Искреннее признание звучит трижды

Кавех был странным вампиром — спроси любого, кто знает его хоть сколько-нибудь близко, и те обязательно сокрушённо покачают головами. Кавех был вампиром, осложняющим самому себе жизнь. Питаться людьми он не любил, хоть это и было нормально (конечно, если происходило по обоюдному согласию и не вредило кормящему). Пока это означало причинить боль и неудобство человеку и пока оставался хоть малейший шанс забыться и выпить больше дозволенного — пользоваться людьми он не собирался. А такой шанс, даже при кавеховом хорошем самоконтроле, оставался всегда. Тем более при прямом питании с кормящим могла развиться… особая эмоциональная связь, а ни привязываться, ни привязывать никого к себе Кавех не хотел. Питаться животными — тоже. Если Кавех не мог заставить себя навредить людям, способным дать ему отпор или в любой момент отказаться, то бедным ничего не понимающим животным и подавно. Хотя однажды он нашёл торговца, у которого можно было приобрести кровь отдельно — но она потом ещё два дня выходила тем же путём обратно. То ли испортилась из-за неправильного хранения, то ли сама по себе была не очень. Поэтому Кавех самостоятельно подписал себя на единственный доступный ему способ питания — донорскую кровь. Продавал её вампирам Бимарстан неохотно и только если не грозила нехватка для пациентов, но у него была знакомая-врач, ещё мамина поставщица, периодически прятавшая пару пакетов. И пусть такое питание было не особо регулярным и опиралось на множество независящих от Кавеха факторов, его всё устраивало. До тех пор, пока он не оказался на мели. Подвыпивший Кавех, на птичьих правах проживающий у Ламбада в подсобке таверны, дважды с ужасом обнаруживал себя зажимающим за углом партнёра на одну ночь и впивающимся острыми клыками в его ярёмную вену. Кровь — тёплая, свежая, ласкающая вкусовые рецепторы и разливающаяся сытым жаром по внутренностям — будоражила и возбуждала, как не могла пакетированная донорская, и Кавеху окончательно сносило крышу. Он не иссушал их до дна, архонты, конечно нет. Но брал до затуманенного сознания, до подкашивающихся ног. До заполняющего голову чувства вины и сожалений после и обещания никогда, даже в самом трудном положении, не пить людей. С переездом к аль-Хайтаму финансовая ситуация хоть как-то выровнялась, Кавеху могло не хватать денег на вино, художественные принадлежности и другие нужды, но на кровь он откладывал и не тратил фиксированную сумму с каждого заказа. Пока не уехал на несколько недель в Порт-Ормос. А потом его кинули с оплатой, и он с горя пропил все оставшиеся деньги на одуванчиковое вино. И обнаружил, что есть ему не на что, только когда голод, уже не заглушаемый выпивкой, дал о себе знать дикой сухостью во рту и неадекватной реакцией на любой человеческий запах. Даже один пакет крови стоил как банкет на нескольких персон в ресторане, и если буквально на всё остальное до оплаты ему хватало, то на еду нет. А покупать с рук у незнакомцев подешевле Кавех не решался — неизвестно чья была эта кровь и в каком состоянии, и ходили байки, что вампиров так периодически травят. И когда утром, столкнувшись на кухне с собирающимся на работу аль-Хайтамом, Кавех порезался о собственные непроизвольно выпущенные клыки, то понял, что очень крупно влип. Занять ему было не у кого (перед другими — неудобно, перед аль-Хайтамом — унизительно). Предоплату за проект он уже взял и потратил. Бежать искать нового заказчика — не вариант, ещё один он просто не вытянет и умрёт от истощения. Хотя какая разница, думал Кавех, развалившись звёздочкой на постели и не моргая глядя в потолок, он и так, и так умрёт. От истощения, голода или стыда, если попросит кого-нибудь его покормить. Какая бесславная смерть для выдающегося архитектора. Будь проклята Селестия, архонты, бездна или кто там ответственен за происхождение его расы. Ближе к вечеру, когда скрылось солнце и из освещения остались лишь тусклые масляные лампы, он выполз за рабочий стол; надо закончить чертёж, осталась такая малость — несколько деталей, согласовать завтра с заказчиком, и он наконец сможет поесть. Если тот, конечно, примет и не будет требовать правок и новых встреч. Но как же до этого дожить… Сухость во рту — морем красных песков, пустота в желудке — разверзшейся бездной; Кавех выпустил из ослабевших рук перо и уронил на стол голову. Хлопнула входная дверь, чуткий вампирский слух различил, как опустились на полку ключи, стукнулись о пол снимаемые сапоги; аль-Хайтам прошёлся по дому сначала до ванной, потом до спальни. Во рту собралась слюна, из-под закрытой двери тянуло сладостью, пищей. Мысли хочу есть и аль-Хайтам вернулся слились в одну, выжглись перед глазами преступным желанием; Кавех застонал, подтягивая к себе ноги. Он выдержит, продержится ещё немного, не сломается как бешеное животное, учуявшее добычу, он не такой, он — выше инстинктов и бездумной жажды. Всего-то и нужно, что не пересекаться с аль-Хайтамом, пока не поест. Которым вообще-то пропах каждый уголок дома, который одним своим видом заставлял вылезти клыки и собраться под языком слюну. Не пересекаться. Не думать. Не представлять его податливо открытую шею, крепкие руки на своей заднице, лицо, искажённое возбуждением и капелькой боли от прокушенной кожи, его член у Кавеха в… Он в ужасе подскочил — перевернулась чернильница, заливая стол, громыхнул отбрасываемый стул. Кавех смахнул все бумаги на пол, пока чернила не успели пропитать чертежи, и вместе с ними полетели линейки, карандаши, циркули — за ними на пол без сил опустился и он сам. В сожительстве с аль-Хайтамом была ещё одна катастрофичная проблема: Кавех в него по-глупому отчаянно влюблён. А потому сдерживаться и не думать о нём, когда жажда туманила рассудок, оказывалось вдвойне сложно. Архонты, он хоть не повредил чертежи? Переделывать их снова сил уже не хватит. — Ты там решил разнести весь дом? — послышалось недовольное из-за двери, и Кавех едва удержался от того, чтобы в позорном побеге нырнуть рыбкой в открытое окно. Промолчал, рассматривая учинённый хаос, и закусил губу. Он точно будет недоволен, заведёт свою нудную лекцию о неспособности Кавеха управиться даже с собственным рабочим столом, и это затянется надолго, а долго в его состоянии значит… — Кавех? …значит опасно, значит сходить с ума, улавливая тонкий запах тела, тянуться к человеческому теплу, примеряться к шее (хорошо, если закрытой высоким воротом безрукавки, плохо — если нет) и представлять, какой он на вкус. Дверь распахнулась — Кавех встрепенулся, вскинул загнанный взгляд снизу-вверх. — Тебя не учили стучать, прежде чем входить в чужую комнату? Аль-Хайтам — закрытая шея, скрещенные на груди руки, уже успел снять уличную накидку и перчатки — хмыкнул. — Это мой дом, вхожу куда хочу. Кавех только набрал в рот воздуха для возмущённого ответа, но аль-Хайтам, окинув взглядом масштаб трагедии, уже вышел за порог и вернулся с тряпкой в руках. Бросил её в Кавеха и по заторможенной реакции, по дрожащим пальцам и бегающему взгляду сделал самые очевидные, но неприятные выводы. — Когда ты последний раз ел? Кавех потупился, сминая в руках тряпку. Слишком личный вопрос, вообще-то. О таком не спрашивают соседи, отношения с которыми колеблются на тонкой грани между недовольством и смиренным принятием. — Утром? — сказал он, тщетная попытка уйти от ответа. — Я доел персики зайтун, кстати. Человеческая еда не могла утолить вампирский голод, но могла создать иллюзию полного живота, тем более Кавеху всегда нравился вкус фруктов, даже если насладиться в полной мере им не получалось — вкусовые рецепторы не были настроены на такую еду. Один день он держался на вине, другой — на фруктах. Сегодня не держался больше ни на чём. Аль-Хайтам не повёлся, опёрся плечом о дверной косяк, но не сделал ни одного шага внутрь комнаты — и на том спасибо. Даже отсюда от него неудержимо тянуло металлической сладостью крови. — Я перефразирую: когда ты последний раз питался? — Не помню. Давно, — он поднялся с пола, отвернулся, промакивая растёкшиеся по столу чернила — клыки прорезались. Позорно и унизительно. — У меня сейчас нет времени сходить в Бимарстан, но когда закончу с заказом — разберусь. Не беспокойся, тебя во сне не съем. Аль-Хайтам ещё несколько секунд молча топтался на пороге, невысказанные вопросы и предложения повисли в воздухе; и только Кавех подумал, что он наконец отстал (хоть сейчас без упрёков и тычков в его несостоятельность) — запах усилился, обволок сладостной негой, и на поникшее плечо опустилась рука. Кавех отскочил, ударился бедром об острый угол стола. Алые глаза — винная радужка, покрасневшие белки — стрельнули злобой; так сложно, что ли, не приближаться к нему? Не лезть самостоятельно в пасть льва? — Уйди, — клацнул он зубами. Уйди, если дорожишь этим хоть немного стабильным подобием отношений. Аль-Хайтам пропустил слабую угрозу мимо ушей, смотрел совершенно спокойно, хотя с такого близкого расстояния должен был уже ощущать опасность: — Тебе надо поесть. — А то без тебя не догадался, — закатил глаза Кавех. Волна жара и раздражения поднималась от пустого желудка. — Нет у меня денег на еду, ясно? Нет, а питаться живыми и причинять вред я не собираюсь. — Лучше заморишь себя голодом, чем кого-то укусишь? — Да. А теперь отвали, позлорадствуешь над моей беспомощностью потом. На этом аль-Хайтаму стоило сдаться. Даже он не был жесток настолько, чтобы проверять вампирскую выдержку на прочность и издеваться над тем, кто страдает. Но сдаваться аль-Хайтам не умел. Лазурные глаза скользнули по кавехову лицу, задержались на губах, за которыми во время разговора пробивались острые клыки, и с безапелляционной уверенностью он выдал самое глупое за жизнь предложение: — Ты можешь взять мою кровь. Кавех вскинулся, оскалился. — Смеёшься? — Тебе будет легче причинить вред мне, чем кому-то другому, — Аль-Хайтам пожал плечом; словно простая констатация факта: дендро архонт правит Сумеру, вампиры пьют кровь, ты с радостью сделаешь мне больно. Ах да. Они ведь живут в постоянной войне, иногда уходящей в хрупкое перемирие, не могут друг друга терпеть и доводят каждую ссору до скандала. Кавеху должно быть легче выпить того, кто сидит ему ножом под рёбрами, отомстить за все упрёки и убитые нервы. Но ему не легче. Он хочет — до сводящей челюсти, до чешущихся клыков, но не станет. — Ты не понимаешь, что предлагаешь, — Кавех снова отвернулся, делая вид, что полупустой стол волнует его больше аль-Хайтама. — Прекрасно понимаю. Лучше я предложу тебе сам, чем ты отощаешь от голода или набросишься на кого-то. — Я умею себя контролировать, — рыкнул он, — и ни на кого не наброшусь! Хотелось выплюнуть едкое "Лучше просто дай мне денег, раз так беспокоишься", но Кавех ни моры у него не возьмёт. Не унизится настолько, чтобы быть у него в долгу ещё и за это, и так обязан уже слишком многим и до конца жизни не сможет расплатиться. Аль-Хайтам долго смотрел на него своим тяжёлым взглядом, присматривался к впалым щекам, к потухшим глазам, растрёпанным волосам, в которых запутались ещё вчера вплетённые заколки; а потом словно сам себе кивнул. — Если ты брезгуешь кусать меня, — он поднял с пола упавший канцелярский нож, а со стола стакан из-под вчерашнего вина, — тогда пей так. И полоснул себя по левому запястью. — Да что ты творишь?! Совсем с ума сошёл? Кавех бросился схватить его за руку, пережать кровоточащую рану, но аль-Хайтам только оттолкнул его и подставился над стаканом. Порез не был особо серьёзным, кровь густо закапала вниз, почти сразу покрывая дно. Кавех сглотнул. Сладкий запах заполнил комнату и его разум, пробрался через нос до мозга и затуманил сознание. Рассеянным взглядом он следил, как стекает кровь по стенкам стакана, как преломляется тусклый свет ламп в багровых бликах, и не мог оторвать глаз. Сжал кулаки в надежде болью отрезвить себя и не броситься как одичавший пёс. С небольшой ранки её натекло не так много — на два глотка, достаточно для того, чтобы разжечь аппетит, но не утолить жажду. Аль-Хайтам впихнул стакан ему в руки. Кавех облизнулся, клыки оцарапали язык. В том, чтобы пить донорскую кровь, не было ничего интимного. Он не знал её владельцев, не пересёкся бы с ними на улице (а если бы и пересёкся — то не узнал, скорее всего), не питал на их счёт надежд и не желал сблизиться, он кормился так с самого рождения. Но аль-Хайтам — совсем другое дело. Кавех попробует его сейчас и не захочет останавливаться, и в забираемом в стирку белье, в ванной после душа будет слышать его запах и чувствовать фантомный вкус на языке. Будет хотеть большего. — Твоя кровь, — прохрипел он, всколыхнув густую бурую жидкость, как качают вино, заставляя раскрыться аромат, — привяжет меня к тебе. Аль-Хайтам поднял порезанную руку так, чтобы запястье оказалось выше уровня сердца, но кровь продолжила течь, одинокими каплями подбираясь до локтя. — Мы разве уже не связаны? Кавех стукнулся клыками о кромку стакана. И сорвался. Тёплая кровь обожгла нёбо, смешалась с вязкой слюной; Кавех перекатывал её на языке, зажмурив в удовольствии веки, и боялся сглотнуть. Люди ощутили бы её обычным привкусом солёной ржавчины, но для Кавеха это был деликатес: аль-Хайтам горчил, но не как горчат болезни или страх, а природной терпкостью, отдавал дорогим вином, полусладким — горечь вместе с фруктовой нежностью, и пьянил как огненная вода — сбивающим с ног ударом в голову. Кавех глубоко вдохнул через нос, не отрывая губ от стакана, и насилу сглотнул — кровь опалила пищевод, распустилась в пустом желудке комком неги; одним движением он опрокинул в себя остатки из стакана, но этого было катастрофически мало — только раззадорило, заставило осознать, какая бездонная внутри пустота от голода. Он пальцем собрал со стенок стакана потёки крови, облизал с оглушающе громким в вечерней тишине чмоком, уловил смешливый хмык. Алые глаза стрельнули гневно — зрачок заполнил почти всю радужку, животная жажда вместо человеческой рассудительности, даже в эмоциональных вспышках ярости он никогда не терял рассудок настолько. Пальцы здоровой руки аль-Хайтама заправили ему за ухо лезущую в рот пшеничную прядь. Лёгкая полуулыбка — непривычная эмоция, но пускающая мурашки по позвоночнику. — Ещё? — спросил низким шёпотом он, Кавех воодушевлённо кивнул; конечно ещё, этот несчастный глоток не сходил даже за аперитив. Или сходил — пить ему захотелось в десятки, сотни раз больше. Аль-Хайтам протянул руку — Кавех перехватил её за запястье, уткнулся в сгиб локтя, куда капля за каплей стекала кровь, втянул носом воздух… И как ошпаренный отскочил на шаг назад, отпихнув от себя руку. Что он творит?! Совсем от крови обезумел, собрался кусать? — Нет, — выдохнул он, — я так не могу. Ты не понимаешь, Хайтам… Близость к такой желанной пище убивала в нём последние крупицы трезвости. Прямая кормёжка — слишком лично, слишком интимно, слишком близко. — Понимаю, — в противовес ему аль-Хайтам был твёрд и уверен, не дрогнул ни единой мышцей лица, словно это такая привычная вещь, кормил вампиров уже не одну сотню раз. — Ты не знаешь, к чему это может привести… — Знаю. Думаешь, я бы предложил тебе свою кровь, не будучи осведомлённым о том, как процесс влияет на организмы обоих существ? Кавех встрепенулся. Ещё хуже! Он знал, но ему настолько всё равно, что можно отмахнуться от последствий, не считать их чем-то важным и серьёзным. Так уверен в себе, что это ничего не изменит — ни в нём сейчас, ни в их отношениях в будущем? — Ты не представляешь, — захрипел Кавех, — что это будет значить… для меня. — То же, что и для меня. Аль-Хайтам сделал шаг вперёд — Кавех отступил назад, упёрся бёдрами в край стола, бежать некуда, только сжиматься в страхе и беспокойстве. Ему показалось. Аль-Хайтам не мог вкладывать такой подтекст в свои слова, это слишком невероятно, слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Кавех, — сказанное с такой интимной нежностью, что сердце затрепетало ещё быстрее; порезанная ножом рука, источающая сладкий запах, легла ладонью ему на щеку, опалила прикосновением, — позволь покормить тебя. Взгляд — глаза в глаза, в твёрдую решимость и уверенность, в обещание помочь и сделать всё правильно. Кавех потёрся носом о запястье. Такой сладкий, такой вкусный, такой… желанный. Бездна с ним, раз так хочет, то пусть потом не бежит от последствий и не обвиняет его во всём. Кавех перехватил руку, скользнул шершавым языком по внутренней стороне предплечья, собирая засохшие дорожки крови, оставляя после себя розоватые разводы слюны; ткнулся в ранку. Он примерился, чтобы один из клыков оказался ровно над ней — не хотелось травмировать больше необходимого. Перехватил твёрдый взгляд аль-Хайтама, короткий кивок — самое убедительное заверение всё в порядке, ты можешь, я разрешаю; и впился в тонкую кожу запястья зубами. Рука едва заметно дёрнулась. Кавех слизал багровые капли языком, позволяя слюне смешаться с кровью и проникнуть в рану, и внутри всё передёрнулось в нетерпении. Вампирская слюна обладала массой особенностей: во-первых, помогала быстрее сворачиваться крови (вампиры всё-таки стремятся не убить жертв, а питаться как можно дольше от одного человека), а во-вторых, как змеи впрыскивали вместе с укусом свой яд, чтобы парализовать жертву, так и они со слюной вводили особый секрет, дурманящий жертву удовольствием. Нет ничего приятного в крови, обогащённой страхом и болью — испорченный вкус и противная горечь на языке, оседающая неприятным послевкусием на целые дни; но разливающееся по венам возбуждение, удовольствие на грани экстаза, отчаянно бегущая по расширенным капиллярам кровь — вкуснейший деликатес, напиток богов. Кровь аль-Хайтама для него и так лучшее, что Кавех пробовал за жизнь, но разведённая напополам с желанием… Кавех заскулил, втянул кожу, высасывая из крошечных круглых ранок всё что мог; с этого места много не получишь, кровь гуще, давление меньше, но вгрызаться в шею он боялся: больше не знал, сможет ли остановиться. Широкая ладонь зарылась ему в волосы, массажными движениями проходясь по голове, Кавех заурчал, припадая сильнее. Не оторваться. Не отступить, когда приз — такой желанный, долгожданный, оседает металлом на языке, раззадоривает рецепторы. Аль-Хайтам потянул укушенную руку на себя, и как бы Кавех ни пытался сопротивляться и удержать её — потянулся следом, как щенок, вцепившийся в штанину хозяина зубами. — Достаточно? — спросил аль-Хайтам, когда их лица оказались на одном уровне, и Кавех с причмокиванием нехотя оторвался от кожи. Ниточки вязкой, розоватой от крови слюны протянулись по его подбородку. Хотелось сказать да, хотелось отпустить, пока не зашло слишком далеко, пока ни один из них не поддался животному желанию, хотелось забыть обо всём произошедшем — этой крови Кавеху хватит продержаться ещё несколько дней, он спокойно завершит чертежи, получит за них деньги и купит два пакета лучшей бимарстанской. Но, возможно, животное желание, сдерживаемое уже слишком долго, всё-таки успело овладеть его сознанием. — Нет. Короткий выдох как отмашка к действию. Руки подхватили его под бёдра, подтянули на письменный стол; Кавех охнул, цепляясь пальцами в плечи. С удивительной лёгкостью аль-Хайтам втиснулся между его колен, прижал за талию к себе, и Кавех ощутил собственным телом: афродизиак слюны уже вовсю заработал, их обоюдное возбуждение притиралось друг к другу. Он поёрзал, сдержал постыдный стон. Близость к аль-Хайтаму будоражила не меньше, чем вкус его крови на языке, разливалась огнём в паху. Руки Кавеха обвились вокруг его шеи, вжимая всем телом, так близко, что учащённое (точно от возбуждения, не от страха — страха в аль-Хайтаме не было ни капли) биение сердца ощущалось собственной грудиной. Нос упёрся чуть пониже уха; здесь, от шеи, пряный аромат крови ощущался особенно ярко, заставлял слюну затопить рот. Чуть-чуть, зажмурился Кавех, он попробует совсем чуть-чуть, это не выльется ни во что интимное, не размоет границы — всего три глотка, и он отпустит. Аль-Хайтам для удобства отклонил вбок голову, когда ощутил царапнувшие по шее клыки; Кавех оттянул высокий ворот, пристроился к артерии — укусил. Язык зализывая прошёлся по ране — унять болевые ощущения, отвлечь на покалывающее возбуждение, собрать первые пряные капли. Когда Кавех наконец позволил себе присосаться к укусу — тёплая жидкая кровь заполнила рот, затопила мысли. Винный дурман, алкогольная терпкость, сладость персиков зайтун и отголоски металла — запах снова унесённых с собой ключей; Кавех покачал их на языке, наслаждаясь, и сглотнул. Раз. Вдох через нос, сводящий с ума рецепторы запах, пальцы аль-Хайтама поднялись от поясницы выше, скользнули в вырез рубашки на спине — Кавех замычал, прикусывая кожу. Не до новой раны, но чтобы сдержать стон. Одно касание, невесомо пробежавшие по обнажённой коже пальцы — а он уже готов распасться на мелкие частицы, раствориться в ощущениях. Втянутые щёки, капля крови с уголка губ вниз по подбородку. Два. Кавех отстранился, всего на мгновение отпустил, чтобы поправить жёсткий воротник — он тёрся по челюсти и мешал удобно подлезть. Но не успел припасть обратно, как аль-Хайтам обогнул ладонью лопатки, впился с силой в волосы на затылке, заставляя откинуть голову. Кавех протестующе замычал. Ещё раз! Один последний глоток — и он сам отпустит, всего лишь раз! Глаза заслезились то ли от обиды, то ли от боли — тянул аль-Хайтам ощутимо-неприятно, пришлось разорвать объятия, отстраниться. Руки аль-Хайтама отпустили, но прежде, чем Кавех успел возмутиться — он выпрямился, потянул за края безрукавки и сбросил её куда-то к рассыпанным по полу бумагам. — Так тебе будет удобнее, — хитро блеснули лазурные глаза, рука медленно (намеренно! Кавех уверен, что это было сделано намеренно!) поднялась по упругой груди вверх, зацепила камень под ключицами и смазала проступающую на шее кровь. Архонты, он красовался. Но Кавех и в здравом уме не смог бы перед ним устоять, а сейчас? Без шансов. Если вампирская слюна была для аль-Хайтама афродизиаком, то для Кавеха аль-Хайтам сам — афродизиак, сводящий с ума наркотик по венам, пьяный дурман. Он сам провёл пальцами тем же путём: чётко очерченный пресс, мягкая грудь (вот бы укусить, вылизать её всю до возбуждённо набухших сосков), вживлённый в кожу камень, медленно истекающая тонкими струйками крови шея. Кавех мазнул по ней рукой, повёл обратно — красные разводы по коже, как мазки безумного художника по чистому холсту, взмах кисти — и ключицы багровым заревом заката, мазок — по груди лентами алые реки. Такой прекрасный сам по себе, но тонущий в крови — особенно. Грудь под пальцами содрогнулась от смешка. — Маленьких вампиров в детстве не учат не играть с едой? Кавех оскалился — угрожающе блеснули острые клыки, красные от крови. На аль-Хайтама не подействовало, на него в принципе не действовало ничего: не пугало соседство с опасным (в теории) хищником, не оказывало давление вышестоящих мудрецов, не трогало благоговение перед архонтами. Его лицо — каменная маска, выточенная лучшим скульптором, идеальная, застывшая в одной эмоции, только сейчас разбавлялась ухмылкой, колкостью ярких глаз, горящими кончиками ушей. Кавех обхватил его ногами покрепче, притёрся болезненно стоящим членом о пах; эмоции на его лице, откровенное желание — слаще любой крови. Язык мазнул по ключице, собирая размазанную кровь — ни одной капли нельзя пропасть даром; и протяжный хриплый выдох обласкал слух. Чувствительный — здесь, в груди, в районе блестящего в отблеске ламп кристалла. Как он отреагирует, если царапнуть клыками по соскам, втянуть в рот, сминая мягкую грудь? Как сладостно зазвучит его голос? Кавех добрался до шеи, остался один глоток. Последний. Кровь выходила хуже — организм старался как можно быстрее справиться с раной; Кавех присосался особенно остервенело, завтра две аккуратные дырки от клыков будут тонуть в темнеющей синеве засоса. Рот наполнился сладко-солёным вином — Кавех сглотнул. Три. Отпустил кожу, но не отстранился, чужие горячие ладони вновь скользнули под рубашку, и прятать стон больше было не в чем, он сорвался с губ, опаляя кожу аль-Хайтама дыханием. — Хайтам, — бросил он умоляюще. — Мне хватит, ты можешь… ах, отпустить. Пальцы восхитительно-правильно легли на поясничные ямочки, скользнули за пояс брюк, приспуская их вниз, и страх напополам с неуёмным желанием забился в горле. — Ты точно этого хочешь? — выдохнул аль-Хайтам жаром ему в волосы, и Кавех не нашёлся с ответом. Чтобы он отпустил? Нет, никогда. Пусть касается его так до утра, до конца недели, до скончания времён, пусть не отпускает даже когда схлынет пьяное возбуждение. Пусть будет рядом — всегда. Кавех поднял голову, столкнулся взглядом с яркими глазами — на их дне тысячами солнц взрывалось желание и обожание. Перед этими глазами он не мог устоять. Аль-Хайтам качнулся вперёд, мазнул языком по приоткрытым кроваво-алым губам, и это был конец. Кавех вновь обхватил его за шею, прижался теснее, пуская в свой рот — металл крови на двоих, опьянение вина, острые клыки, режущие язык и губы при неосторожном прикосновении. Аль-Хайтам огладил их почти любовно, толкнулся дальше, собирая собственный вкус с его языка. Руки потянули вверх рубашку, пересчитали проступающие рёбра, пришлось оторваться, чтобы стянуть её и сбросить к аль-хайтамовой безрукавке, и Кавех, пользуясь заминкой, забарабанил по столу ладонью. — Смазка, — выдохнул он, облизывая губы — чужая слюна и кровь, дурман для его мыслей, — нижний ящик. На ужасающе долгие несколько мгновений его отпустили, опалили холодом и пренебрежением, аль-Хайтам склонился над ящиками, но когда обернулся — его взгляд стрельнул лукавством и опасностью. Кавех не успел даже испуганно сглотнуть, как его за ноги стянули вниз и разложили животом в стол; что-то из оставшейся на нём канцелярии остро впилось под рёбра, кажется, циркуль. — Нет, — забился он, — не так, Хайтам. Хотелось видеть, чувствовать — иссушать, пока аль-Хайтам пожирает его, глаза в глаза, кожа к коже, а не откляченным задом над столом. Аль-Хайтам шикнул, стягивая узкие брюки вместе с бельём. — Недолго. Потерпи. Клацнула крышкой баночка смазки, опалило непривычным холодом между ягодиц; сначала на пробу один, а затем сразу два пальца, хлюпающие от обильной смазки, легко скользнули внутрь — Кавех спрятал стон в предплечье — огладили мягкие стенки, нежно, плавно, не причиняя лишней боли. Задвигались внутри, выбивая из Кавеха воздух, так глубоко, как только могли достать, до самых костяшек, расходясь в растяжке. И когда толкаться стало свободнее, плавнее, когда добавился ещё и третий — надавили в сторону живота, и он вскрикнул, скользнув членом вперёд по гладкой поверхности стола. Кавеху никогда не бывало жарко, его тело — обитый фарфором лёд, но сейчас от приятной сытости, от возбуждения, от заполненности он пылал. Второй рукой аль-Хайтам упирался ему между лопаток, прибивая к столу, не давал двинуться, и от чувства контроля, полного подчинения человеку, Кавеха скручивало спазмом удовольствия. Пальцы с хлюпом выскочили, оставив после себя тянущую пустоту, аль-Хайтам притёрся пахом к обнажённому влажному заду, раздражая жёсткой тканью брюк. В нетерпении от ощущения возбуждённого члена Кавех толкнулся бёдрами назад, заскулил себе в руку. Если так и продолжит, он кончит от одного трения о стол, от призрачного отзвука стимуляции сзади. — Пожалуйста, Хайтам. — Пожалуйста что? — шёпот склонившегося над ним аль-Хайтама опалил ухо, пустил дрожь по позвоночнику. — Тебе стоит научиться открыто выражать свои желания, Кавех. Издевается. Как обычно провоцирует, заставляет играть по своим правилам и выводит на эмоции. Его руки втиснулись между обнажённым телом и столом, потянули на себя, прижимая спиной к крепкой груди, Кавех откинул голову ему на плечо, тычась носом в сладостно источающую запах рану на шее. — Пожалуйста, — захрипел он, мазнув языком, — трахни меня. Три шага до кровати, на ходу сдёргиваемые штаны, жалобно скрипнувший под их весом матрас, аль-Хайтам придержал Кавеха за талию, помогая устроиться на своих бёдрах. Вот так, мысленно выдохнул он, вот так отлично, аль-Хайтам — под его руками, в доступной близости от клыков, утонув в подушках смотрит на него затуманенным вожделенным взглядом как на самое драгоценное сокровище, как будто жертва тут вовсе не он. Одной рукой до синяков впиваясь в бок, второй он провёл по молочно-белой, нетронутой солнцем груди, тонкой шее, поднялся по влажному от слюны и крови подбородку, толкнулся в рот — пальцы проехались по скользкому языку, огладили дёсны, игриво обвели выпирающие клыки. У него явно нездоровая тяга ходить по краю, по лезвию опасности. Кавех прикусил — легко проткнул подушечку среднего пальца и развязно присосался к ранке, выдавливая всё, что мог из такой крошечной царапины — пошлый хлюп, тяжёлый стон. Его? Аль-Хайтама? За киселём вместо мыслей не разберёшь. Аль-Хайтам выдернул пальцы — разочарованный скулёж вдогонку — чтобы скользнуть ими плотным кольцом с оттяжкой по члену; Кавех охнул, бессознательно толкнулся в руку — вверх-вниз по зажатому между его пахом и животом аль-Хайтама члену. Последняя капля, последний сорванный тормоз в затуманенном сознании. Он приподнялся. Притёрся разработанным влажным входом к не менее влажному от естественной смазки члену, направил в себя и опустился — упал, одним толчком по самые яйца; влажный шлепок бёдер, эхом гортанные стоны. Тяжело — смазки мало, но возвращаться за ней ни сил, ни желания. Чуть-чуть приноровиться — Кавех вскинул бёдра, медленным плавным движением насаживаясь обратно — и будет идеально. Потому что аль-Хайтам заполнял его так восхитительно хорошо, правильно, как не хватало ему очень давно, возможно даже с академии. Кавех охнул, зажмуриваясь до белых всполохов под веками. Он и правда… любил аль-Хайтама с академии? Хотел его. Жаждал. Чтобы сейчас разваливаться на части в его руках, пылать под прикосновениями, сходить с ума даже не от крови — от него самого. А всего-то и нужно было — укусить его раньше, сорвать холодную стойкость примешанным в кровь возбуждением. Кавех упёрся ладонями в крепкие ляжки, двинул тазом вперёд, чуть в бок, пытаясь поймать идеальный угол. Вверх-вниз — собственный член вязкой влагой по животу предэякулятом, Кавех перехватил его у основания, вздёргивая рукой в такт толчкам. Вверх-вниз — аль-Хайтам придерживал его за таз, помогая не сбиваться с ровного ритма, откинул на подушки голову; хриплые вздохи удовольствия, не сходящий с Кавеха пожирающий взгляд — словно пытался выжечь под веками скачущим на его члене. Вверх… — ужалило изнутри наслаждением, Кавех застонал особенно громко и сжался так, что обхватывающие его руки чуть не сломали тазовые кости. — Знал бы ты, — выдохнул аль-Хайтам сквозь стиснутые зубы, с прищуром лазурных глаз, — как прекрасно сейчас выглядишь. И как идеально меня принимаешь. — Заткнись, — зашипел Кавех в ответ, роняя бёдра быстрее, резче. Он был уже так близок, в шаге от оргазма, и не собирался слушать пытающиеся его смутить речи. Ещё всего несколько протяжных толчков прямо по простате, пара движений рукой — и он взорвался. Так ярко, что не смог даже застонать, беспомощно хватал ртом воздух, впиваясь ногтями в аль-хайтамову ляжку до кровоточащих полумесяцев порезов. Потёки спермы запачкали живот, каплями до самой груди, бурно, обильно, словно сдерживался последние несколько лет. Колени разъехались по простыням, Кавех обессиленно завалился на аль-Хайтама, передёрнувшись от движения прямо по оголённым нервам внутри. Аль-Хайтам не двигался, сам ещё не кончивший, но позволивший уняться первым отзвукам оргазма и не добивать гиперстимуляцией чувствительное тело; водил рукой по взмокшей спине, по острым позвонкам, вверх до затылка, вниз до поясницы — успокаивающе, так нежно, что Кавеху хотелось скулить. Он уткнулся носом в сгиб плеча, бессознательно мазнув языком по закрывающейся сгустком ране укуса. Что-то внутри сжалось болью. Оргазм — потрясающий (на сколько его вообще хватило? три минуты? позорище), аль-Хайтам наконец его — и в вампирском смысле, и в человеческом, но было ли хоть что-то из этого искренним? — Скажи, — захрипел он в плечо на грани слышимости, не поднимая взгляд, — что это не из-за слюны. Что сам хотел. Пальцы аль-Хайтама перекинули растрепавшиеся пшеничные волосы на другой бок, чтобы не щекотали щёку, нос потёрся о висок. Менторский тон, как непутёвому студенту: — Ты всерьёз предполагаешь, что какие-то вампирские феромоны заставили бы меня заняться с тобой сексом, если бы я не хотел? — Скажи! — Кавех вгрызся в плечо даже не для крови, а чтобы оборвать речь болью, чтобы заставить хоть раз выразить свои чувства напрямую. Он не хотел делать выводы и прокладывать логические цепочки, он хотел услышать. — Прямо! Аль-Хайтам вздохнул, схватил его за челюсть, разворачивая на себя — не скрыться, не спрятать покрасневший взгляд. Только смотреть в пылающие лазурные глаза, на искусанные припухшие губы. — Я, — клевок короткого поцелуя в нос, — хочу тебя, — нежное касание к скуле, подрагивающим ресницам, — потому что люблю. Кавех шмыгнул носом, упрямо попытался вырваться, но пальцы на челюсти не дали, и аль-Хайтам почти всё лицо обслюнявил в быстрых поцелуях. Кавех отфыркивался, уворачивался, но ком удовольствия и тепла перекочевал от желудка к груди, обвил шипастыми стеблями сердце и сдавил, сдавил так крепко, что больно сделать вдох, что Кавех ломался от чувств. Любит. Правда любит? Он сам ткнулся в губы аль-Хайтама поцелуем, легко оттянул и прикусил нижнюю клыками — клыки ему, судя по всему, очень нравились. И под мокрыми поцелуями, под руками, оглаживающими ему спину и бока, перебирающими волосы на затылке, под жаром, всё ещё опаляющим изнутри и натягивающим чувствительные стенки Кавех загорелся вновь. Потёрся встающим членом о живот — липко и влажно от обилия смазки и подсыхающей спермы, задушено простонал в рот. Руки аль-Хайтама вновь переместились на задницу, чуть приподняли, он согнул в коленях ноги, упираясь ступнями в кровать, и толкнулся бёдрами — хлёстко, резко, влажным хлюпом. Кавех сжал его плечи, уткнулся носом в висок, перехватив стекающую по нему каплю пота. Слишком много ощущений, слишком остро удовольствие по обнажённым нервам, он плавится, не в состоянии всё пока осознать и обработать, только и может что шептать аль-Хайтаму на ухо, звать, умолять — сам не зная о чём. Обо всём. Не отпускать. Не отстраняться. Затрахать до закатанных глаз и саднящих ног. — Не ответишь? — выдохнул аль-Хайтам на ухо, потрясающе правильно толкнулся в сжимающие его мышцы, проехался по простате. Кавех захныкал, не поднимая глаз, облизнул пересохшие губы. — А был какой-то вопрос? Упрямый. Смущённый. И слишком разморенный. — Не пытайся, — аль-Хайтам сорвал дыхание, зашипел, — притворяться глупым. Но отвечать Кавех всё равно не стал, только вжал лицо в сгиб плеча, наслаждаясь запахом — его сводило с ума и вело до плывущего сознания. Ощущение кожа к коже, нерв к нерву, так идеально вбивающийся член, таким жаром и любовью срывающиеся выдохи на ухо. Их обоих не хватит надолго, им обоим друг с другом умопомрачительно хорошо. Так хорошо, что весь мир плывёт и сжимается до фигуры в объятиях, до заложенных ватой ушей, только и остаются скользящие мокрые тела, жаром по коже прикосновения. Руки перехватили Кавеха под мышки, подтянули вверх — шлёпнулись о зад ляжки особенно звонко, ускорились. Хаотичные быстрые толчки, за шаг до срыва, за мгновение до взрыва. — Хайтам, — Кавех заскулил, расцарапывая от переполняющих чувств плечи, его подкидывало с каждым толчком, его сводило с ума от того, как потрясающе ощущается внутри горящий член. — Я правда… Аль-Хайтам ткнулся ему в волосы, опаляя разгорячённым дыханием. — Я правда… тоже… — голос сбивался, переплетался с быстрыми шлепками, как скользил внутри член — на вдох и выдох. — Так сильно… тебя люблю. Он не удержался, не смог — вгрызся в так удобно подставленную манящую шею, втянул кожу; тёплая кровь металлической сладостью обволокла язык, всколыхнула рецепторы. Аль-Хайтам рвано вздохнул, цепляясь за него ещё крепче, и член втиснулся сквозь тугие стенки глубже, до выбиваемых искр. В его вкусе не простое порождённое вампирскими силами расслабление — чистый экстаз, жидкое концентрированное удовольствие по венам вместо крови, Кавех никогда не пил кого-то настолько восхитительного. Он сделал ещё несколько глотков — и мир перед глазами поплыл. Вместе с теплом сладкой крови на языке, вместе с хваткой рук, готовых раздавить в объятиях его грудную клетку, вместе с раскалённым пульсирующим жаром изнутри, Кавех кончил — громким срывающимся стоном на аль-хайтамовом имени и обжёгшей живот спермой. И, блядские архонты, от того, как содрогнулся под ним с хрипом аль-Хайтам, Кавех понял: кончили они одновременно. Восторг. Чистый и всеобъемлющий. Отдышаться никак не получалось — комната раскалилась, пропахла сладостью крови, что каждый вдох для Кавеха огнём по лёгким. Он обмяк в объятиях, лениво слизывал стекающую по шее кровь (не по самой ране, а чуть пониже, на ещё один раунд он был не готов) и чуть ли не урчал от блаженного спокойствия и приятной сытости. — Знал бы ты, — сказал Кавех, отзеркаливая недавнюю фразу аль-Хайтама, — какой прекрасный на вкус. Грудь под ним дёрнулась в смешке. — Поверю на слово. Кавех чуть приподнялся, опираясь рукой в кровать, заглядывая в лазурные глаза, аль-Хайтам перевёл немного рассеянный взгляд с потолка на него. — Ты правда… меня любишь? — спросил он осторожно. Да, аль-Хайтам словами (и уж тем более признаниями в любви) не разбрасывался, но тогда ему кружило голову возбуждение, и в таком состоянии можно было сказать что угодно. — Сколько раз мне нужно повторить, чтобы ты поверил? — уставший тон, холодный прищур глаз. Кавех оскалился — что с уже спрятавшимися от сытости клыками выглядело далеко не так угрожающе, как он хотел — и слабо боднул его головой в челюсть. — Как искреннюю благодарность — трижды. В день. Аль-Хайтам хмыкнул, невесомо скользнул губами по его лбу, переносице, остановился на губах нежным невинным поцелуем. — Да, — сказал он, — я правда тебя люблю. Кавех расслабленно выдохнул. Это только второй, но сойдёт. Потом, когда первые эмоции улягутся, он расспросит, как давно и почему молчал, почему Кавех сам варился в своих, как ему казалось, неразделённых чувствах, если аль-Хайтам точно знал о них (он всегда обо всём знает, чёртов гений, иначе бы не стал предлагать свою кровь) и когда собирался сказать, если бы этот случай не подвернулся. Но это потом. Сейчас Кавех наконец уловил, что взгляд у аль-Хайтама рассеянный не из-за послеоргазменной расслабленности, а кожа излишне бледная даже для такого домоседа как он, почти слилась с кавеховой вампирской болезненной бледностью. — Прости, — шепнул он. — Кажется, я взял слишком много. Я сейчас! Кавех клюнул его быстрым поцелуем в скулу и сполз с ног. Пустота, последовавшая за тем, как с вязким хлюпом разъединились их тела, обдала холодом, по бёдрам потекло. Он на мгновение замер, ловя ощущение, и окончательно поднялся, накинув на аль-Хайтама одеяло (чтобы не замёрз!), на дрожащих ногах направился на кухню поставить чайник, а затем в ванную привести себя в порядок. Размазанная по животу сперма уже подсохла, стягивая кожу, мало приятного. На прикроватную тумбу опустилась аптечка, чашка крепкого чая и сверху упал пакет засахаренных орехов аджиленах — всё для восстановления болезной жертвы. Вернувшийся в банном халате Кавех принялся обрабатывать раны: запястье и шею, мелкие порезы на бедре. Аль-Хайтам подтянулся сидя на постели, наблюдая за тем, как он тщательно промакивает прокушенную руку. — Я могу сам это сделать, тебе не надо… — Знаю, что можешь, — Кавех оборвал его, хлюпнув на рану какой-то лечебной настойки Тигнари. — Но дай мне позаботиться о тебе, чтобы не чувствовать себя сильно виноватым. Аль-Хайтам кивнул, знал, как для него важно отплатить человеку, который ему помог. Вроде того, чтобы взять на себя домашние дела, даже если платишь аренду, угостить выпивкой или обедом, даже если сам на мели. И для разнообразия не стал сегодня это комментировать — может, и правда сил совсем не осталось. Кавех закрыл все раны пластырями и повязками, отставил аптечку и всунул в руки уже поостывшую чашку чая с орехами. Скользнул аль-Хайтаму под бок, устраивая голову на плече. Ощущение сытости, наконец полного живота и лёгкости после секса разморили, заставили слипаться глаза. Густой запах крови наконец начал выветриваться, успокаивая инстинкты. — Ты же не уйдёшь, когда я проснусь? — шепнул он, щекоча дыханием шею. — Нет, Кавех, не уйду, — аль-Хайтам уткнулся невесомым поцелуем ему в волосы. — Потому что я правда люблю тебя. Кавех улыбнулся, прикрывая глаза. Третий.