тебе сказать, — уверяет брюнет, пряча руки в карманы черных брюк. — Твои родители дома?       Бровь тянется вверх.       — Только не говори, что хочешь попросить у них прощения и поплакаться на плече моей матери, чтобы я забрал заявление. Не выйдет.       Марк серьезен. Он не ведется на мои острые фразы.       — Нет. Мне жаль, это факт. Не доглядел. Однако, я тут не для того, чтобы ты… Хотя, нет. Для этого. Но прошу, сначала выслушай, что я тебе скажу.       — Слушай, у меня с тобой проблем нет. Но слушать тебя, извини конечно, мне не особо хочется, особенно после того, как твой родственник чуть не отправил меня к прадедам.       Марк сжал кулаки.       — Ты выслушаешь меня, — кряхтит брюнет, затаскивая меня в мою же квартиру.       — Полегче, — недоумеваю я, не испытывая страха. — Вот, посмотрите, старший брат не лучше младшего. Интересно, от кого он набрался.       — Слушай сюда, сопляк, дерзить не нужно. Сейчас я буду говорить — ты слушаешь, усёк?       Я потираю нос, ощущая, что этот Марк чувствует себя уверенно, рассчитывая меня запугать. Не на того нарвался.       — Предлагаю даже не начинать. Проваливай из моей квартиры, иначе второе заявление будет уже в твой адрес. В целом, если думаешь, что угрозы и избиения что-то решат — дерзай. Посмотрим, кто на что горазд.       Желваки на его лице пляшут в яростном танце. А потом… Он смеется. Громко так, заливисто.       — А ты похож на нас, — говорит он с чего-то.       — На кого, на «нас»?       — На меня и Лёшку.       Теперь уж моя очередь смеяться.       — У-у, как всё запущено. Слушай, ни на что не намекаю, но может вам обоим взять длительный отпуск в психдиспансер? С головой всё в порядке? — прислоняю пальцы к виску, изображая безумие.       — Похож, похож.       Начало истории Марка мне уже не по вкусу. Я кривлюсь, усмехаюсь, пока моя челюсть не падает на стол, когда он достаёт фотографию. Ту самую, которая хранится в рамке дома у свихнувшегося деда. Меня пробивает дрожь.       — Отлично, вы что, пробрались в дома моего старика. Чего ради?       Марк машет головой.       — Это моя… Мать.       Моё лицо окончательно превращается в смесь негодования и злости.       — Это моя тётка, — рычу я, сжимая фото в руках. — Анна Кислова.       Марк кивает головой.       — Она самая.       — Я ничего не понимаю.       — Что тут понимать? Ты мой двоюродный брат. Анна твоя тетя, наша с Лешей мама.       Уши закладывает, чувствую, как немеет горло. Хочется сказать, что всё это один большой бред, но потом нахожу в себе силы выслушать «брата» до конца, в следствие чего узнаю много нового и не верю собственным ощущениям. Оказывается, что тётя моя умерла. Не просто умерла — погибла насильственной смертью. От рук своего мужа. Марк и… Лёша — мои братья. Опять же, якобы. Я ни в чём не уверен. Больше не уверен.       — Знаю, что поздновато затеял знакомство, но я и сам недавно узнал. Лёша отыскал тебя по маминым родственникам. Точнее… Там интересная история. Ему помогала одна девушка.       При её упоминание у парня слезятся глаза.       — То есть, говоришь, что он жил в детском доме? — недоумеваю я. — А ты нет?       Марк мотает головой.       — Я — нет.       — Ладно, — умываю руки. — Что ты хочешь?       Марк вздыхает. Ему сложно, это видно.       — Забери заявление. Скажи, что ошибся. Скажи, что… Не знаю, померещилось. Я проверял, камер там нет. Я знаю местного полковника, он продажный. Дам ему денег, замнем.       Я кивнул, чувствуя раздражение и гнев. Желание ударить человека во мне горело адским пламенем.       — Это всё? Пришёл сюда, показал пару фотографий и просишь, чтобы я сделал вид, что всё в порядке?       — Лёшке нельзя в тюрьму. Он там свихнется.       Я смеюсь.       — Скажи, а… Вот девушку мою, Асю… Тоже он преследовал?       Марк молчит, борется с внутренними демонами. Взвешивает все «за» и «против». Но выбирает быть честным, считая, что это единственный путь спасти брата.       — Я же говорю, Лёша своеобразный.       — Когда словно «своеобразный» стало отожествляться безумность?       Я ожидал услышать что-то вразумительное, что-то, что тронет сердце, заставит сжалиться. Но правда меня поразила куда больше, чем я ожидал.       — С тех пор, как наш отец убил нашу мать у него на глазах. Достаточно тебе?       Душещипательная историю оставила след в моей душе. Я, как нормальный человек, сочувствовал ребенку, потерявшему мать, но не взрослому лбу, который решил, что чтобы избавиться от проблемы — нужно ее убить.       — Я не могу забрать заявление. Он не только меня покалечил, понимаешь?       Марк размял шею, устало оглядывая нашу квартиру.       — С ними я уже все решил — остался только ты.       Я удивленно хмыкнул.       — Не говори мне…       — Оплатил девчонке обучение в университете, пообещал хорошие отступные за молчание. Парню… Он, скажем так, тоже назвал свою цену.       Меня удивило спокойствие Марка. Цинизм, который лился с его языка поражал до кончиков пальцем. Неужели так просто можно взять и заставить людей замолчать?       — Бред.       — Я не знаю что предложить тебе, — признался парень. — У тебя хорошая семья, мои родственники, по сути. Отец у тебя хирург, у него своя клиника. Ты выиграл эту жизнь, Ваня. Тебя даже назвали в честь деда. Ты любимчик родителей, друзей, капитан команды. Девчонка у тебя… Суперская. Деньги тебе не нужны. Но если я что-то могу для тебя сделать — только скажи. Я на всё готов ради брата. Ради вас обоих.       Я всегда считал, что у меня нет братьев или родственников моего возраста. А всегда так хотелось. Ну, чтобы как у других: общаться, праздновать праздники толпой. У Аси были кузены. Да так много, что я уставал ревновать её к парням, пока не выяснил, что все они — родственники. А сейчас, получается, мечта сама идёт ко мне в руки — а я от неё отказываюсь.       — Ладно, признаю, ты крут. Заплатил бедолагам за молчание. С братом своим что делать намереваешься? Он психопат. Мне плевать, что он решил расправиться со мной — но за Асины потраченные нервы не прощу. Еще и по морде надаю, когда встречу.       — Я обещаю. Клянусь, что он больше никогда не приблизиться ни к ней, ни к тебе.       — Да, свежо предание, да верится с трудом. Он же тебе не пёс, чтобы посадить его на цепь и отдавать приказы. Марк, послушай, ему нужно лечиться.       — Обещаю заняться этим. Ты мне веришь?       Что-то и правда заставляло меня верить ему. Меня не покидало ощущение, что он очень похож на Анну. Смотришь на её фотографию, потом на него — одно лицо.       — Что мне сделать? Просто пойти и забрать заявление?       — Пойти и забрать заявление, — подтвердил «брат». — И еще, Вань… Давай попробуем отношения наладить.

***

      Мы стоим с Асей посреди коридора, зажимаясь у её любимого лиственика. Тут под лестницей замечательно, ни камер, ни голодных детей, пропахнувшись столовкой. Только она и я. Ася всё еще злится. Могу понять по её морщемуся носику.       — Не понимаю, Ваня. Не понимаю тебя. Просто взял и забрал.       — Не просто так, Ась.       — А, точно, — она взмывает руками к небу. — К тебе наведался большой «старший брат», наплел стрикороба, а ты и поверил. Кислов, дурында.       Ася пальцем тычет мне в голову. Не остается ничего, кроме как перехватить ее ручку и поцеловать.       — Ась, а ты уже думала, чем после школы займешься?       Она вздыхает, укладывая голову мне на плечо.       — У меня в жизни три мечты: стать адвокатом, выйти замуж за красавчика хоккеиста и родить еще одного.       — Ну а если дочь родится?       Ася пожимает плечами, раздумывая. А я понимаю, что это впервые, когда мы строим совместные планы. Сердце приятно заходится, разливая нежное чувство по венам.       — Пусть. Отдадим в фигурное катание.       Мычу, утыкаясь ей в плечо, оставляя легкий укус.       — К черту, пусть балетом занимается.       Мы заливаемся смехом. Давно не помню, чтобы кто-то из нас так радовался жизни. Последний раз это было год назад, когда мы с ней поругались, попрятали рюкзаки друг друга в коморке технички, а она, обнаружив их, выбросила в помойку под шумок.              Помню злое лицо Аси, когда мы стояли перед мусоркой. Гнилую улыбку местного бомжа, которому мне пришлось отвалить пять тысяч, чтобы тот достал рюкзаки из контейнера. Её заливистый смех, когда дошло, как стереотипно мы мыслим. Мою украдкой улыбку на её смех и осознание, что у нас один интеллект на двоих.       Но всему хорошему когда-то наступает конец. Наш конец в лице Алексея появился перед глазами, оглядывая меня, как живую мумию.       — Рад, что всё обошлось, — гадко процедил тот, перекидывая взгляд на злющую Асю.       — Ты! — завопила она, чуть ли не кидаясь на одноклассника. — Сволочь! Тварь! Сейчас получишь! Еще смеешь разговаривать с ним? Урод!       И ведь получил бы, если бы не моя хватка на её талии.       — Ну-ну, цербер, — целую ее в макушку, успокаивая. — Брось. Он уже получил своё.       — Он должен ответить за сделанное! — не останавливается она, желая надрать задницу Городецкому. — Вань, а давай ему твоих тарантулов подкинем!       Я усмехаюсь. Идея, несомненно, заманчивая и в моём стиле. Однако, некого давно подкидывать. Мысли о друзьях капошатся в затворках разума, вызывая легкую грусть.       — Так их нет, ушли в мир Аида, — философски чеканю, изображая печаль.       — Правда? Как жаль…       Не сомневаюсь, что Асе жаль тарантулов, которые не один раз побывали в её сумке, но зрелище это забавное. Ася будто бы правда расстраивается, даже молчит целую минуту в их честь.       — Как там их звали? Гонщик и Брауни?       — Приятно удивлен твоими познаниями моих питомцев.       — А крыс что? Жив?       — Поживет еще, — пожимаю плечами.       На этом наш маленький диалог заканчивается, звенит звонок и мы медленно плетемся в класс, держась за руки. Нам больше нет надобности шифроваться.

***

      Леша       После драки с Кисловым я ощущаю, как мои силы и энергия истощаются, как вода, медленно утекающая из пробитого ведра. Этот самодовольный уродец выкачал из меня последние капли терпения. Внутренний гнев и усталость слились в единое целое, и я решаюсь на отчаянный шаг.       Я вламываюсь в кладовую, мрак и хаос захватывают меня. Каждый предмет, который я переворачиваю, словно отражение смятения и ярости. Я роюсь в куче пыли и мусора, и, наконец, нахожу то, что искал — старую биту, принадлежавшую моему отцу. Она кажется частью темного прошлого, напоминанием о том, кем я сам могу стать, если продолжу идти по этому пути.        Я поднимаю её, и всё вокруг приобретает новое значение. Этот жест, эта находка — это не просто инструмент; это символ моей решимости и моей внутренней тьмы, готовой вырваться наружу.        Прохожу с ней мимо кухни и косо гляжу на мрачную тень у холодильника. Холод пробегает по позвоночнику. В секунду меняю собственные планы, желая преподать урок уже обоим — братишке и отцу.       Отец…       Демон на свободе! Запирайте детей, прячьте телефоны и золото. А молодых девочек — и подавно! Держите их как можно дальше от его ветхого дома. Беда уже близко.       Демон на свободе.       Мой родной демон.       Отца освободили из-под заключения спустя десять лет за прилежное поведение. Поговаривают, что он из кожи вон лез, ублюдок, выслуживаясь перед конвоем, чтобы те скостили срок. Вместо пятнадцати отсидел десять. Вышел. Ему практически шестьдесят, а на вид — все семьдесят. Тюрьма людей уродует, не исправляет. Хотя, способна ли она своими правилами изменять разумы психопатов? — Сомневаюсь.       — Лёшка… — шепчет скрюченный старик шершавыми губами, царапая грязным ногтём краску на подоконнике. — Иди хоть с отцом выпей.       На столе бардак. При моей брезгливости это сущий ад. Гадство и паскудство, которое старик утянул с собой вслед за казематом, поглощают меня, затягивая в вязкую пучину грязи. Лёгкие стянуло неприятным натиском, сердце хуже — сжалось так, что перехватило воздух в груди. Стараюсь пересилить себя, уверенно шагаю в его сторону, бросая биту на стол.       — Прекращай пир, — произношу грозным голосом сметая бутылки со стола на пол.       Когда-то давно я пообещал себе никогда не быть похожим на отца. Однако сейчас, стоя напротив постаревшего тирана, понимаю, что у нас больше общего, чем мне казалось. Я ублюдок. Такой же, как и мой отец. Всё делаю ради того, чтобы успокоить демонов, которые рвутся наружу. Потыкаю их, как мальчишка.       Злость на Кислова отступает, замещаясь злостью на старика.       — Указывать мне вздумал, щенок? — ворчит седая фигура, сжимая кулаки. А я ликую — значит что-то от прежнего дьявола в нём осталось. — Я твой отец!       — Ты мой дьявол, — наотрез отрицаю его слова, хватаясь за брошенную биту. Глаза старика расширяются. Мне нравится наблюдать страх в его голубых, как небо глазах.       — Да как ты смеешь?!       Больше не слушаю. Меня оглушают гнев и его крики. Пинаю изо всех сил по хрупким старым рёбрам, слыша, как хрустят кости. Надеюсь в моменте ощутить удовлетворение, но не могу. Перед глазами всё по-прежнему: наша залитая кровью гостиная, агония в глазах мамы, её горячая кровь на моих ладонях, прилипшие ко лбу волосы, её кряхтения.       — Сдохни, сдохни, сдохни, — кричу, срывая голос, — сдохни же ты!       А в голове лишь мысли о том, как собственными руками вымещаю дорогу в ад. Чёрт, так не хочется… Снова ведь встречу его там. Снова буду видеть его гнилые зубы, насмешливую ухмылку, кровавую сигарету, зажатую сквозь пальцы… Когда он её добивал.       — Сдохни… — мычу, запрокидывая голову назад. — Нет…       Не станет мне легче.       Не сегодня, не завтра. Никогда и ни за что.       Я сломанный.       — Ты меня сломал.       Он практически без сознания. Но даже сейчас находит в себе силы натянуть на окровавленные губы гадкую ухмылочку.       — Сейчас бы сигарету…       Плотно сжимаю зубы.       — Молодец, сын, молодец, — хлюпает, сплёвывая багровую вязкую жидкость пол. — Но только вот… Я своё наказание уже понёс.       — Жаль, что ты не сдох в тюрьме.       — И правда… Как-то жаль. Сейчас бы… С Аннушкой, опустил бы голову в её колени, молил бы простить.       — Заткнись… — пытаюсь заглушить его голос руками. Бью себя по ушам, что есть силы. В перепонках, как не старайся, гремит его сиплый прокуренный голос.       — Думаешь я не жалел? Да каждую минуту жалел, — изливает душу. — Если бы она в тот вечер не ляпнула… Марк этот чертов. Щенок. Чужой он, понимаешь? Жива была бы.       Я больше не могу. Хватаю с холодильника ключи от его старенького нисана, который уже лет десять пылился в гараже и решаю свалить прочь. Плевать куда, лишь бы подальше от этого всего.       Машина заводится с трудом. Руки дрожат, крепко обхватывая пыльный руль. Повезло, что пару дней назад старик отогнал её в салон, поменял масло, залил бензин. Завести получается с третьего раза.       Пока мчусь по трассе, о многом думаю: о брате, о матери, о дьяволе. О Настеньке думаю. Хорошая она, светлая. Думаю о Кислове, о своём нерадивом кузене. Ублюдку повезло: живёт в огромной квартире в центре города, отец деньги гребёт лопатой, мать перед ним на задних лапках прыгает, карьера обещает быть блестящей, ещё и она.       При мыслях о Настеньке у меня сердце сжимается. Она до боли похожа на Софию. Словно она покинула одно тело, чтобы продолжить жить в другом.       Изначально у меня не было намерений ей вредить. Первую неделю я диву давался, как же она напоминала мне мою первую любовь. Защищать хотел, хотел стать лучше. Пошёл работать. Рядом с её домом удалось найти работу, я думал, это судьба. Теплил надежду, что моя чёрная полоса закончится. Мечтал всё исправить. С Настей бы у меня получилось. Но тут нарисовался брат. Вселенная словно насмехалась надо мной.       Второй раз в жизни я открыл своё сердце женщине, а её снова умыкнул мой брат. На этот раз двоюродный.       Я злился, с ума сходил от невозможности ей обладать. Не мог обладать Софией, не мог обладать Настей. Я ничего не мог.       Тогда я решил, что во что бы то ни стало не отступлю. Заполучу Настю любыми способами. Начал слать ей угрозы, не особо задумываясь, просто делал первое, что приходило в голову. Меня радовало, что она могла дрожать… Из-за меня. Где-то там, в своей квартирке, держа в руках мертвую живность, она дрожала от страха. А как она переживала за брата? Она была прекрасной: доброй, сострадательной. Она была похожа на мою мать.       Делать ей больно я не планировал. Так, запугать — не больше. Но ничего не вышло. С Кисловым она не рассталась. Наоборот, впустила его в свою жизнь, позволив ему врасти в себя, как корни дерева. Меня тошнило от мысли, что он, этот баловень судьбы, мог быть с ней, обнимать её — в отличие от меня.       Проносясь по улицам, я не заметил, как миновал главный проспект. Обычно Комендантский в час-пик был заполнен людьми. Но сегодня было немноголюдно. Это сыграло со мной злую шутку.       Я уже говорил, что судьба меня не жалует?       Сегодня судьба, словно застрявший механизм, решила отдать мне долги. Кислов, уверенный в себе, шествовал по тротуару, его шаги были легки и самодовольны. Я почувствовал, как кромка отчаяния стала еще острее. Тут меня осенило: вот он, мой шанс.       Нажав на газ, я почувствовал, как машина рванула вперёд, словно натянутый лук, готовый к выстрелу. Мой взгляд был прикован к Кислову, как к живой цели. Но в момент, когда я был готов вонзить свой гнев в него, удача вдруг отвернулась от меня, как мимолетное облако затмевает солнце. Кислову удалось ловко отскочить в сторону, и вместо него под колёса попал другой зевака.       В этот момент мои чувства взорвались как пузырь. Я был движим гневом, словно буря, готовая разрушить всё на своём пути, но теперь на его месте осталась лишь холодная тишина. Внутренний конфликт, который я так старался скрыть, обрушился на меня всей тяжестью. Я не планировал на самом деле делать кому-то больно, особенно невинному прохожему, но ощущение беспомощности и неудачи вызывало во мне бурю отчаяния и ненависти к себе.       Я глотал воздух, как если бы он был насыщен металлическим привкусом моей неудачи. Тошнота и разочарование заполнили меня, и я понял, что вместо того чтобы доставить страдания Кислову, я случайно стал причиной боли для чужого человека. Это было как пощёчина от судьбы, как будто я сам оказался жертвой своих собственных действий. Смятение и отчаяние заполнили моё сознание, как трещины, которые внезапно появились на прочной стене.       Я почувствовал, как мрак и тень моих собственных поступков начинают тянуть вниз. Мои внутренние демоны, которые рвались наружу, теперь становились осязаемыми, как туман, затмевающий всё вокруг.       Не дожидаясь, пока полиция нагрянет, я трусливо сдал назад, бросая испуганный взгляд на Ивана. Дав по газам, я умчался прочь от места преступления. Какое-то время глухо ехал вперед, игнорируя светофоры и проносящиеся фигуры людей. Мне сигналили машины, люди вокруг вопили от негодования, но мне было плевать. Я ощущаю чистейший страх, разливающийся по моим венам тягучим наркотиком.       Я кого-то сбил, возможно, насмерть. Я словно нацепил шкуру отца, став монстром. Так долго ненавидел его, винил, презирал, чтобы в один день взять и стать убийцей.       Спустя какое-то время скитания по трассе, я пришел в себя, страх усиливался, и я не придумал ничего лучше, кроме как позвонить Марку. Рассказав ему всё от начала до конца, я пообещал завести машину в ремонт и следовать его инструкциям.       — Умоляю, брат… Помоги, — молил я, бросая старую иномарку в указанном месте.       Всё было как в тумане.