Часть 22, Кошмары
17 сентября 2024 г., 08:46
— Марк, ну что? Ты решил?
Парень срывается с места, слыша стук двери. Гости к ним не ходят, поэтому он со стопроцентной вероятностью знает, что это пришёл брат.
— Договорился?
Марк хмурится, выказывая явное недовольство. Это редкость, когда он откровенен в своих эмоциях и не скрывает их. От осознания, что он испытывает злость и разочарование, Алексею становится тошно.
— Тебя только это волнует, договорился ли я?
— А мне нужно беспокоиться о чём-то еще?
— Не знаю, например о людях, которым причинил боль.
Лёша сжимает зубы до боли.
— Только не нужно сейчас читать мораль. Что с Кисловым?
— Ублюдок чёртов, — рычит Марк, шагая в сторону парня, заставляя пятиться назад.
Его руки сгребают парня в охапку, толкая в стену со всей дури. Марк не беспокоится о том, что причинит ему боль. Нет. Наоборот, он всей душой желает преподать урок засранцу, чтобы тот, наконец, понял, что жизнь — это не сахарный дворец, состоящий из его иллюзий, в котором он принц, а все остальные — его слуги.
Длительное время Марк совершал одну и ту же ошибку — прощал Лёшку, закрывал глаза на его проступки. Он, как полагается старшему брату, ощущал себя обязанным перед ним. У них рано умерла мама, а бабушка ни в какую не соглашалась забирать с собой в Италию младшего внука. Марк множество раз умолял женщину назвать ему причину такого нежелания принимать Лёшу. Но старушка была непреклонна: «Он мне не нужен», — отвечала каждый раз, стоило мальчику завести разговор о братишке.
«Но почему?»
И одним знойным летним днём, сидя за круглым деревянным столиком на широком балконе, уставленным горшками с редкими цветениями, призналась.
«Марко, я не могу его взять, потому что у меня только один внук»
Тогда, будучи ребёнком, Марк не до конца осознавал важность сказанных слов. Но, ближе к совершеннолетию, желая пригласить брата в Италию, чтобы отметить день рождения, он вновь принялся умолять женщину купить для Алексея билет, на что она повторила свои слова, но уже в более доходчивой форме.
«Марко, ради бога! Сколько еще раз мне тебе повторять, что у меня лишь один внук — ты. Алексей — сын того преступника!»
Бабушка тут же расширила глаза, словно пугаясь собственного голоса.
«Я…»
«Я не понимаю, бабушка. Что это значит?»
«Алексей и ты… Вы братья. Но у вас, как не крути, разные отцы, дорогой. Твой отец был гениальным художником, а отец Лёши… маргинал. Что таить греха, я беспокоюсь, что твой брат пойдет по его пути»
Её слова никогда прежде не звучали с такой честностью, как в тот день.
Потребовалось немало времени, чтобы разобраться в своём происхождении и выяснить, что отцом Марка был вовсе не тот, кого он считал им, а образованный и интеллигентный Герман — по словам бабушки, талантливый художник, с которым мама познакомилась ещё подростком, случайно забредя в его галерею на выставку.
Герман, воспитанный джентльмен, сразу обратил внимание на Аню и, не придавая значения её неряшливому виду, предложил накормить вкусным обедом в местном ресторане. Аня казалась ему невероятно наивной и ранимой девочкой. Игнорируя посиневшие участки на её худеньком теле, Герман проявил к ней неравнодушие — возможно, это был единственный раз, когда кто-то был так добр к этой сироте при живых родителях.
Проникшись к ней душой и телом, Герман, вопреки советам друзей «не подбирать с улицы дворняжек», приютил девочку в своём доме. Он дал ей кров, пищу и настоял на том, чтобы она пошла учиться в училище, аргументируя это тем, что в мире женщине и так тяжело, а без образования — в десятки раз труднее.
На тот момент Герману было двадцать пять лет, он подавал большие надежды, часто организовывал выставки, получал награды и жил на широкую ногу. Маме тогда исполнилось двадцать, и она, уже доверяя мужчине, рассказала, как её выгнал из дома собственный отец, не поверив, что её беременность в раннем возрасте стала результатом насилия со стороны человека, которому она всецело доверяла.
После этой истории Герман ещё больше проникся к ней симпатией, считая, что её жизнь — сплошная чёрная полоса, в которой случилось так много ужасных вещей. Он написал по меньшей мере пять картин, на которых в различных проявлениях изобразил Анну. Обычно это было что-то светлое — небо, солнце, берёзы, а посреди луга — девушка в белоснежном красивом платье.
Невинность, которую он ощущал в ней, отражалась на всех его работах, словно он пытался доказать ей, что она чиста, как роза на рассвете. Но на одной картине, незадолго до своей смерти, он написал печально известную «Девочку в красном». На холсте было всё то же белое платье, но уже испачканное кровью, чёрная ночь, светлая луна, растрёпанные косы и слёзы на её прекрасных синих глазах. В этой картине Герман изобразил всю её жизнь, подарив Анне свой последний подарок и велев никогда не забывать произошедшее — быть сильной, помнить, что она прошла и никогда не сдаваться.
«Я не сильно жаловала эту девочку, но сын её любил. Она, не постесняюсь этих слов, была его единственной любовью… Герман постоянно повторял ей о тягостных моментах, убеждал не зависеть от мужчин. Он дал ей всё… Она подарила ему тебя, дорогой», — рассказывала бабушка, не сдерживая слёз.
От Германа у Анны родился Марк. К сожалению, сам художник умер, так и не узнав, что женщина, похитившая его душу, носила его ребёнка. Герман умер в двадцать семь лет. Уже позже бабушка — мать отца — узнала, что у него была аневризма, которая разорвалась, пока он спал. Смерть была именно такой, о какой он всегда грезил — спокойной, без боли.
Прошло много лет с тех пор, как Герман ушёл из жизни, оставив после себя лишь картины и ту самую боль, которая так и не нашла выхода. Марк рос, не подозревая о своём настоящем отце, а Анна, ставшая лишь тенью самой себя, молча несла этот секрет, не позволяя никому проникнуть в её сердце.
Она научилась улыбаться на людях, но в тишине своей комнаты, окружённая картинами, которые Герман оставил ей, женщина вновь и вновь возвращалась в тот мрачный день, когда мир рухнул. Снова. Но самой ужасной вещью в её жизни стала встреча с отцом второго сына. Именно эта встреча похитила у женщины желание жить и… саму жизнь.
***
Ваня Я всё думал о том, правильно ли поступил, когда пошёл на поводу у Марка, и забрал заявление, отказавшись от собственных слов. И, наверняка, эти мысли съедали бы меня изнутри, если бы не день, когда Лёша соизволил выловить меня в мужской уборной, загородив путь. Я был готов к драке, разборкам, к чему угодно, но только не к тому, что он скажет. — Поговорим? — О чём нам разговаривать? — хмыкнул я, упираясь спиной в холодный кафель. — Я думаю нам есть, что обсудить, учитывая, что мой… Твой братец уже успел рассказать. — Так ты хочешь мило поболтать о том, что мы… — язык не поворачивался назвать нашу связь семейной. — Иди к чёрту. Алексей ухмыльнулся, пряча руки в карманы светлых джинс. — Я хотел извиниться. — Хотел — извиняйся. Мне было интересно, сколько он сможет продержаться, притворяясь, что ему жаль. Дураку было понятно, что Городецкий ни капли не раскаивался в своем преступление, которое мы с Марком списали ему со счёта. — Мне искренне жаль, что я… Причинил тебе и тем людям вред, я… Честно говоря, я действительно не собирался. Точнее, да, я намеревался позже поквитаться с тобой за ту драку, но не таким способом. Не знаю, чтобы я делал, случись с тобой что-то серьезное. Несмотря на наши ссоры, ты всё ещё являешься моим братом. От слово брат у меня начинает кружиться голова. — Марк — твой брат. А я так, парень с улицы. — Не правда, ты наша семья. У нас с Марком и так практически никого не осталось, поэтому мы семьей не раскидываемся. — Поэтому ты решил меня прикончить? Семья крошечная, решил сделать её еще меньше? Он поморщился, словно правда его утомляла. — Я же попросил прощения! — А я тебя не простил. Решив, что на этом наш диалог зашёл в тупик, я вальяжно оттолкнулся от стены и миновал парня, задевая того плечом. День был не очень. Один из тех дней, когда раздражает абсолютно всё, и особенно то, что родители внезапно решают устроить ужин у нас дома, сзывая на него чуть ли не всех своих друзей разом. Отец открывает новую клинику в Москве, и по этому случаю — пир. Меня же светские разговоры за ужином не вдохновляют, и уже спустя пятнадцать минут за столом дежурная улыбка спадает с лица, уступая место незаинтересованному, скучающему взгляду. Моя Ася тоже здесь, рядом. Она сидит возле отца, как птичка перебирает овощной салат, не притронувшись к горячим блюдам, и задорно щебечет, отвечая на вопросы общих друзей родителей. — Сколько себя помню, Ася с Ванечкой всегда ссорились, а тут решили стать парой, — отмечает Людмила, знакомая мамы, любуясь красными щёками моего хамелеончика. — Так здорово. — Брось, хватит, Люда, — грозно отвечает Асин отец, стреляя в меня взглядом, наполненного молниями. — Да, действительно, Люда, не наше это дело, — подключается уже мой отец, подливая всем вина. Погодя ещё пару-тройку минут выслушивания родительских разговоров, мне становится совсем невмоготу. В голове постоянно крутится мысль о тёте, кузенах и о том, что мой отец живёт с убеждением, будто его сестра просто не желает с ним общаться… Меня накрывает волна ужаса при мысли о том, что сестра отца погибла, а ни он, ни дед об этом ни слухом ни духом. Как же ужасно они с ней обошлись! Несправедливо бросили ребёнка на произвол судьбы! Не интересовались ей, не вспоминали! Аппетит окончательно пропал, плюю на манеры и, не извиняясь, покидаю стол, забирая с собой Асю. Тяну её в спальню, захлопывая дверь от любопытных взглядов гостей. Слышу, как мама извиняется, оправдываясь, что я испытываю стресс из-за тренировок, но мне плевать. Нашли время для празднования. Пир во время чумы. — Вань, с тобой всё хорошо? — А что, похоже? Ася хмурится, а мне ужасно видеть, как я заставляю её проходить через это. — Почему ты злишься? — Потому что всё ужасно. Она стоит посреди комнаты, потерянная, как в тот день, когда я впервые пригласил Аню на весенний бал. Но если тогда я с забавой наблюдал ревность в её глазах, то сейчас мне было ничтожно больно, словно сердце покрывалось шрамами лишь от мыслей о том, что ей со мной некомфортно. — Прости. — Вань, ты ведь не всё мне рассказал? Нежная ладонь скользит по щеке, и я понимаю, что Ася единственная, кто всегда была способна успокоить меня. — Поцелуй меня, — шепчу, с желанием лаская взглядом розовые губы. Мне остаётся лишь надеяться, что всё наладиться. Но глубоко в душе я давно принял решение — нужно обязательно рассказать отцу обо всём.***
Ася Темнота улицы сковала класс. Раннее утро ближе к зиме вносило свои коррективы. Вне стен школы сковывал мороз, играясь с лицами учащихся. Во всей этой предзимней подготовке, когда осень боролась за бразды правления с зимой, проигрывая битву, наступал холодный, слякотный декабрь. Ваню длительное время что-то беспокоило. Он словно стал другим человеком: серьёзным, задумчивым. Прогуливал тренировки, чем безумно гневил Зуева, который обещал вместо него сделать капитаном Алексея. Но даже это не трогало его сердце, которое он скрыл ото всех за оковами. Уроки тоже его не особо заботили. Ваня стал чаще опаздывать, игнорировал слова педагогов, намеренно дерзил, провоцируя на конфликты. О ситуации с братьями он молчал, как партизан. От меня он отдалился. Не очевидно, по его мнению, но я чувствовала, как изменилось отношение ко мне. Ни звонков, ни сообщений, в школе он играет в молчанку и лишь изредка одаривает улыбкой. Зато с нашей одноклассницей, Светой Ларионовой, он принялся дружить. Я не ревновала, нет. Света была… хорошей девочкой, светлой, очень эрудированной, но скромной и зажатой. Произошло это по той причине, что наша классная руководительница прижала его на днях у стенки, велела посещать факультативы всем прогульщикам, и так как оправдания в стиле «я на хоккее» уже было не к месту, Ване, скрипя зубами, пришлось идти на эти факультативы, где он, спустя 11 лет учебы, обратил внимание на нашу одноклассницу. Их дружба меня не напрягала, я была счастлива, что Кислов стал более активным и взялся за голову, не пропускал уроков в течение пяти дней и даже сходил на одну тренировку к Гене. Однако, не напрягала, пока Света, наша скромная одноклассница, не стала то и дело, как часы, звать моего парня пообедать в столовую или сходить в библиотеку, чтобы принести какие-то там важные книги для учителей. Дураку было понятно, что Ларионова прониклась к нему чувствами. И тут я поняла, что моё несокрушимое доверие, которым я хвалилась перед Ритой, начало трещать по швам. Конечно, Ваня, сидя со мной за одной партой, лишь вежливо отказывал Свете, когда та приглашала его, но отказать в просьбе помочь с тяжестями, как ни крути, не мог. Аргументировал он всё тем, что никто другой из класса не поможет, а Света неприметная. Вот и сегодня, после третьего урока, девочке взбрело в голову, что ей снова жизненно необходима помощь Вани. Тот, нехотя, но поднялся с места, провожая меня извиняющимся взглядом. Я же вся сжалась, как редька на морозе. Сломала карандаш и гневно бросила его в стену. — Ась, ты чего? — обеспокоенно спросила Рита, вздрагивая. — Всё в порядке. — Ага, видно, как всё в порядке, — вмешался Егор, нежно проводя рукой по волосам Риты. Я обернулась к их парте и устало вздохнула. Рита с Егором, наконец-то, перестали играть в кошки-мышки и стали настоящей парой. И я безумно радовалась за подругу, зная, что она испытывает к Егору. Но Ваня затмевал любые мысли, включая радость за подругу. — Чего он носится с этой Светой? — буркнула Рита, словно понимая, что меня беспокоит. — Других помощников не нашлось? Рот Егора растянулся в улыбке. — Бросьте, девочки, кто, если не наш капитан? — Кто угодно! — в один голос закричали мы, привлекая внимания класса, в том числе и Лёши, который недовольно нахмурился, поднимая голову с парты. Я виновато отвела взгляд. Городецкий всё ещё меня раздражал и прощать его я не планировала. Хотя он не раз подходил с извинениями, которые казались мне неискренними и неуместными. «Попробуй сделать лицо проще, когда извиняешь, ясно, что тебе ни капли не жаль», — сказала я как-то ему на очередное изливание души. — Чудачки, — бросил Егор, — это же Светка… Ну, Светка Ларионова — мышка, тень, как там по-модному? А, вспомнил, НПС! Было бы к кому ревновать. Мы с Ритой недовольно скривились. — А я и не ревную! — Ревнуешь и еще как! Возможно, Егор был прав, и я действительно ревновала, хотя не решалась признаться в этом даже себе. Внутри что-то не давало покоя, как тёмный шёпот, который глухо бился где-то на грани сознания. Я резко поднялась с места, решив отправиться в библиотеку, где Кислов должен был помогать Свете. Мысли в голове мешались, словно в водовороте — тревожные, напряжённые, ревностные. Не знала, что я хочу увидеть — Свету с Ваней, разгребающих стопки пыльных книг, или, может, как Света ему строит глазки. Но то, что я увидела, заставило мир рухнуть в одно мгновение. Поцелуй. Их поцелуй. Сердце рухнуло вниз, словно его вырвали из груди. Горло сжалось, и на секунду мне стало трудно дышать. Боль от увиденного накатила внезапно, острая, как будто невидимая рука сжала моё сердце железными тисками. В голове стучала одна мысль — мой Ванька целует Ларионову...
