Вне зоны доступа

Власова сигарету кое-как поджигает пальцами дрожащими и к окну распахнутому подходит, чтобы сизый дым из легких выпустить медленно-медленно. Последние дня три-четыре она только так и выживает — на сигаретах крепких и кофе черном, без сахара, нервные клетки таким образом еще быстрее убивая. Думает, что так, наверное, все же лучше, чем по участкам туда-сюда таскаться чертовых две недели подряд. — Может, мне лучше уйти самой? — Галя к ней со спины подходит осторожно, руки на плечи опускает и ниже ведет, кожу пальцами едва-едва задевая. — И гемора меньше… — Глупости не говорите, товарищ полковник, — Рита к ней оборачивается все же и лицо уставшее своими глубокими карими сверлит секунд десять, прежде чем затяжку сделать очередную. — Кто ж тебя так просто отпустит? — Я его убила, Рит, — запястье чужое дергает резко и сигарету тлеющую из пальцев выхватывает, потому что за своей пачкой сил идти уже просто не остается. — И рано или поздно они это докажут. Тогда мне будет уже не отвертеться. Рыжая после этих слов выдыхает обреченно и чужое тело, будто в отчаянии к ней прижавшееся, в крепкие объятия загребает. Рогозина всегда говорит четко и определенно. Сейчас Рогозина определенно себя закапывает. То дело о московском враче-маньяке они все же с горем пополам закрыли, пусть изначально думали, что смысла его расследовать просто нет, но сделали это ценой тотчас рухнувшей репутации полковника, потому что убивать медиков, даже ради самообороны, — явно не в их компетенции. Маргарита понимает прекрасно, что шансов вернуть былое уважение у Гали мало ничтожно, но верит, что козырь у них в рукаве все-таки есть. — Галь, — женщина вдруг задумывается на секунду, словно что-то вспоминает, а потом спросить решается: — Какая бригада «скорой» его смерть констатировала? Рогозина от резкой смены тона теряется даже, потому на неожиданный вопрос ответить сразу не может, не помнит просто. Зато помнит, что фамилия у относительно молодого врача неотложки была какая-то запоминающаяся, будто она и раньше уже его где-то встречала. Маргариту вторую неделю посещает та же мысль. — Бригаду не помню, — признается честно и губу нижнюю прикусывает на нервной почве, но потом затягивается еще раз и вдруг вспоминает: — Но фамилия врача на «К» начинается, кажется. Здесь Ритку как током прошибает. — Кулыгин? — спрашивает, а сама думает, что, если бог действительно есть, то ей сейчас посчастливиться ошибиться, потому что наступать дважды на одни и те же грабли могут только последние идиоты. Или идиотки. — Точно, — чуда, впрочем, не случается. — Ты его знаешь? Власова знает. И Кулыгина знает, и годы свои молодые еще четко помнит, и дело то за шесть лет из головы все еще не вылетело, потому что таких «везунчиков», как Костя, надо поискать. А еще Власова помнит проклятую Арефьеву. В этой нереально красивой фамилии находит и свою нереальную удачу, и свой нереальный проеб. Пачку, временем безбожно помятую, из кармана джинсов вытягивает и новую сигарету зажигалкой чужой поджигает, потому что свою искать ни времени, ни желания уже нет. — Знаю, — шепчет едва-едва слышно, а затягивается, кстати, всего три раза. На четвертой затяжке с места срывается и, как ошпаренная, быстрым шагом несется к полупрозрачной стеклянной двери, но, в себя словно придя, на полковника все-таки оборачивается. — Дай мне прогул за свой счет, пожалуйста. Галина от такой несвойственной даже Рите наглости бровью ведет недоверчиво. Но, видимо, понимая, что спорить с ней смысла никакого нет, только коротко кивает. Вопросов лишних решает пока не задавать. — Спасибо, Галин Николаевна.

***

На пятьдесят восьмой, как всегда, холодно ужасно, тихо подозрительно и розами пахнет свежими («прям как на кладбище» — сказал бы Ушаков). Ольга сигарету в пепельницу хрустальную вдавливает большим пальцем и к маленькой белой чашке с горячим кофе все-таки тянется. Глоток делает осторожный, приятный привкус жирных сливок на языке чувствуя, и глаза прикрывает устало, адское желание на кучу неподписанных документов прилечь усилием воли в который раз подавляя. Она, если честно, уже даже не помнит, когда нормально спала последний раз. Недели две назад точно. После аварии, комы и последующего за ней срочного, но вполне ожидаемого развода с Павлом и сон, и адекватный рацион послали ее нахер. И если бог действительно есть, то про Олю он либо напрочь позабыл, либо вовсе не вспоминал. Сама Оля склонялась ко второму. — Ольга Кирилловна, — Лиза дверь кабинета начальницы приоткрывает бесшумно почти, боязливо заглядывая. — Вы не слишком заняты? — А так уж не видно? — язвит, не задумываясь даже, и на секретаршу смотрит зверем самым настоящим. — Занята, Лиз! Тут бумажек еще до самой моей смерти. Нервы у Арефьевой, кстати, тоже сдали. Причем «сдали» — именно в прошедшем времени, потому что малейшая ошибка любого из сотрудников моментально выводила заведующую из себя, а любой «неудачный» вопрос гарантировал неизбежный выговор. — Там женщина… — Елизавета, видимо, смерти не боится совсем, потому в кабинет все же заходит и, дверью за собой с грохотом противным хлопнув, напротив стола Арефьевой становится, страх во взгляде скрыть даже не пытаясь. — Представилась капитаном полиции. Требует Вас. Первая мысль, красным пламенем в воспаленном мозгу вспыхнувшая, естественно: «Кулыгин!». Ольга привыкла давно, что абсолютно все проблемы ее подстанции чаще всего начинаются именно с этого — казалось бы! — примерного мужчины. Но так уж вышло, что этот «примерный мужчина» угробил пациента, отсидел, а теперь, освободившись, продолжает создавать проблемы многоуважаемому начальству. Многоуважаемое начальство, что интересно, все его грешки исправно покрывает. И этот, как наивно надеялась сама Оля, покроет тоже. — Пусть зайдет, — кивает коротко, а после хлопка деревянной двери с места вскакивает и к зеркалу зачем-то подлетает, чтобы идеально ровное черное каре пальцами нервно взбить. Из зеркала на нее смотрит женщина безбожно уставшая, измотанная вечной бессонницей, но оттого не менее привлекательная. Три коротких стука, впрочем, в реальность быстро возвращают. Оля глаза раздраженно закатывает, но за стол все же усаживается и, руки в некоем защитном жесте заранее скрестив, нарочито спокойно бросает: — Войдите! И Маргарита, конечно же, заходит. За шесть лет она, кстати, заметно изменилась, однако не постарела почти: все те же рыжие, правда, на пару тонов осветленные волосы, на накрашенных губах улыбка надменная и глаза невероятные абсолютно — бездонные, прищуренные, цвета то ли шоколада темного, то ли коньяка какого-нибудь дорогущего. Коньяк, как и сама Власова, — самый элитный, самый недоступный. И Арефьевой, в этих невозможно родных глазах с порога потонувшей, всплывать, если честно, не хочется совсем. — Можешь отмирать, Оль, — капитан смеется заливисто и дверь за собой прикрывает, чтобы вглубь кабинета все-таки зайти. — Рада тебя видеть. Ольга ресницами хлопает несколько раз, будто еще не до конца в реальность поверив, но, чужой голос со знакомой хрипотцой услышав, со стула встает и, вопреки обычаям, женщину в крепкие объятия первой загребает, голову на плечо доверчиво опуская. От Риты пахнет хвоей лесной, корицей молотой и морозом февральским. Власова ее к себе прижимает и чувствует розы белые, табак ментоловый и лекарства какие-то приторные. — Капитан, значит, — брюнетка отстраняется неохотно и на женщину перед собой глядит пристально-пристально. — Тебе идет. — Я знаю, — улыбается гордо Маргарита и руку на чужое острое плечо кладет, сжимая машинально. — Тебе статус заведующей тоже очень к лицу. — Спасибо, — Оля даже смущается немного, но в себя приходит быстро и, ладонь со стройной талии мгновенно спустив, усмехается: — Но ты же не похвалить меня пришла, да? Рита тушуется. У Арефьевой черное каре на пару сантиметров длиннее, а чистый голубой взгляд на пару оттенков темнее и жестче. Зато у Арефьевой такие же манящие пухлые губы, мертвенно холодные пальцы и медово-тягучая речь. — Верно, — кивает и в карман машинально за помятой пачкой тянется, потому что курить хочется безбожно. — Я по делу, Оль. — Проходи, садись, — женщина на пару шагов отступает и достает из внутреннего ящика зажигалку вместе с собственными сигаретами. Пока Власова регулярно курит крепкие ментоловые, боевому званию под стать, Ольга предпочитает ограничиваться тонкими вишневыми. — Зажигалку возьми. — Это по поводу Кости, — капитан на стул напротив опускается, закуривая, затяжки делает быстрые-быстрые. — Так и знала, — заведующая прославленной пятьдесят восьмой цокает раздраженно и сигарету поджигает только с третьего раза, потому что после пережитой аварии появился еще и дикий тремор в руках. — Вот что он опять натворил, а? — Он? Он-то как раз ничего, — тянет загадочно рыжая. — Помнишь, ваши недавно смерть от пулевого констатировали? Арефьева щурится недоверчиво и затягивается глубоко-глубоко, потому что пациентов с пулевыми ранениями к ним в последнее время поступает удивительно много. И смерть констатировать тоже частенько приходится. — У врача того что ли? — бровь вскидывает удивленно, пепел в пепельницу стряхнув, потому что случай тот уже успела забыть. — Ну, допустим, помню. А что с ним? Маргарита дым выдыхает судорожно и тыльную сторону чужой ладони осторожно накрывает. В ледяных напротив в эту же секунду тень сомнения почти незаметно проскальзывает. Но тепло, от кончиков пальцев по всему телу быстро растекающееся, все страхи рассеивает тут же. — Рит? — зовет Оля тихо. — Олечка…