Силки для сокола

      Аль-Хайтам глубоко вдохнул, придумывая третье по счёту объяснение темы. Коллеи с готовностью ждала его ответа. Хайтам почувствовал раздражение — не на девчонку, конечно же; он вообще обнаруживал в себе бездонный запас терпения, когда дело касалось её обучения — просто не мог злиться, если Коллеи не схватывала на лету. Он раздражался, потому что не мог подобрать слов.       — Учитель аль-Хайтам, я разберусь, правда, — смущённо сказала Коллеи, разглаживая корешок тетради.       — Я знаю, что ты разберёшься, — ответил Хайтам мягко. — Я пытаюсь придумать ещё один пример, чтобы ты поняла. Ничего не идёт в голову.       — Давайте отдохнём? — предложила она с улыбкой. Аль-Хайтам сощурился: он подозревал, что Коллеи просит отдыха вовсе не для себя, а зачем-то бережёт его. — Я сейчас, принесу только чайник.       Он устало откинулся на спинку стула. Они вместе разбирали школьный учебник по ботанике — по сравнению с тем, что Коллеи читала, когда только приехала в Сумеру, это был прорыв. Хайтам выступал в качестве переводчика: он разъяснял трудные места простым языком и параллельно подтягивал Коллеи по синтаксису, к изучению которого она приступила не так давно. Под его надзором она конспектировала параграф и сама формулировала предложения, облегчая для себя материал. Аль-Хайтам помогал с орфографией, вместе с ней повторяя правила. Вспоминая то, как она читала мондштадские сказки года три назад… Вспоминая вид измученной болезнью девочки, разглядывавшей детские иллюстрации, Хайтам готов был простить ей ещё тысячу раз, что она до сих пор писала с грубыми ошибками.       А простить себе, что он долго вчитывается в школьный учебник и с трудом объясняет простые вещи, — не мог. До сих пор его, что ли, не отпустило?       Прошла неделя после стремительного отъезда из Порт-Ормоса. В Гандхарве его поселили на отшибе — в одинокой хижине на окраине деревни, на границе с тропическим лесом. Сюда редко забредали лесные дозорные, предпочитая другие маршруты, так что о появлении великого мудреца в этих местах знали лишь несколько доверенных Тигнари, включая Коллеи. Его обеспечивали едой и лекарствами и требовали лишь одного: чтобы Хайтам никому не попадался на глаза. Чем меньше людей знает, что он здесь, тем лучше.       Никакой связи с внешним миром. Нахождение в душной хижине почти целыми сутками. Из развлечений — обучающие материалы для лесных дозорных и всевозможные справочники растений, иногда, как сегодня, — визиты Коллеи. И главное: бестолковое ожидание неизвестно чего, помноженное на тревожные мысли о Сите. Всё это походило на персональную пытку.       Он отмер только после того, как какой-то дозорный силой уложил его в постель после дороги, и то произошло это на мгновение. Хайтам моргнул — и наступило утро, будто ночь переключили щелчком. Ни дорогу в повозке, ни сопровождавшего матру, ни разговоры с принимавшими его людьми — ничего из этого он не помнил. Лишь утром к нему вернулось самообладание и адекватное восприятие действительности. Безумная, жестокая ночь, длившаяся целую вечность.       Но, кажется, он так и не пришёл в себя окончательно. Все мыслительные процессы были какие-то заторможенные и вялотекущие. Хайтам никак не мог сосредоточиться полностью, если был чем-то занят — постоянно возвращался мысленно к той ночи. К повседневной рутине в Гандхарве он относился с равнодушием; быть может, потому, что умирал от скуки и не мог занять себя чем-то полезным. Или же…       Или же потому, что та ночь что-то в нём надломила, и он никак не мог оправиться своими силами. Даже ожоги, полученные в прошлой жизни — как же иронично считать первое покушение «прошлой жизнью», — заживали и с каждым днём доставляли всё меньше дискомфорта. Голова — или что это было? сердце? душа? — не желала лечиться так же последовательно и неумолимо.       Потому что стоило Хайтаму взять себя в руки и начать самостоятельно анализировать все имеющиеся зацепки, отринув эмоции, как что-то врывалось в эту рациональную картину пушечным ядром. Он снова оказывался в той самой секунде, когда его меч входил в тело податливо, как нож — в масло. Это воспоминание, окроплённое кровью, появлялось внезапно и всякий раз выбивало почву из-под ног. Аль-Хайтам злился сквозь мгновение ледяного ужаса, вонзавшегося в мозг иглами: он не властен над самим собой, а это единственное, что вообще подвластно человеку в мире.       Коллеи вернулась с глиняным чайником, питами на тарелке и бумагами, зажатыми под мышкой. Осторожно расставила всё на столе, пару раз, правда, ударив чайник; несмотря на то, что она излечилась от элеазара, её движения так и остались неловкими, будто тело до сих пор сковывали тёмные чешуйки. Перед тем, как разлить чай по чашкам, она передала ему свёрнутую в несколько раз бумагу.       — Кажется, это Вам. Я м-м… посмотрела, извините. Н-но я всё равно ничего не поняла.       Аль-Хайтам нетерпеливо развернул записку — вновь оборотная сторона крошечного лекарственного рецепта, мелкие-мелкие буквы, наползающие друг на друга. Хоть какая-то весточка спустя столько времени…       Друг,       Кенаф пустил корни на твоём подоконнике. Ему мешают сорняки; я не могу помочь, нет нужных инструментов. Пока справляется сам; не знаю, сколько продержится и не завянет ли…       Сусак не прорастает. Корни есть — скоро расколют горшок. Наверное, не хватает влаги, ищут её следы. Но стебель не показывает головы. Ждём.       Я забочусь о Сыти. Идёт на поправку. Очень милое растение. Хороший аппетит. Не нуждается в подкормке. Ждёт, когда ты вернёшься домой.       Напоследок: вот список удобрений, купи, пока ты в отъезде…       p.s.: …обязательно купи… платье. Жена… о какой-то серьге. Плачет… — это память. Как вернёшься… что захочет!!! Ты понял?       Что именно ему нужно сделать, Хайтам распознал с трудом — последние строки были почти нечитаемыми, так как наползали на предыдущие, аль-Хайтам едва разобрал отдельные слова. Он тяжело вздохнул: письмена Тигнари требовали усилий. Кроме постскриптума, он мало что понял. Придётся посидеть, чтобы разгадать содержание.       — Наставник оставил мне инструкцию по лечению ожогов, без каких-либо подписей. — Коллеи грустно вздохнула. Спохватилась, заметив взгляд аль-Хайтама: — Э… Я умею это делать, учитель аль-Хайтам. Просто удивилась, что он ничего больше не написал, кроме инструкции.       — Откуда взялись эти письма?       — Наставник передал их с матрой. Этот же матра вёз Вас той ночью. — Аль-Хайтам хлебнул чая, неопределённо промычал. Тигнари передал Коллеи инструкции, чтобы она делала ему перевязки, а самому Хайтаму — зашифрованное письмо. — Учитель… Я умею обрабатывать ожоги, правда. Простите, что не вспомнила сама, что Вам нужна помощь.       — Всё в порядке, они почти не болят. — Хайтам улыбнулся ей между делом. Он пробежался по тексту взглядом ещё раз. Вот же ж… Конечно, он сразу догадался, что это шифр, и Тигнари иносказательно пишет о положении вещей. Но детали… В них вся суть.       — Учитель аль-Хайтам, я буду приходить к Вам чаще. Простите, что редко навещала. Просто… у Вас было такое лицо той ночью, я подумала, что Вы хотите побыть один.       Хайтам отложил письмо, полностью переключая внимание на Коллеи. Она жадно вгрызалась в пышную питу с мясом и отводила взгляд. Аль-Хайтам раньше не задумывался, что вообще Коллеи думает об этой ситуации. Вряд ли Тигнари посвящал её в подробности.       — Почему ты так подумала?       — Я э-э… подслушала разговор матры и Ганеша. Это правая рука наставника, ему всегда поручают какие-нибудь особые задания. Ганешу, мне и ещё одной дозорной было приказано позаботиться о Вас, но никто не сказал, что именно произошло. Я вспомнила, что говорил мне наставник — о том, что Вас пытались убить, ну и… Подумала, что это повторилось. Я никому не сказала, что знаю больше, чем им было сказано… — Хайтам со значением кивнул, подбадривая девчонку. Значит, даже своей правой руке Тигнари не сказал ничего важного, зато Коллеи знала примерную картину — во многом догадалась сама. — А насчёт этого… Вы выглядели очень потерянным в ту ночь. Ни с кем не говорили, будто никого рядом нет. Я подумала, что Вам очень тяжело, а наставник говорил, что Вы привыкли справляться со всем сами. Я решила, что Вас нужно оставить одного.       — И что заставило тебя передумать? — Он улыбнулся уголками губ.       — Наставник напомнил мне этой инструкцией, что Вы всё ещё в беде, и в моих силах помочь Вам. Когда элеазар пропал, я поклялась себе, что буду помогать всем, кто нуждается в помощи. А ещё… Я очень хорошо знаю, что это такое: быть одному, когда тебе плохо. Иногда просто нельзя позволить человеку остаться в одиночестве, каким бы сильным он себя ни считал.       — Спасибо, — улыбнулся аль-Хайтам по-настоящему. Коллеи смущённо улыбнулась в ответ и чуть не пролила чай, пока ставила чашку на стол.       В её словах был смысл; аль-Хайтам обдумал их в несколько ином свете. Он думал о тех людях — о друзьях, — которые бросили всё, чтобы помочь ему. Это было странное осознание: кто-то готов был расплатиться за его жизнь ценой собственной, готов был встретиться со смертельной опасностью ради его спасения. Что-то в этой находке не укладывалось в его привычную схему взаимовыгодного практического обмена. Что-то… не измерялось мерилом полезности. Хайтам, болезненно воспринимавший свою душевную слабость последних дней, почувствовал себя ничтожным на фоне их силы духа.       Но во всех его терзаниях был огромный плюс (он всё ещё пытался мыслить привычными категориями, не совпадавшими с новым опытом): аль-Хайтам чувствовал, как чужая сила духа становится для него поддержкой. Только в сравнении он понял, в каком тяжёлом положении находится: после ранения Ситы он растерял целостность, которой обладал и на которую без сомнений опирался. Его мысли вечно были заняты тем, что уже произошло, — для человека, который обычно думал только о будущем, это было невыносимо. Как пара сапог, которые тебе малы, но других у тебя нет.       Но жизнь продолжалась, не считаясь с теми травмами, которые она нанесла аль-Хайтаму своими неотвратимыми шагами. У него были проблемы, требовавшие его вмешательства. Этот жуткий паралич, настигавший аль-Хайтама после судьбоносной ночи раз за разом, нужно было взять под контроль. Ещё столько всего предстоит сделать…       В первую очередь — узнать, что же ему написал Тигнари.

***

      Ближе к ночи аль-Хайтам разобрался с зашифрованным письмом. Пришлось немного поломать голову, но результат того стоил.       С самого начала он зацепился за малознакомые слова. Сусак — это растение, Хайтам об этом знал. Под рукой как раз оказался ботанический справочник, поэтому он быстро выяснил, что незнакомые «кенаф» и «сыть» — тоже растения. Как мило; Тигнари дал друзьям новые имена в честь травы.       Кенафом именовался, очевидно, Кавех. Под подоконником подразумевался дом аль-Хайтама. Значит, Кавех снова охраняет его жилище. Кенафу нельзя помочь, потому что нет нужных инструментов — значит, Тигнари не может помочь ему, потому что не имеет возможности. Неужели у Кавеха какие-то проблемы?.. Остальное было ясно: пока Кавех справляется сам, но Тигнари не знает, сколько тот ещё сможет протянуть. Нет, определённо у него что-то случилось…       Часть про сусак оказалась самой расплывчатой. Сайно «не прорастал» — наверное, речь шла о том, что от него нет вестей, и он занят расследованием. Хайтам долго думал над формулировкой про корни, которые «ищут следы». Тигнари, по всей видимости, почти прямо сказал, что Сайно пытается выйти на след и делает это с таким усердием, что непременно добьётся своего, хотя о нём ничего и не слышно.       Сита нежно именовалась сытью, и часть о ней была самой понятной. Сита поправляется и ждёт встречи с ним, с аль-Хайтамом… И что это за «очень милое растение»? Тигнари в своём репертуаре; умудрится подколоть его даже в зашифрованном письме. Сайно ещё учиться и учиться юмору на его фоне…       Постскриптум, несмотря на нечитаемость, говорил конкретно. По отдельным словам Хайтам понял: Тигнари призывает его купить Сите всё, «что захочет». Видимо, она потеряла памятную серьгу той ночью и расстраивается из-за порванного платья. Он готов был скупить целый магазин, но думать об этом придётся явно потом.       После расшифровки аль-Хайтам впервые за неделю заснул быстро и без навязчивых мыслей, вгонявших его в изматывающую бессонницу. Задачка для мозга, подкинутая другом, немного расшевелила сознание сонной мухи. Хайтам почувствовал, что сдвинулся с мёртвой точки.       Следующие пару дней он заполнял сводную таблицу со всеми имеющимися на данный момент переменными. Это было не совсем рационально — передать материалы Сайно не получится, а сам Хайтам, будучи оторванным от расследования, не сможет свести всё воедино. Зато он освежил в памяти всё, что знал, и больше не маялся бездельем. Эта кропотливая работа держала аль-Хайтама в душевном равновесии. Почему-то последнее время его эмоциональное состояние оказывалось важнее практического результата. Растерял хватку, обмяк…       Таблица была закончена поздней ночью — кажется, это был десятый день нахождения в Гандхарве. Аль-Хайтам старался не думать о том, как безжалостно бежит время: где-то там в поте лица трудится Сайно, где-то там у преступника есть соблазнительный шанс скрыться и унести с собой свою тайну, где-то там остаётся без Хайтама Сита. Время утекало сквозь пальцы, а он никак не мог принять активное участие в этой бешеной гонке.       Он медитировал над полученными данными — так иногда делал над чертежами Кавех, и аль-Хайтам решил повторить метод. Кавех, скорее всего, прислушивался к голосам в своей голове, которые нашёптывали ему всякие непотребства — например, пойти и напиться вместо того, чтобы последовательно выполнить проект, как нормальный человек и хороший специалист. После такой медитации сосед и правда уходил в таверну — а иногда заканчивал сложный проект за одну бессонную ночь, хотя мог грамотно распределить нагрузку на несколько дней. Аль-Хайтама такая хаотичность доводила до нервного тика; он искренне не понимал, почему Кавех носится со своим вдохновением, вместо того чтобы усердно обрабатывать одну задачу за другой.       Картинка не складывалась. Хайтам попробовал заложить несколько кругов по комнате, как делала это Сита, но и это не помогло. Всё получалось… глупо и нелогично. Убийца из Инадзумы — серьёзно? Бред, абсурд, бессмыслица, подкреплённая показаниями. Это невыносимо…       В процессе мозгового штурма аль-Хайтам отбросил данные, полученные за последнее время. Иногда помогает сделать шаг назад; изменение точки зрения, а следовательно и перспективы, ведёт к изменению финального результата. Он решил сосредоточиться на том, что они выяснили с Сайно ещё до поездки в Порт-Ормос. По памяти восстановил список подозреваемых, на кого они думали до всей этой суматохи. Где-то… где-то должен быть ответ…       Один вариант крутился на языке, но Хайтам всячески от него открещивался. Он никогда не полагался на интуицию — а если и полагался, то был уверен, что это тщательная работа подсознания, а не явление мистического. То, что пришло ему в голову, требовало доказательств, потому что предположение фактически ни на чём не строилось — оно повисло в воздухе, будто спустилось к нему с небес. Аль-Хайтам не стал принимать эту стихийную догадку на веру и предпочёл пока оставить её в стороне. Он зажёг ещё одну свечу и вновь погрузился в реальные факты, имевшиеся на руках.       Пока не уснул прямо за столом, уткнувшись носом в записи.       Сон был поразительно реальным. Аль-Хайтам вздохнул, зачарованный тем, что увидел: это был один из пиков Драконьего Хребта, раскинувшийся во всём своём заснеженном великолепии. Совсем низко висели серые тучи, которые сыпали крупными снежинками. В Сумеру никогда не было такого неба, и даже грозовые тучи выглядели по-другому. Здесь бушевала вьюга, и снег струился по сугробам, словно песок по барханам. Подножие гигантской горы выглядело как место, давно не тронутое человеком.       Хайтам усмехнулся: изо рта вырвалось облако пара. Он чувствовал, как тают на щеках снежинки, как ветер хлопает полами одежды, но при этом не ощущал глодающего кости холода.       За спиной он услышал радостный крик.       — Снег! Как давно я не видела снег! — Сита, проваливаясь босыми ногами по колени, прыжками пересекла гигантский сугроб и закружилась на месте, раскинув руки. Её песочное вечернее платье — целое, без уродливого кровавого пятна и дыры от меча — на фоне морозного безжизненного пейзажа делало Ситу похожей на иноземное создание. — А… Аль-Хайтам! О Архонты, этот сон всё лучше и лучше!       Губы против воли улыбнулись ей. Это чувство… было до невозможного знакомым. Хайтам огляделся: на голых ветвях изморённого холодами дерева притаилась Дендро бабочка. Её не могло тут быть; аль-Хайтам хорошо помнил, что кристальные бабочки тянутся к тому элементу, который наиболее сильно выражен в окружающей среде. На Хребте должны обитать Крио бабочки…       Что ж, Кусанали решила преподнести ему подарок. Судя по реакции Ситы, они находятся в одном и том же сне.       — Сита…       — Нет-нет, молчи! Никаких убийц, никаких улик, никакой чепухи! Это мой сон, я тут хозяйка! — Сита расхохоталась; все эти тревожные дни он не слышал её громкого смеха, не скованного страхом. — Силы небесные… Я так счастлива!       Аль-Хайтам накрыл свои губы ладонью, показывая, что не заикнётся о том, что изводило их там, в реальности. Он не мог оторвать от неё глаз; даже если бы под ними сейчас разверзлась Бездна, в которой правили смертоносные силы, Хайтам этого не заметил.       — Это мой первый сон после отключения Акаши… Представляешь? Больше полугода я ничего не видела, пока остальные смотрели одно сновидение за другим. Будто я всё ещё носила эту прокля́тую Акашу, питавшуюся моими грёзами. Мне хотелось… Если бы я увидела хоть что-то, это бы значило, что все ужасы остались позади. Но… Ах, зато сейчас… И Хребет, и ты, и… и это чудесное платье… — Сита говорила сбивчиво, захлёбываясь словами. Она казалась полной жизни, будто в реальности аль-Хайтам видел её поблекшую тень, иссушенную горем. Может, она стеснялась его, а сейчас думала, что он — плод её воображения? Или так на неё действовало исполнение мечты?       Он промолчал — у него всегда получалось слушать намного лучше, чем говорить. Сита приблизилась и встала напротив него. Аль-Хайтам проскользил глазами по её фигуре — нежная ткань и голая кожа, персиковая, тёплая на фоне вечных льдов.       — И Глаз Бога… О, Хайтам! Это так больно… Когда я умоляла Селестию о благословении, она оставила меня без надежды. Я хотела только одного: спасти папу. Видеть, как твой родной отец постепенно уходит, теряя себя, было невыносимо. Но… Но я не жалею, слышишь? Ни о чём не жалею! Папа был бы горд, если бы узнал, что я спасла человека, которого люблю так свято. Это совсем другая жизнь, прямо у меня на кончиках пальцев, как нить… И я тоже — совсем другая и при этом прежняя. Когда болел папа, я могла свернуть горы — так я была сильна. А когда он умер, я совсем ослабла. И теперь… Мне снова есть, кого защищать. Я снова могу свернуть горы, остановить звёзды, поменять направление ветров… Отвести смерть.       Аль-Хайтам поджал губы, пряча улыбку, которой почему-то смутился. Каждое произнесённое слово осело в его памяти и оказалось высечено в сознании, как древние законы древних царств — в камне. Он не знал, как выразить то, что испытывал в ответ — он не мог это даже сформулировать, — поэтому протянул руку, желая обнять. Но ладонь сама замерла в сантиметрах от её лица, будто наткнулась на преграду; видимо, физические прикосновения в волшебных снах Властительницы Кусанали были невозможны. Верно, это был какой-то из законов грёз, которые нельзя нарушать.       — Мне очень больно от того, что я ранил тебя, — сказал Хайтам со всей серьёзностью — он решался на откровение совсем ничего. — Я испугался.       — Господин исполняющий обязанности великого мудреца умеет говорить о себе? Я поражена.       — Сита, — дрогнул он в улыбке. Привычная ирония Ситы напомнила о том длинном пути, что они прошли: это был отголосок рутины, по которой Хайтам искренне скучал.       — Прости. Я ни в коем случае не издеваюсь. Мне просто… кажется, что это не сон…       — Я испугался твоей смерти. Пожалуйста, думай в первую очередь о том, как отвести собственную смерть. Хотя тут… просчитался я. Мне следовало…       — «Мне следовало»… Ты как будто составляешь очередной отчёт. Неужели так разговаривают…       — …с любимой девушкой? Нет, конечно нет. Я не… я не умею. Архонты, Сита, ты цепляешься к форме, но игнорируешь суть. Хорошие исследователи так не делают. — Аль-Хайтам закрыл глаза. Сон дарил ощущение, будто от них двоих остались только разговаривающие голоса — замолк ревущий злыми ветрами Драконий Хребет, и Хайтам ничего не видел.       — Я просто нервничаю… Это было так комфортно — бросаться в своего начальника остротами и любить его издалека. А теперь… Прости, я слушаю.       — Сита. Мне очень жаль, что всё так вышло. Когда я говорю «всё», я подразумеваю не только то, что чуть не убил тебя. Речь и про твоё участие в поимке преступника, и про мои подозрения… Я долгое время малодушничал и обманывал себя, закрывая глаза своей совести: это не я вынудил её впутаться в эту затею, а она сама решилась на авантюру. Быть нечестным с собой — это первый признак слабого духа.       — А какой второй?       — Невозможность признать свои чувства. Он логично проистекает из первого. Я вообще… в некоторой степени… силён в слабости.       — Никогда не поверю в эту глупость… Я хочу снять этот груз с твоей души: ты не виноват, ни в чём. Я и правда сама решилась на авантюру, потому что хотела этого. Ты не несёшь ответственности за чужие желания. Я не виню тебя в подозрениях; если бы меня пытались убить, я бы не доверяла и собственной тени. Я не виню тебя в той ночи… Я думала, в тебе достаточно рассудительности, чтобы принять стечение обстоятельств. Аль-Хайтам… А какой третий признак?       — Невозможность озвучить свои чувства, если ты их осознал. Сита… Я должен сказать…       — Сейчас. — Голос Нахиды ворвался в их диалог. Хайтам распахнул глаза — вместо Драконьего Хребта и Ситы в песочном платье он увидел свои записи и стол, на котором уснул.       Он не успел раздосадованно застонать — почувствовал, как его с силой треплют за плечо. Вскинул голову — ясную и лёгкую, будто он отлично выспался. Вот, почему их сон так резко прервали…       — Хайтам. Я нашёл его. Я нашёл, — припечатал Сайно, возвышаясь над ним. В полумраке его глаза горели бешеным пламенем. — Имя Фарид тебе о чём-нибудь говорит?