В своих неотправленных письмах неназванному предмету воздыхания аль-Хайтам так откровенен, романтичен и всепоглощающе влюблён, что нашедший их тайком Кавех не может унять тонущее в боли сердце. Если бы — о, только если бы — эти чувства были адресованы ему.

Вместо тысячи и одной сказки на ночь Дуньярзада просит Дэхью поделиться своими историями и дать хоть одним глазком заглянуть в щель окружающей имение стены, увидеть кусочек необъятного недоступного внешнего мира.

Аль-Хайтам интересовался жизнью своей первой несчастной любви намного больше, чем того требовалось. Достаточно, чтобы узнать, когда разрушился её мир.

Кавех не имеет права ревновать аль-Хайтама ко всем его новоприобретённым друзьям, потому что они сами даже не друзья — соседи, не больше. Но что-то так неприятно ворочается внутри и душит болью, когда Кавех видит: в жизни аль-Хайтама теперь столько людей, что ему больше нет там места.

Меньше всего аль-Хайтам ожидал обнаружить на художественной выставке портрет самого себя в эстетике древнего Сумеру. И уж тем более не предполагал, какие чувства и воспоминания всколыхнёт в душе картина и образ её художника-солнца, с которым они явно (точно?) раньше не были знакомы. Но Кавех спрашивает: "Ты веришь в реинкарнацию?" и стойкому, полагающемуся на логику и доказательства рассудку приходится пройти долгий путь, чтобы ответить на этот вопрос.