Вне зоны доступа

— Рит, ну это слишком, — Арефьева на передний багажник своего автомобиля спиной опирается и сигарету меж пальцев крутит как-то рассеянно. — Я документы подделывать никакого права не имею, даже при своей должности, понимаешь? Маргарита вдыхает-выдыхает судорожно, скрипящий под ногами снег отчего-то еще сильнее притаптывая, но понимает, разумеется. Понимает, что им обеим от протокола самовольно отклоняться нельзя; понимает, что руки от накатившего стресса холодеют молниеносно; понимает, что взгляда от напряженной Оли оторвать не может. И от последнего факта, кажется, сердце в ноги мгновенно падает. Именно от последнего. Блять. — Олечка, — шаг вперед делает один-единственный, в чужие заледеневшие глаза смотрит хмуро, пристально-пристально, умоляет ее почти. — Олечка, я все понимаю, но поделать ничего не могу. Ее могут отстранить, если мы ничего не сделаем, а этого никак нельзя допустить. — С каких пор тебя так… — Ольга подстегнуть ее собирается, но в последний момент будто что-то осознает и за зажигалкой в карман тянется, чтобы сигарету наконец поджечь. — Власова, ты что, на других женщин смотреть научилась? — В каком смысле? — Рита ее не понимает совсем, прищур голубых напротив ловит, думает лихорадочно, за что на стеб открытый в очередной раз нарвалась, но ничего не вспоминает, естественно. У Арефьевой длинное черное пальто ниже колена, классический светло-бежевый маникюр, высоченные сапоги на каблуке и совершенно не двусмысленная хитрющая ухмылка на припухлых губах. — Чего это Вы так смотрите, Ольга Кирилловна? — Догадайся, — Оля глаза закатывает показательно, затягивается медленно, голос специально еще более хриплым делает: — У тебя романы с начальством после меня в привычку вошли? Оля давит. И Рите, черт возьми, нравится это безумно. — Можно и так сказать, — Власова давлением на давление никогда не отвечает, выжидает смиренно, прислушивается. И готовится, разумеется, потому что за слишком долгим затишьем всегда атака следует внезапная. Власова за три года «романтики» правило трех «О» наизусть уже зазубрила: «Осторожно, остроумно, опасно». И Власовой, кажется, до определенного момента в жизни все очень нравилось. — Но я научилась свою привычку контролировать. — Серьезно? — Арефьева ей не верит уже, потому что опытом за три года научена, и говорит медленно, нарочито расслабленно, паузы долгие между словами выдерживая нарочно. — Тогда я не понимаю, что ты здесь вообще забыла. Арефьева, кстати, Маргариту знает, как облупленную, чувствует, как саму себя, и любит, наверное, точно так же. Арефьева, кстати, сейчас понимает прекрасно, что привычку свою Маргарита контролировать так и не научилась. У Маргариты куча непроработанных травм, внутренних демонов и вредных привычек. У травм, демонов и вредных привычек всегда одно и то же красивое лицо. Ольга ежедневно видит его в своем карманном зеркале. — Хорошо, — она языком цокает неопределенно, улыбку на губах прячет и курить начинает быстро-быстро, чтобы напряжение во всем теле как можно лучше скрыть. Рита ее за столько лет выучила всю досконально; знает, что, когда и почему от этой сумасшедшей женщины вообще можно ожидать. В большинстве случаев даже не промахивается. — Могу приехать завтра, если удобно. Ольга не спрашивает, Ольга не предупреждает — Ольга откровенно перед фактом ее ставит и ресницами накрашенными хлопает до того невинно, что Власова почти ей верит. Почти. — Зачем? — задается вопросом ужасно глупым, наблюдает завороженно, как женщина напротив короткую прядь своих черных волос по привычке отработанной цепляет и на палец указательный наматывает осторожно — заигрывает открыто уже. — У нас в контору только по пропускам. Давай ко мне лучше? — Нет, Риточка, — Арефьева над ней издевается явно, терпение бесконечное аккуратно по одной ниточке вытягивает, имя на языке, будто конфету сладкую, перекатывает. — Ты же меня проведешь, да? Риточке кажется, что в горле совсем пересыхает, что голос чужой сквозь сильный ветер чересчур ласковым становится, что все это — монохром ее воспоминаний четких, дурацких, в голове намертво с той самой их последней совместной ночи засевших. А потом кажется, будто она вдруг чувствует что-то еще, помимо уважения искреннего и признательности неподдельной, и это «что-то» пугает ее настолько, что спрятаться хочется, в снег с головой зарыться и ждать-ждать-ждать, когда отпустит наконец. Не отпускает. — Проведу… — на секунду осекается, губу нижнюю, помадой бордовой прокрашенную, прикусывает чуть нервно. Вспоминает, что у нее, вообще-то, личная жизнь только-только налаживаться начала, и она эту личную жизнь, кажется, снова вот-вот проебет. — Проведу, конечно. Зачем спрашивать, если знаешь? Оля на провокации честные не велась еще ни разу, понимала все заранее, но сейчас улыбку чужую на свои незаметно перетягивает и ведется. Потому что вестись впервые хочется. У Оли за несколько лет жизни с Пашей все инстинкты самосохранения притупились, потому что обороняться не нужно было уже, но теперь, кажется, вновь обострились. Обострились, на самом деле, как только излишне самоуверенная Власова в дверь ее кабинета три раза постучала. У Оли после отношений с Ритой броня железная, привычка спать с открытым окном и сарказм нездоровый абсолютно, который ее в любой ситуации спасти может запросто. Последнее, впрочем, компенсация неплохая. — Уточняю, — смеется заливисто и вперед подается неожиданно, чтобы своими обветренными губами к мокрой от талого снега щеке припасть едва-едва ощутимо. — Вдруг ты передумаешь. У Маргариты дар речи на пару секунд пропадает бесследно. Маргарита впервые абсолютно серьезно задумывается о том, что у нее, возможно, первая стадия тяжелой шизофрении, потому что то, что вытворяет с ней Арефьева, логике уже совершенно точно не поддается. Арефьева и логика — вообще вещи ни разу не совместимые, полярные. И Власова знает, что путь давным-давно еще выбрала неправильный, потому что теперь, словно мотылек на свет, непременно к исходной точке возвращается.

***

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Ванька на спинку компьютерного кресла откидывается обессиленно, на Оксану, с колбами что-то сосредоточенно вытворяющую, косясь недоверчиво. У него все варианты «спасения» ФЭС от увольнения Галины Николаевны в голове уже перемешались, и он просто наивно верил, что их пронесет. — Взломал все их компьютеры и перекрыл выход в сеть? — Нет, Тихонов, — Амелина к нему оборачивается и очки в очередной раз поправляет, на чуть размытом силуэте фокусируясь. — Я хочу, чтобы ты накопал на начальство этой подстанции и узнал, что они собираются делать с Рогозиной. Ваня кивает даже как-то осмысленно, виски трет устало и вспоминает, что, вообще-то, этой ночью спать даже не ложился. Его, как самого «везучего», опять нагрузили не самой легкой и благодарной работой, потому сидеть перед экраном пришлось до самого раннего утра, а потом ложиться уже не было никакого смысла. Галина Николаевна в офисе появилась куда раньше обычного — нервная и какая-то слишком придирчивая к мелочам, так что все сотрудники сидели теперь как на иголках. К Власовой, естественно, понятие «все» отнести было нельзя, но и она, на удивление, пришла не позже половины девятого и выглядела при этом откровенно паршиво. С Рогозиной они, кстати, обычно приезжали вместе и по разным углам расходились нехотя, но сегодня, видимо, что-то изменилось. — Ты не знаешь, что с Риткой? — он спросить решается все же, очередную поисковую вкладку на экране открывая. — Она какая-то… — Какая, Вань? — чужой слащавый голос из-за спины слышит и с кресла вскакивает, будто ошпаренный, на едко улыбающуюся женщину глядя испуганно. У Маргариты сегодня почти безупречная укладка, идеальный макияж и такая же идеальная маска доброжелательности на лице. У Маргариты, к слову, еще поехавшие к чертям нервы, полное отсутствие сна и несколько слоев тонального, чтобы нездоровый сероватый цвет кожи как можно естественнее скрыть. У Маргариты ворох навязчивых мыслей в голове, нервозность «выше среднего» и абсолютное отрицание происходящего. Маргарита сегодня всем язвит с нихуя и функционирует исключительно на жутко горьком кофеине. — Н-нервная какая-то, — у мальчонки язык ожидаемо заплетается, а глаза почему-то из угла в угол быстро-быстро бегают. — Что у вас с Рогозиной стряслось? — Батарейка села, — она губу нижнюю прикусывает не в своей манере абсолютно и рукой по волосам пепельно-рыжим осторожно проводит. — Не случилось ничего, расслабьтесь. У них с Рогозиной, на самом деле, все уже случилось. — Врать ты не умеешь, Власова, — Оксанка не спрашивает — Оксанка точно констатирует. И при этом не улыбается даже, а смотрит с каким-то сочувствием противоречивым. — Вы обе сегодня ненормальные какие-то. Что там, кстати, с врачом-то? Решили? Амелина всегда непринужденная удивительно, одетая «с иголочки» и наблюдательная до тошноты противной. И если раньше Риту это поражало, то теперь только дико раздражает, потому что присутствие в ее личной жизни незримых ушей — такая себе привилегия. В особенности, когда эта самая личная жизнь летит прахом. Летит, правда, только первая. Вторая сейчас улыбается победоносно и дверь ФЭСовского офиса распахивает наконец. — Это все, — Антонова в лабораторию почти незаметно проскальзывает, дверь бесшумно прикрывая, и на коллег смотрит как-то пугающе растерянно. — Нам конец. — Что? — Власова вправду плохо понимает, бровь вскидывает удивленно и ориентируется далеко не сразу. — Что ты имеешь… Доходит. И Ритка думает, что вот именно сейчас ее нереальная удача превратилась в нереальный проеб. — Приехала заведующая пятьдесят восьмой подстанции, — Валентина выглядит расстроенной и будто дезориентированной, взглядом буравит отчего-то именно несчастную Риту. — И настроена она, кажется, не очень дружелюбно. Маргарите невыносимых усилий стоит следующие полчаса из буфета не показываться. И она, если честно, понятия не имеет, почему — то ли потому, что ей хочется поскорее о результатах долгой беседы узнать, то ли потому, что Арефьева ей сегодня даже ни разу не написала, хотя обещания привыкла непременно выполнять. Дверь кабинета начальницы в коридоре скрипит громко, и Власова безмолвно небеса за это благословит, потому что полупустая чашка горького кофе на деревянный стол возвращается тут же, а женщина с высокого стула наконец поднимается, чтобы из кажущейся дико неуютной комнатки почти бегом выйти. Неуютной потому, что капитан от неизвестности уже практически задыхается. Оля красивая чертовски: знакомое темно-зеленое платье, шесть лет тому назад подаренное Ритой «просто потому что», сидит на ее худом теле так правильно и естественно, что Власова улыбается даже. Арефьева с годами не меняется, не стареет от слова «совсем», и в такие моменты кажется, будто они не расходились вовсе; будто вот именно сейчас все на свои места возвращается. Будто так и должно быть. Маргарита думает, что у нее сил подойти не найдется, но идет все равно. Еще Маргарита думает, что у нее просто-напросто очередная болезненно-реалистичная галлюцинация, но женщина на нее оборачивается все же. — Так и будешь стоять? — у Ольги макияж нюдовый, улыбка едва заметная и голос приятный-приятный. — Или поухаживаешь? — Какая же ты сука, Арефьева, — Власова ее слащавый тон точь-в-точь копирует, передразнивает открыто, но ближе подходит и потертое серое пальто на плечи аккуратно набрасывает. — О чем договорились-то? Рите, на самом деле, уже не интересно совсем, безразлично, но разговор начать хочется, и ничего лучше, увы, она не придумывает. — Не уволят твою Галю, не волнуйся, — она усмехается издевательски и в правый карман пальто рукой ныряет, чтобы пачку тонких вишневых сигарет демонстративно вытащить. — Покурим, товарищ капитан? И капитан не съязвить в ответ просто-напросто не может: — Конечно, моя хорошая.