Утро взводило курок

Он взбежал по лестнице, ведущей из подземного перехода на улицу, глядя под ноги и считая ступени. Последние пять лет, с окончания войны, эта нервная привычка не оставляла его — он без конца считал шаги, столбы, деревья, вскрики птиц, — все что подлежало счету. А когда поток цифр в голове становился совсем навязчивым, и он пытался остановить его, делалось только хуже и гаже, он не мог ни о чем думать, и в конце концов сдавался, и заканчивал арифметический ряд, с досадой и злостью кусая изнутри щеку. На верхней ступени он остановился и, рассеянно глядя вокруг из-под длинных белых ресниц, прикурил тонкую сигарету от спички, кое-как укрыв слабый огонек от мокрого снега. Зажав фильтр в уголке рта, он спрятал озябшие руки в карманы, и скорым шагом двинулся прочь. Один. Два. Три. Четыре… На пятом шаге он развернулся на каблуках, и пошел в обратную сторону, потому что мысль, которая уныло бежала по кругу, будто цирковая лошадка, наконец достигла сознания: там возле выхода из метро продавала книги с лотка девушка, которую он когда-то знал. Копна спутанных каштановых волос, длинный острый нос, кончик которого она прятала в огромный красный шарф, нелепая шапка, вся облепленная снегом и промокшая. И большие карие глаза, которые она подняла на него. — Грейнджер? Гермиона? — он едва ли успел понять, что и вправду узнает ее, но слова эти вырвались наружу будто сами. — Драко?.. — тихо сказала Гермиона, и книга, которую она держала, упала на стол. Снова не успев подумать, Драко перехватил ее руку в затертой перчатке без пальцев, и сжал ее, озябшую и обветренную. — Ты как здесь вообще? Все в порядке? Она пожала его руку в ответ, очень слабо, и Драко почувствовал, как дрожат ее пальцы. — Я в полном порядке, — ее улыбка пряталась за шарфом, — По понедельникам и средам, — работаю тут. По вторникам и четвергам, — в книжном магазине. По пятницам — раздаю обеды в столовой для бездомных. За эту работу мне не платят, но можно бесплатно поесть. И больше н-никакой, м-мать ее, м-магии. Он трижды постучал по прилавку костяшками пальцев, соображая, что делать дальше. Попрощаться и уйти, считая шаги? Остаться и поговорить? Он снова схватил ее за руку, все еще неуверенный в том, что стоит сказать. Она стояла не шевелясь, подняв на него свои по-детские круглые глаза на худом и обветренном взрослом лице, и ждала с доверчивым любопытством, что будет дальше. Солнце быстро клонилось к зубцам многоэтажек на горизонте, день ускользал. Драко глянул на часы: 5.30. ­— Когда ты заканчиваешь? — спросил он скороговоркой. — С-скоро, — пожала плечами она. — Я собирался поужинать где-нибудь поблизости. Если бы ты согласилась составить мне компанию… — Если бы ты не смотрел на меня с такой жалостью, — она слабо улыбнулась. — Возможно я бы согласилась. Ты же не думаешь что я голодаю? Он невольно посмотрел на ее заостренные скулы. И сосчитал припаркованные у обочины машины, прежде чем продолжить, смутившись и больше не глядя на нее: — Тебя кто-то ждет? Ты спешишь? — Никто, — прошептала она в шарф, принимаясь убирать книги с прилавка в коробку. Какое-то время они шли молча. Он, нахмурившись глядел прямо перед собой, она — рассматривала его. — Куда мы идем? Надеюсь, не в слишком приличное место. Иначе все подумают, что я просто моль, севшая на твое шикарное пальто. — Это будет бар, в который разрешено приходить со своей молью, — хмыкнул он. Она улыбнулась тоже. Они выбрали столик в самом темном углу. Там было почти тихо, жарко и душно. Он аккуратно свернул свое черное пальто и уложил на диване рядом с собой, она швырнула через стол насквозь промокшую шапку и перчатки, и до смешного долго разматывала шарф, чтобы отправить его следом. Он старался не глазеть на ее худые плечи, и не пытался возражать, когда вместо еды она заказала шот виски безо льда, а потом уже в спину официанту крикнула: «Я передумала! Не один, а три!» Они выпили за встречу, громко и зло схлестнувшись стаканами. Виски она пила, будто остывший чай. Он пил как лекарство. — Никакой магии? — спросил он чуть наклонившись к ней. — Не-а. Абсолютно нормальная жизнь очень заурядной девушки, — она отсалютовала ему бокалом. И они выпили еще раз — за «нормальность». Он не спрашивал, как она справляется, потому что знал по себе. С окончания войны прошли пять лет, три из которых он был под следствием, лишенный возможности пользоваться палочкой. 11 месяцев из этих трех лет — провел в Азкабане. Он рассказал ей об этом на одном дыхании, не запнувшись даже о слово «Азкабан», что вообще-то случалось с ним не часто. Он улыбался ей своей лучшей улыбкой, заученной на случай неудобных разговоров. Она тоже улыбалась, белозубо и фальшиво, — лишь бы не обидеть жалостью. Но под конец его рассказа не выдержала и зажала рот рукой, широко распахнув свои красивые глаза, пытаясь удержать в них слезы. Они выпили еще — за то чтобы прошлое оставалось в прошлом. — Что Уизли? — спросил Драко. Она вынула из кармана пачку, и выудив оттуда тонкую сигарету поднесла ее ко рту. Ее губы дрожали, и дрожала рука. Он перехватил ее запястье и быстро поджег сигарету щелчком пальцев. Она затянулась, прикрыв глаза, и, медленно выдохнув холодный ментоловый дым в потолок, заговорила. — Я правда очень старалась, — она проглотила подступившие к горлу слезы, — Я хотела любить его, я хотела быть с ним. Сначала казалось, что все получится. И я просыпалась утром с этой головокружительной, тошнотворной эйфорией, с колотящимся сердцем, с жаждой жить. И я знаю, что он чувствовал то же. Он говорил, что ощущает себя рыбой, которая сорвалась с лески, и с крючком застрявшим в горле ушла на глубину. Она перевела взгляд на Драко. Он сидел, поджав тонкие губы, держась за ворот рубашки, будто ощупывая жабры, в поисках застрявшего крючка. Он слабо кивнул, чтобы она продолжала. — И мы все ждали, как полные дураки, — она поморщилась от сигаретного дыма, разъедавшего глаза, — Что это чувство вот-вот уйдет, но становилось только хуже. Днем Рон все время говорил, что ему скучно, и без конца вспоминал, как мы прятались в лесу от егерей и от всего мира, как мы втроем жили в той палатке. А ночью, во сне, он стал кричать. К-каждую н-ночь. И мне тоже хотелось кричать! Но я не могла, ради него я должна была оставаться сильной. Я представляла себе, что я актриса, и еще до рассвета, лежа в кровати, я будто натягивала маску. Но через полгода маски кончились… — Маски кончились, — повторил Драко. Он смотрел на нее прямо и просто, изучая узкое загорелое лицо, обветренные губы, брызги веснушек на веках и носу. — Ты решишь, что я плохой собеседник, — сказал он. — Хорошие должны задавать много вопросов. Но это пустая трата времени. Я и без того все знаю. Он встал и помог ей выбраться из-за стола, подал шарф и смешную шапку, и замусоленные перчатки без пальцев. Он накинул свое безукоризненное черное пальто, и оставил на столе, прижав стаканом, крупную купюру. — Пойдем, — сказал он. — Здесь дышится тяжело. Спускаясь с крыльца, она споткнулась, и момент падения, — в мокрую стылую темноту, — показался ей прыжком в воду. Драко поймал ее, крепко обхватив рукой за талию. — Так и просится сказать, что ты не умеешь пить, Грейнджер. — сказал он, — Но ты умеешь. Стоило бы еще научиться закусывать. Она достала сигарету: — Самая лучшая закуска, — сказала она, зажимая ее в зубах. — Заполняет тебя полностью, а не только желудок. Они стояли в узком переулке, прислонившись спинами к мокрой кирпичной стене и курили. — После Азкабана я спрашивал о тебе, но никто ничего не знал, — тихо сказал он. — Одни говорили, что ты уехала из страны, другие, — что тронулась умом и тебя заперли в Святом Мунго, третьи, что ты скрытно продолжила работу на Орден. — Для чего ты меня искал? — она посмотрела ему прямо в глаза. Он медлил с ответом пару долгих мгновений. — Все, чего мне тогда хотелось — это положить голову кому-нибудь на колени и до изнеможения плакать. И я не знал никого добрее тебя. — Я стала еще добрее, — она коротко и невесело засмеялась. — Мне жаль твои брюки, иначе бы предложила уложить голову мне на колени прямо здесь. В один шаг он оказался перед ней и очень медленно опустился, не выбирая, прямо в раскисшую от снега с дождем грязь. — Драко, — прошептала она. Он так и стоял, дрожа, уткнувшись в ее колени, и голос его звучал глухо и невнятно. — Мне стоило добиваться твоей дружбы с первого момента, как я увидел тебя, — говорил он. — Мне стоило любить тебя, и к семнадцати мы были бы обручены, мы бы сбежали от войны вместе. — К семнадцати мы были бы обречены, — отозвалась она неверным эхом. Он медленно поднялся и смотрел на нее сверху вниз, с высоты своего роста. — Ты солгала, — сказал он попытавшись улыбнуться. — Добрее ты не стала. — А ты! — она уперлась указательным пальцем ему в грудь. — Ты! — Не заслуживаю доброты? — кривя рот спросил он. — Не искупил вины?! Она посмотрела на него с неподдельной злостью — ни слез, ни алкогольной пелены. Она сжала губы и сжала кулаки, и с силой, какой он не ожидал от нее, хрупкой и угловатой, схватила его за ворот пальто и дернула на себя. Он едва устоял на ногах, шагнув к ней и ссутулившись. И тогда она быстро, будто атакуя, обвила руками его шею, притягивая еще ближе, и прижалась губами к его губам. Он ответил ей мгновенно, нутро его рта было обжигающим, будто каждое слово, что он произносил, ковалось там как в горниле. Его язык был горячим и настойчивым, она хотела целовать его зло, но выходило отчаянно, и лихорадочно и головокружительно. Закрыв глаза, она еще крепче обняла его шею, и он приник к ней, обвив за талию, и оторвав от земли. Она хотела сказать, чтобы он отпустил ее, но слова были расплавлены и перекованы на тихий стон. Он понял ее все равно, и осторожно опустил на землю, разрывая поцелуй. — Вот теперь, — сказал он растягивая губы в медленной улыбке. — Я верю в твою добродетель, Грейнджер. Раньше, когда ты была зла на меня, била как борец на ринге, а теперь — целуешь. — Кто знает, — ответила она очень серьезно. — Возможно, у меня на губах был яд. — Магловская помада — та еще отрава. Но только ты ей не пользуешься. Ледяной дождь стал снегопадом, щедрым, но вероломным. Снег бил наотмашь по лицу и налипал на ресницах. Ночь из черной сделалась седой. Он взял ее за руку и повел за собой сквозь непогоду. Она шла закрыв глаза, слушая скрип под их подошвами. Выйдя к дороге, они поймали такси, и она назвала адрес. Сидя в салоне Гермиона смотрела только на лужу, натекшую с ее ботинок, но думала о его красивой руке с длинными бледными пальцами. Ей казалась, что она миллиметр за миллиметром, неявно, ползет к ее собственной. Когда таксист резко ударил по тормозам, пропуская выбежавшего на дорогу пьяного пешехода, и оба они чуть не попадали с сиденья, Драко придвинулся ближе, и накрыл ее ладонь своей. Она продолжила разглядывать лужу, он смотрел в окно, на то, как машина движется через снег, будто сквозь белый туннель. Когда такси остановилось у подъезда, он расплатился с водителем и открыл для Гермионы дверь. Они молча поднялись по узкой лестнице, Гермиона замешкалась возле двери, хлопая себя по карманам, и наконец найдя ключ, никак не могла попасть в замочную скважину. Тогда он открыл дверь сам. Внутри было темно. Темнота обволакивала густым запахом яблок и корицы. — Прости, — сказала она. — Я не могу включить свет. Не оплатила электричество. Но есть свечи, если хочешь. — Да, пожалуй, — он снял пальто и пытался рассмотреть, куда его можно повесить. — Прости, — повторила она, забирая пальто. — Могу я попросить тебя подождать в гостиной, пока я сделаю чай? Он кивнул и прошел в комнату. Свечи бледнели в темноте, так что их он обнаружил легко и тут же зажег щелчком пальцев. — Впечатляющий навык, — сказала она, появившись в дверях с двумя дымящимися чашками. — Как и приготовить чай без магии и в полной темноте. Они уселись на маленьком, слишком мягком диване. Оба старались держаться прямо и формально, хотя столетние диванные подушки, засасывали, будто зыбучие пески. Чай оказался обжигающим и невкусным, но Драко не подал вида. Гермиона сдалась первой, поставив свою чашку на пол, он сделал то же. Она легонько потянула его за плечи, предлагая улечься к ней на колени. — Вот так ты хотел? — Да. Но не думаю, что смогу сейчас заплакать. — И не нужно. Он постарался устроиться удобнее, лежа на спине и глядя ей в лицо, но диван был слишком мал, чтобы уместить его длинные ноги, так что он спустил их на пол. Гермиона подняла руку — медленно, так что у него было достаточно времени, чтобы подумать, что она собирается сделать, — и погладила его по голове, легонько пробежав подушечками пальцев по лбу, и затем также невесомо коснулась волос. Теперь она рассматривала его лицо без стеснения. Ресницы и брови у него были совсем белые, такие она видела только у маленьких детей, которые много играли на солнце. Она прочертила линию по спинке его прямого носа, обвела контур красиво очерченных губ. Он приоткрыл их, и она повторила движение, позволив себе коснуться теперь влажной слизистой. Он неотрывно смотрел на нее, и дышал глубоко и ровно. Она притронулась к его губам снова и на мгновение ощутила дрожащее горячее жало его языка. — Я даже отсюда слышу твое сердце, — тихо сказал он, и поднялся с ее колен. Он сидел теперь невыносимо близко. Наклонился, и не размыкая губ, прильнул к ее губам. Желать его оказалось упоительно, и не было причины спешить, не было смысла стесняться. Рубашка его все еще была застегнута на все пуговицы. Когда Гермиона стала ослаблять узел галстука, пальцы дрожали чуть сильнее обычного. Он заметил это, и вместе, в четыре руки они развязали эту удавку на его шее. — Теперь иди ко мне, — позвал он. Он стянул с нее дурацкий свитер и узкие джинсы. Она избавила его от рубашки и щелкнула застежкой ремня. — Какое облегчение, — сказала она, когда его брюки полетели на пол к остальной одежде. — Я думала ты мне тут все ими перепачкаешь. Он слушал, но толком не понял, что она сказала. Он толкнул ее на диван, сгреб, укрыл собой. Он целовал ее дрожащие веки, лоб, виски и, наконец, губы, чувствуя, как она улыбается. Он хотел сказать, что ему не до смеха, что он давно не спал ни с кем, и никогда — с ней. Но вместо этого постарался поцеловать ее так, чтобы она не забыла этого поцелуя, в котором были восторг близости и отчаяние одиночества, проблески злости и всполохи стыда. Она не помнила, как они избавились от белья, обнаружив себя нагой, усыпанной мурашками, пригвожденной к дивану. Она закрыла глаза, баюкая свое блаженное возбуждение, — будто она медленно заходит в горячий источник, и вода достает до щиколоток, потом икр… Когда обжигающая волна докатилась до лона, она обхватила талию Драко бедрами, привлекая его ближе и с мольбой заглянула в глаза. Он легко скользнул в нее, бархатную, влажную, и замер на пару долгих мгновений, закрыв глаза, уткнувшись в ее горячий висок, в кудри пахнущие сигаретным дымом и сырым снежным вечером. Он поцеловал ее в щеку, и за ухом, а она с шумным выдохом притянула его, обнимая за спину, и поцеловала в губы — крепко и просто. Он двигался неспешно, встречая ее бедра на полпути. Возле самого его уха она вышептывала его имя, тихо, будто смущаясь. Он замер, убирая с ее приоткрытых влажных губ прядку волос. Мысль прошла будто раскаленная стрела навылет: «Как возможно, что еще утром я был так одинок, а сейчас — с ней». Запрокинув голову, Гермиона посмотрела в окно. Луна, подглядывавшая за ними, чуть раскачиваясь, росла, поглощая все вокруг, пока не стала огромным звенящим и сияющим шаром. А затем, сладко вскрикнув, взорвалась. Осколки ее были серыми, как глаза Драко. — Можно я что-то спрошу у тебя? — спросил он, явно волнуясь. — Было ли мне хорошо? Впервые за вечер он засмеялся искренне и свободно. — Я хотел бы услышать, как ты скажешь, что нет. Она поднялась на локте и пытаясь спрятать улыбку, продекламировала: — Драко Малфой, я не получила не малейшего удовольствия от близости с тобой! Ты худший любовник в моей жизни! Улыбаясь, он поманил ее, укладывая к себе на грудь. Он поцеловал ее в лоб. — Я хотел узнать совсем другое, — он посерьезнел. — Ты думала обо мне? — В школе? — Хотя бы… — Постоянно, — ей показалась, что она говорит не о себе, а о какой-то другой девочке, — Я везде выискивала твою белобрысую макушку. Я рисовала тебя на полях учебников, и видела иногда во сне, перед самым пробуждением, как мы держимся за руки… Свет, переливавшийся через оконную раму в нутро комнаты сделался из черного серым. Гермиона посмотрела на часы: 5.30. Утро взводило курок, чтобы держа ствол у виска, заставить их разодрать кокон из жарких простыней, стонов и перешептываний. Вот почему новорожденные плачут так отчаянно, подумала она, они не хотят отказываться от блаженного и сладкого небытия. — Драко, — сказала она тихо и испуганно. — Скоро рассвет. Что мы станем делать? — Сегодня вторник, — он пожал плечами, насколько это было возможно в положении лежа. — Так что полагаю, ты заступишь на смену в книжном. К обеду я пришлю тебе неприлично большой букет цветов, а вечером встречу у дверей со стаканчиком горячего кофе. Мы будем жить нашу неизбежную жизнь, и любить друг друга. И к 27-ми мы будем обручены. Гермиона кивнула.