И никого не стало?

(На сцене спинкой к зрителям стоит кресло, в котором сидит человек, левая рука у него безвольно висит, в ней зажат пистолет, правая рука висит так же безвольно, в ней зажата бутылка, в которой запечатан белый конверт. Человек медленно и размерено произносит следующий текст) Преступление и наказание всегда привлекали меня, и я с неизменным интересом читал всевозможные детективы и криминальные романы, нередко изобретая сложнейшие способы убийства. Когда я стал судьей, развилась и еще одна черта моего характера, до сих пор таившаяся под спудом. Мне доставляло неизъяснимое наслаждение наблюдать, как жалкий преступник уже на скамье подсудимых пытается уйти от наказания, но чувствует, что отмщение близится, что оно неотвратимо. Однако учтите: вид невинного на скамье подсудимых не доставлял мне удовольствия. У меня сложилась репутация юриста, с легким сердцем посылающего людей на виселицу, однако это более чем несправедливо. Мои напутствия присяжным всегда отличали справедливость и беспристрастность. Вместе с тем я не мог допустить, чтобы наиболее пылкие из адвокатов своими страстными речами играли на чувствах присяжных. Я всегда обращал их внимание на имеющиеся в нашем распоряжении улики. В последние годы я стал замечать перемены в своем характере: я потерял контроль над собой — мне захотелось не только выносить приговор, но и приводить его в исполнение. Захотелось — я буду откровенен — самому совершить убийство. Я видел в этом жажду самовыражения, неотъемлемую черту каждого художника. А я и был или, вернее, мог стать художником в своей сфере – в сфере преступления! Я потерял власть над своим воображением, которое мне дотоле удавалось держать в узде: ведь в ином случае оно препятствовало бы моей работе. Мысль о возмездии осенила меня совершенно неожиданно – на нее меня натолкнуло одно замечание, которое обронил в случайном разговоре некий врач. Он заметил, что есть очень много преступлений, недосягаемых для закона, и в качестве примера привел случай со своей пациенткой, старой женщиной, умершей незадолго до нашего разговора. Врач был совершенно убежден, что пациентку погубили ее слуги, муж и жена, которые не дали ей вовремя предписанное лекарство и притом умышленно, так как после смерти хозяйки должны были получить по завещанию изрядную сумму денег. Доказать их вину было невозможно. Этот разговор послужил отправной точкой. Мне вдруг открылся путь, по которому я должен идти. Одного убийства мне мало, если убивать, так с размахом, решил я. Мне припомнилась детская считалка, считалка о десяти негритятах. Когда мне было два года, мое воображение потрясла участь этих негритят, число которых неумолимо, неизбежно сокращалось с каждым куплетом. Я втайне занялся поисками преступников… Не стану подробно описывать, как я осуществлял поиски, – это заняло бы слишком много времени. Чуть не каждый разговор, который у меня завязывался, я старался повернуть определенным образом – и получал поразительные результаты. Этель и Томас Роджерс, убившие свою хозяйку, стали моими первыми негритятами. Историю доктора Армстронга я узнал, когда лежал в больнице. Разговор двух словоохотливых ветеранов в моем клубе навел меня на след генерала Макартура. Путешественник, только что возвратившийся из Африки, рассказал мне о том, как бесчинствовал в тех краях некий Филипп Ломбард. Пышущая негодованием жена английского чиновника на Мальорке рассказала мне историю высоконравственной пуританки Эмили Брент и ее несчастной служанки. Антони Марстона я выбрал из большой группы людей, повинных в подобных преступлениях. Что же касается бывшего инспектора Блора, то о его преступлении я, естественно, узнал от моих коллег, которые горячо и без утайки обсуждали при мне дело Ландора. Про Веру Клейторн я узнал во время своего путешествия через Атлантический океан, от молодого человека Хьюго Хамилтона, с которым я разговорился в салоне для курящих. Итак, я собрал девять негрият, и мне нужен был десятый преступник. Я нашел его: это был некий Айзек Моррис, биржевой шулер, негодяй, промышляющий торговлей наркотиками и занимающийся сводничеством. Он стал последним в моем списке преступником и моим временным сообщником. Остров, чтобы пустить любопытных по ложному следу, я приобрел через Морриса. Систематизировав раздобытые мной сведения о моих будущих жертвах, я придумал для каждого соответствующую приманку. Надо сказать, что все без исключения намеченные мной жертвы попались на удочку. Приглашенные прибыли на Негритянский остров 8 августа. С Моррисом я к тому времени уже расправился. Он страдал от язвы желудка, и перед отъездом из Лондона я дал ему таблетку, якобы прекрасное патентованное средство, купленное мною в Германии. Я объяснил Моррису, что средство это принимают перед сном. Разумеется, это было не лекарство, а смертельная доза снотворного, и утром следующего дня Моррис не проснулся, став моей первой жертвой. Да, мои жертвы должны были умирать в порядке строгой очередности — этому я придавал большое значение! Я не мог поставить их на одну доску — степень вины каждого из них была совершенно разная, и я решил, что наименее виновные умрут первыми, дабы не обрекать их на длительные душевные страдания и страх, на которые обрекал хладнокровных преступников. Так умерли Антони Марстон и миссис Роджерс; Марстон – мгновенно, миссис Роджерс – во сне, как и Моррис. Генерал Макартур тоже умер без страданий. Он не слышал, как я подкрался к нему и размозжил ему голову тростью со свинцовым набалдашником. Как я и предвидел, смерть генерала побудила гостей обыскать остров. Они убедились, что, кроме нас семерых, никого на острове нет, и они поняли, что убийца – один из нас. Согласно моему плану, на этом этапе мне нужен был сообщник. Я остановил свой выбор на Армстронге. Он подозревал, что все это устроил капитан Ломбард, и я сделал вид, что разделяю его мысли. Я намекнул ему, что у меня есть хитроумный план, благодаря которому мы сможем, заманив преступника в ловушку, изобличить его. Роджерса я убил утром 10 августа. Он колол дрова и не слышал, как я подобрался к нему. За завтраком, подливая кофе мисс Брент, я подсыпал ей в чашку остатки снотворного, которым отравил миссис Роджерс. Мы ушли из столовой, оставив ее в одиночестве, а чуть позже я проскользнул в комнату и сделал мисс Брент укол цианистого калия. После чего события развернулись так, как я и рассчитывал: оставшиеся в живых решили обыскать друг друга и все комнаты. Но револьвер я уже спрятал, а яд и снотворное использовал. Тогда-то я и предложил Армстронгу привести в действие мой план. Я должен был стать следующей «жертвой». Из-за этого настоящий убийца якобы переполошится, и мы сможем разоблачить его. Армстронгу мой план пришелся по душе, и в тот же вечер мы провели его в жизнь. Нашлепка из красной глины на лбу, алая клеенка из ванной, серая шерсть — вот и все, что нам понадобилось для этой постановки. Армстронг, объявив меня мертвым, отлично справился со своей ролью. Меня оставили там, где и обнаружили – сидящим в кресле моей комнаты, и более обо мне никто не вспоминал. Следующей ночью, в два часа, я встретился с Армстронгом. Я завел его на высокую скалу позади дома, и стал рассказывать, как весь день следил за Ломбардом из окна своей спальни. Армстронг по-прежнему ничего не подозревал, и когда я показал ему якобы вход в пещеру и попросил его убедиться, так ли это, он наклонился. Я толкнул его в спину, доктор покачнулся и рухнул в бушующее море. Теперь на острове осталось всего три человека, которые до того боялись друг друга, что были готовы на все, притом у одного из них имелся револьвер. Я следил за ними из окна. Когда Блор подошел к дому, я свалил на него мраморные часы из окна Веры. Из своего окна я видел, как Клейторн застрелила Ломбарда, после чего я сразу кинулся в комнату Веры – подготовить сцену к ее приходу. Это был увлекательный психологический эксперимент. Понудят ли Веру к самоубийству угрызения совести (ведь она только что застрелила человека) вкупе с навевающей ужас обстановкой, будет ли этого достаточно? Я надеялся, что будет. И не ошибся. Вера Клейторн повесилась у меня на глазах: затаившись за шкафом, я следил за ней. Когда все было кончено, я вышел из-за шкафа, поднял стул и поставил его у стены. Револьвер я нашел на лестничной площадке – там его обронила Вера. Я поднял револьвер, обмотав кисть своим носовым платком, чтобы не смазать ее отпечатков и не оставить на оружии свои. Мой рассказ подходит к концу. Бросив бутылку с этой исповедью в море, я поднимусь к себе и сяду в кресло. К моему пенсне привязана черная тесемка, но на самом деле это никакая не тесемка, а тонкая резинка. Пенсне я прижму затылком к креслу, а один конец резинки обмотаю вокруг дверной ручки, другой вокруг револьвера, но не слишком надежно. Дальше произойдет вот что: моя рука – я снова оберну ее платком – спустит курок, и платок упадет на пол. Револьвер, привязанный к резинке, отлетит к двери, стукнется о дверную ручку, резинка отвяжется и повиснет на пенсне, не вызвав ничьих подозрений. Платок на полу тоже не вызовет ничьих подозрений. Когда меня найдут, я буду сидеть в кресле с простреленной головой – в полном соответствии с дневниковыми записями моих товарищей по несчастью. К тому времени, когда к нашим телам получат доступ судебные медики, точное время моей смерти установить будет невозможно. Когда спустя много дней на остров приплывут люди, они найдут здесь лишь десять трупов и неразрешимую загадку Негритянского острова. (Человек медленно поднимает правую руку, осматривает бутылку, ее содержимое, и кидает бутылку за правую кулису. Раздается плеск воды. Затем человек медленно сгибает руку, поднося пистолет к левому виску. Следует выстрел. Голова человека резко качается вправо, рука с пистолетом отбрасывается влево, пистолет отлетает за левую кулису сцены. Сцена погружается во мрак)