Модао Бяньлянь

金光瑶 Цзинь Гуанъяо В ордене Цзинь тринадцать старейшин. Сичэнь переговорил со всеми и каждому задал вопрос: обещают ли они, что если им придётся выбирать наследника, они отдадут свой голос Цзинь Гуанъяо? Семь старейшин ордена Цзинь сказали Сичэню «‎да»‎. Семь старейшин руководствовались благом ордена: стань наследником Цзинь Лин, и Цзини надолго окажутся под контролем Цзянов. Шесть других дорожили жизнью и боялись смерти. Сичэнь позволил семерым старейшинам, одному за другим, прийти к Гуанъяо и поговорить с ним. Когда седьмой ушёл, Гуанъяо вздохнул с облегчением. В комнатах было слишком ярко — он зажёг все фонари и свечи перед приёмом гостей. Гуанъяо отправился тушить свет в приёмную, и в этот момент постучались. Восьмым гостем в этот день пришёл отец его законной жены, прекрасной Цинь Су, — Цинь Цанъе. Гуанъяо жестом пригласил его сесть и тут же начал говорить, чтобы перехватить инициативу в деловой беседе: — Вы, вероятно, обеспокоены ухудшением позиций нашей семьи. Цинь Цанъе тяжело опустился за стол. Гуанъяо направился к жаровне, чтобы снова согреть воду для чая. — Обеспокоен, господин Цзинь. Гуанъяо взял чашки, из которых пил со старейшиной, и направился их ополоснуть. Свои действия он сопровождал речью: — Тогда, вероятно, вы найдёте любопытным посмотреть на вещи под немного другим углом. Мы будем, как говорят, в покое ожидать утомлённого врага. Судилище высосет из людей силы, и они захотят поскорее вернуться домой. Тогда мы нанесём удар. Если бы не череда глупых совпадений, этот инцидент уже был бы исчерпан… Гуанъяо вернулся с чашками к столу и увидел, что в уголках глаз Цинь Цанъе — сильного заклинателя, который прошёл через битвы Низвежения Солнца — скопились слёзы. — Глава Цинь, почему вы так мрачны? — Цинь Су заболела Поветрием. Гуанъяо опустил глаза. «‎Как невовремя»‎, — подумал он. Понял, что должен ответить, и услышал собственный голос: — ‎Три поколения окружают гроб умершего, но у неё будет только два*. *Она умерла слишком рано. Для жизни Цинь Су начался обратный отсчёт. «‎От одного завтра к другому завтра и от другого завтра — к третьему; каждый день прокладывает дураку дорогу к Преисподней»‎. Цинь Цанъе молчал, тяжело опираясь руками в колени. Гуанъяо молча снял чайник с жаровни. Им, в общем-то, не о чем было говорить. Гуанъяо не мог сделать для Цинь Су, как и для любого другого человека, ровным счётом ничего. Поэтому Гуанъяо вернулся к тому, что делал до прихода господина Цинь, — продолжил гасить талисманы и свечи. Талисманы сгорали с яркой вспышкой, наполняя комнату запахом дыма. Оставались случайные клочья пепла, которые опадали на пол и оставались парить в воздухе. «‎Сделал грим и взошёл на сцену. Целый час бряцаешь оружием, показываешь силу — и больше тебя никогда не услышат. Досужий разговор, пересказанный идиотом, история, полная оскалов и брани, абсолютно пустая»‎. Когда остались только свечи на столе, Гуанъяо спросил: — Господин Цинь. У вас есть ещё новости? Цинь Цанье ответил: — Помимо Цинь Су, три кровных потомка клана Цзинь заболели Поветрием. Кровь Цзиней больше не защищает от проклятия. Вероятно, причиной стало то, что у клана нет законного главы. Цзинь Гуанъяо вытащил из-под стола вино и подвинул гостю кувшин. Цинь Цанъе продолжал говорить: — У Ляньфан-цзуня, как у любого человека на высоком посту, есть враги. Вас могут попробовать заразить. Гуанъяо сделал глоток из своего кувшина. Он поинтересовался, не особенно рассчитывая на ответ, который хотелось бы услышать: — Точная ли это информация о троих заболевших? Цинь Цанъе отсалютовал кувшином: — Либо эти трое были тайно усыновлены, либо Цзинь больше не Великий клан. Цзинь Гуанъяо вернул ему салют. — Это было предсказуемо, господин Цинь. Нам предстоит укротить совершенно дикого жеребца. — Вы про унаследование? Гуанъяо кивнул: — Тут уж мы с вами вместе, глава Цинь. Выживем или нет — мы оба.

* * *

‎ 薛成美 Сюэ Чэнмэй Два дня в Нечистой Юдоли оказались самыми счастливыми днями за всю жизнь Ян-Яна. Если брать отрезок жизни после того, как он лишился своего первого друга, Цун-Цуна. Ян-Ян решил прислушаться ко всему, чему учил Цзинь Юлань. Говорить понежнее, не нападать и не хватать. Видят небеса, Ян-Ян был нежен. Более того, он попробовал на вкус добродетель почтительности и даже не передёрнул ни разу, пока находился в Нечистой Юдоли! На второй вечер Змеюка устал от его общества. На втором кувшине вина Хуайсан сказал: — Ян-Ян, не хочу показаться невежливым, но тебе пора. Змеюка ушёл в спальню. Оттуда доносился шорох, шаги, снова шорох; он раздевался. Ян-Ян не подглядывал. Спустя время Хуайсан вышел в своей обычной одежде и передал ему сложенное чёрное ханьфу. — Наконец-то в моих рукавах нет тёмных артефактов, — сказал он. — Зато есть змеи. — В рукавах — нет. На мне — есть. Ян-Ян зашипел, отодвинулся. Змеюка вскинул брови: — Весь день ходил со мной, а теперь испугался? Сюэ Ян забрал свою одежду и смирился с тем, что его больше не хотят здесь видеть. Это в песнях прославленный Ханьгуан-цзюнь способен полюбить тёмного заклинателя. В жизни так не бывает.

* * *

На пути к гостевому домику Сюэ Ян был так захвачен мыслями, что совершенно не заметил, как стал тем самым лохом. Жёсткий удар подбросил руку, в которой Ян-Ян нёс одежду. — Твою мать! Мо Юй! Сюаньюй схватил выпавший край одежды и потянул на себя. Верхний халат растянулся между ними, и они одновременно попытались вырвать одеяние из рук противника. — В котором рукаве Печать? — с наглой ухмылкой спросил Сюаньюй. — В левом, — с усмешкой ответил Ян-Ян. Левый рукав был со стороны Сюаньюя. — Всё равно тебе его не оторвать, — с довольством добавил Ян-Ян и дёрнул сильнее. Сюаньюй подпрыгнул, чтобы ударить его ногой в голову. Ян-Ян перекатился под ним, но нелепо запутался ногой в нижнем одеянии, которое до этого упало на мостовую. — Стража! — заорал Сюаньюй. Некоторое время они боролись на мостовой. Ян-Ян пытался выудить одеяние из цепких рук бывшего соученика. Не хотелось навредить Сюаньюю: когда-то в прошлом году Ян-Ян искал и не нашёл слова, чтобы предложить ему встречаться. Змеюка считал его другом, опять же. Ян-Ян лучше бы убил себя, чем поранил этого человека. Поэтому Сюэ Ян просто пытался разжать пальцы Сюаньюя на рукаве. В конце концов он разозлился и укусил со всей силы. Сюаньюй заверещал. В этот момент появилась стража ордена Не. Среди них был юйлинь, тот, которого Змеюка отчитал за невнимательность двумя днями ранее. Стража с недоумением смотрела на двоих. Перед ними в свете ночных фонарей были двое измазавшихся в пыли молодых господ. Друг главы, а также новый друг главы, который два дня был главой Не и отдавал приказы. — Вы видели этого человека в первый раз вчера! Он украл… одежду главы Не, Хуайсана! Мо Юй потряс над головой рукавом одеяния, в котором Хуайсан ходил последние два дня. Юйлинь шагнул вперёд, вынимая меч. Сюэ Ян выматерился. Он не хотел драться, только не в стенах Нечистой Юдоли. Сюаньюй никогда не откроет рукав, это во-первых. У Сюэ Яна будет повод вернуться в Нечистую Юдоль — это во-вторых. Ян-Ян разжал пальцы и отпрыгнул назад; обнажил Цзянцзай и бросил на воздух. Он не мог просто уйти, поэтому крикнул: — Мо Юй! Мамку твою ебал! — и продемонстрировал жестами, как он это делал. Потом ткнул в сторону юйлинь: — И твою тоже! Вот теперь можно было уйти. Ян-Ян ступил на Цзянцзай и взял направление на ближайший ивовый дом, дабы опорочить одеяния главы Не, которые так и остались на нём.

* * *

Немногим позднее он обнаружил, что Хуайсана в ближайшем ивовом доме хорошо знали. — Глава Не бывал здесь, — улыбнулась девица за стойкой. — Раньше часто, этой осенью реже. Давно его не видела. Всё ли у него хорошо? Он приходил рисовать и рисовал здесь ночи напролёт…

* * *

聂怀桑 Не Хуайсан Нечистая Юдоль, ясное холодное утро. Тренировочные поля заполнены адептами. Тихо и темно в высокой резиденции в самом сердце Нечистой Юдоли, над площадью, в спальне обширных покоев главы Не. Ставни закрыты. Хуайсан проснулся, сладко потянулся и вспомнил шёпот Ян-Яна над ухом. Прикрыв глаза и тепло улыбаясь внутри себя, Хуайсан понадеялся, что сегодня услышит его снова. Потом Хуайсан вспомнил о том, что вообще-то собирался поднять Чернильную Плоть. — Святые небеса, на что я потратил два дня! Из-за шёпота Ян-Яна над ухом, соблазнительного и приятного, Хуайсан так и не провёл эксперимент. Он поспешно поднялся с постели и облачился в нижний халат. Поспешно размял руки и отправился растирать тушь.

* * *

Хуайсан написал перед собой строчки: «‎Девять быков — одна шерстинка»‎. «‎Мало»‎. Он вызвал из памяти старый вопрос Вэй-сюна: «‎Чего ты не делаешь из-за того, что думаешь, будто тёмная энергия работает так, как ты думаешь, что она работает?»‎.‎ Хуайсан думал, что чернильное тело бамбука — это тушь. Бамбук — не тушь. Змея — не тушь. Ничто из его творений не является тушью. Ещё Вэй-сюн спрашивал о связях проклятия и мыслей в разуме. «‎Слова связаны друг с другом в одну большую сеть. Сотни ассоциаций вокруг твоего «‎я»‎, вокруг каждого «‎другого человека с определённым именем»‎, вокруг узнавания, каждого отдельного последствия узнавания, — эти вещи связаны друг с другом, а проклятие имеет к ним доступ». Хуайсан не создавал связей между отдельными рисунками, полагая, что достаточно будет того, что у каждого рисунка есть связь с душой создателя. Связывать их друг с другом Хуайсану не приходило в голову. Но что если объединить в одно Чернильное Тело изображения во множестве обличий, форм, цветов и размеров? Хуайсан потёр и размял руки. Он взял два листа: чернильное тело с духом бамбука и пустую живопись с бамбуком и цаплей. Всмотрелся в оба рисунка, простёр к ним руки, начал складывать ручные печати, которые создают связь. Притянуть, надавить, согнуть, вытянуть, скрутить, повернуть, вернуть и перевернуть. «‎Мало»‎, — отозвалось в сознании Чернильное Тело. Оно никогда раньше не разговаривало без помощи Тигриной Печати! Хуайсан дрожащей рукой положил рядом рисунок из старых. Затем поспешно убрал, потому что он был плох; переворошил свитки. Разволновался, взял случайный. Случайный тоже оказался плох. Этот бамбук был под дождём, отяжелевший и потемневший. Рисунок вышел угловатым, неуклюжим, какой бывает, когда разум с рукой не в ладу. Он нёс на себе отпечаток «‎кэ», второго порока живописца. Хуайсан скрепя сердце всмотрелся в рисунок и начал ритуал. Когда он сложил последнюю печать, Чернильное Тело отозвалось: «‎Мало. Слишком мало меня»‎. Соединил с рисунком, который сделал в тринадцать лет. «‎Слишком мало меня, господин»‎. Соединил с рисунком, который сделал в ночь смерти Не Минцзюэ. «‎Слишком мало меня. Я бываю не только таким, господин»‎. Хуайсан вздохнул. Немного трясло; руки дрожали. Он накинул на плечи верхнее одеяние, чтобы выйти и добраться до Вэй-сюна. Слуг он за Вэй-сюном не посылал. Вэй-сюн в такую рань по зову слуг не поднимался. Завязать халат не вышло; удивительно, как Хуайсан складывал ручные печати трясущимися пальцами. Отчаявшись, он позвонил в колокольчик. Ожидая слугу, выпил стакан воды. Вошёл слуга, и этот слуга был не Ян-Ян. Хуайсан сморгнул наваждение и попросил: — Помоги мне одеться.

* * *

Вэй-сюн спал за столом, заполненным записями о проклятии Обета. Под его головой, упавшей на свитки, лежала одежда Сюэ Яна. Хуайсан потряс Усяня за плечо, и, едва тот разлепил глаза, спросил: — Вэй-сюн, помоги мне. Прямо сейчас. Очень важно. Как создать связь «‎все со всеми»‎? Усянь потёр ладонью лоб, на котором отпечатались край свитка и плетение тонкой ткани. — Не-сюн! Можно, я пойду в мягкую постель? — Нет, — отозвался Хуайсан и взял его за руку. — Пойдём.

* * *

魏无羡 Вэй Усянь Дело не спорилось: рукав Сюэ Яна не отдавал Тигриную Печать, и было совершенно непонятно, как снять Обет, не искромсав при этом на кусочки ни свой разум, ни свою душу. Вышивка на рукаве Сюэ Яна выглядела незамысловатой: мелкие стежки складывались в изображения костей и неприличных слов. Она определённо не походила на вышивку Ланей, но вела себя точно как ланьская. Рукав не отдавал того, что внутри, не горел, не пачкался и не рвался под лезвием. Всё чаще во время работы Вэй Усянь засыпал или отвлекался, находил себя бездумно смотрящим в стену или потолок. Из дремоты вырвали болезненные толчки в плечо. Голос Хуайсана сказал: — Вэй-сюн, бла-бла-бла. Бла-бла. Бла-бла-бла. Взял за руку и потащил к себе. Усянь преодолел расстояние, плетясь за спиной Хуайсана. Он жаловался, но его не слышали. В кабинете Усянь показал ему, как делать связь «‎все со всеми»‎: чуть дольше, чем «‎один с одним»‎. — Писал бы ты, Вэй-сюн, разборчиво, не будил бы я тебя, — оправдывался Хуайсан. Усянь вздохнул: — Не-сюн! В пещере Фумо мне было несколько не до этого! У тебя есть вино?

* * *

Вэй Усянь исправил настроение неплохим вином и отправился в Гусу — узнавать больше про Нэйцзюань. Дорога заняла половину дня с отдыхом. Только на это хватало его золотого ядра. Вторую остановку Усянь сделал в Цайи, чтобы купить несколько кувшинов Улыбки императора. Солнце уже начинало двигаться к закату, когда он остановился перед воротами Облачных Глубин и крикнул страже: — Позовите Ханьгуан-цзюня!

* * *

聂怀桑 Не Хуайсан Вэй-сюн ушёл. Хуайсан бросился собирать по уголкам Нечистой Юдоли старые рисунки. Многие оставались в тайниках, куда их пришлось спрятать от дагэ, а потом они не были нужны. Куда живопись в таких количествах! — так рассуждал Хуайсан до этого дня. Из склада, где хранилась бумага для талисманов, Хуайсан вышел с забитыми под самое запястье бездонными рукавами. Поёжился. Погода стояла ненастная, неприятная. Навстречу Хуайсану появился старейшина Цай: — Глава Не! Я обыскался вас! Пришёл человек, которого вы хотели нанять. — Старейшина! Разве к вам утром не вышел наш новый глава? Не может ли наш новый глава поговорить с кандидатом? — Глава Не, вашего гостя нет. Говорят, гость ушёл ночью со скандалом. Не поделил что-то с молодым господином Мо. Хуайсан горестно вздохнул и взглянул на края вееров, выглядывающие из рукавов. — Сейчас я приду, — пообещал он.

* * *

Кандидат нашёлся на площади перед резиденцией. Хуайсан увидел его фигуру и сразу узнал. Ускорил шаг. Цзинь Юланя было трудно не узнать из-за яркого ханьфу цвета перьев фламинго с воротником цвета молодой листвы. Рукава его розового халата в нескольких местах были взрезаны лезвием и совершенно непристойным образом обнажали нежно-зелёные нижние рукава. Юлань стал носить такое, когда Гуанъяо дал ему разъездную работу. В Башне Золотого Карпа ничего, кроме униформы, не наденешь, не то что в глухой провинции, где каждый считает тебя важным посланцем Великого ордена. Фигура в розовом ханьфу бросилась Хуайсану навстречу. — Рад видеть тебя живым! — воскликнул Хуайсан, перед тем как обнять приятеля. — Взаимно, — ответил Юлань. — Почему же ты не подписал своё резюме, Цзинь-сюн? Я бы знал, что стоит ждать тебя. — Не хотел, чтобы ты взял меня из-за знакомства, а не из-за заслуг и талантов. — Ай-я, Цзинь-сюн! Как ты хорош. Но кто же ещё мог бы похвастаться тем, что создал Поле ускорения времени! Ты плохо маскировался. Хуайсан повёл его к себе в кабинет. Они не виделись с той поры, как пришли в Нечистую Юдоль вместе с Мо Сюаньюем. — Сюаньюй сделал, что хотел? — Да. Но у нас всё пошло не по плану. Вэй Усянь решил, что хочет начать новую жизнь, и добавил к нашему договору несколько строчек, которые несколько осложнили ситуацию. — Ммм, — сочувственно произнёс Юлань. — Тем не менее всё как-то идёт. Полагаю, ты пришёл ко мне, потому что твой старый работодатель в тюрьме? — Да, и распространились слухи, что глава Не ищет мастера талисманов облаков и ветра. Сколько к тебе пришло? Хуайсан напряжённо посчитал в уме. — Я не знаю, Цзинь-сюн. Восемь? Десять? У меня десять тысяч дел и накануне закончились первые за полгода выходные. Кстати, твой вспыльчивый друг был здесь. Вы разминулись. — Сюэ Ян? Святые небеса! Он что-то натворил? — Нет, он вёл себя очень хорошо. Цзинь Юлань с подозрением покосился. По лицу его было видно, что он молчит о многом. Потом вздохнул: — Не моё дело. Но был бы ты, А-Сан… осторожен. Хуайсан кивнул. Юлань продолжил: — Моё дело другое. Зачем тебе такая узкая специализация? Хуайсан с нетерпением ждал этого вопроса. — Мне нужен сад. Мне позарез нужен сад в Нечистой Юдоли. Тут есть сложности с климатом, и мне интересно, что ты предложишь на этот счёт, Цзинь-сюн. Сможешь подготовить место для сада там, где сейчас находится вон то тренировочное поле? Хуайсан отвёл в сторону занавесь, чтобы показать поле через окно. Цзинь-сюн измерил его взглядом и вскинул брови. — А-Сан, я никогда не делал… сады. — А я никогда не был главой, — отозвался Хуайсан. — Ты хочешь или нет? Я заплачу тебе за время. — Хочу, — развёл руками Юлань. — Тогда я познакомлю тебя с господином архитектором, и вы можете делать с этим полем что хотите. — Могу я попросить тебя кое о чём, А-Сан? — Конечно. — Может ли Сяомин приходить сюда, пока я здесь? — Когда он придёт? — Когда ты позволишь. — Ну сейчас он не здесь, а мне надо быть с тобой, когда он придёт, чтобы я познакомил его с чжунланом. — Он сейчас у ворот. — Святые небеса, Цзинь-сюн! Что же ты сразу не сказал, что вы вместе! Из кабинета они двинулись к воротам. В пути от ворот Хуайсан, Юлань и Сяомин обменивались новостями о судилище над Гуаншанем, а в кабинете Хуайсан открыл сундук с вином. Хуайсан вернулся к своей живописи только к вечеру.

* * *

Глава ордена Не обнаружил себя глубокой ночью в заваленной свитками комнате. Каждый рисунок бамбука наконец был связан со всеми остальными рисунками бамбука. Чернильное Тело повторяло одно и то же на разные лады: «‎Мало, слишком мало меня!» «‎Я бываю не только таким!» «‎‎Мне нужно больше меня, господин!»‎ Сил на волнение не осталось. Хуайсан сказал Чернильному Телу: — Прорастай. По каменному полу кабинета побежали трещины и с омерзительным скрежетом начали расширяться. Резиденция затряслась. В кабинете появился десяток молодых ростков бамбука: они стремительно увеличивались в размерах. — Стоять! — вскрикнул Не Хуайсан. Бамбук перестал расти в нескольких цунях от потолка. Стало темно и странно: стебли загораживали свет из окон и едва покачивались. В расщелину в полу упал одинокий лист. Хуайсан коснулся пальцами прохладной бархатистой поверхности стебля. Если бы он не знал, что несколько мгновений назад здесь ничего не было, то решил бы, что это живой бамбук зачем-то решил вырасти в доме. — Ко мне, — тихо скомандовал Не Хуайсан и вытянул руку вперёд. В кабинете посветлело; бамбуковые стебли редели и становились прозрачными. Чернильное Тело устремилось к руке господина и осело нежным крохотным изображением бамбукового листа. Остальное вернулось на бумаги, веера и живописные свитки. Хуайсан прошёл мимо расколотой бамбуковым стеблем скамьи и вышел из кабинета, плотно запер за собой дверь. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя, и он вышел во двор. К звёздам под промозглым пустым небом ушло всё дневное тепло. Холод подействовал отрезвляюще. Дул ветер, сдувал пыль с земли то слева, то справа, то прямо в лицо. В голове немного прояснилось. «‎Я обрёл силу с неясными ограничениями и сложным управлением»‎. Хуайсан оставил двери резиденции открытыми и шагнул к одной из двух лестниц вниз, на площадь. Между лестницами, в тени, он увидел две фигуры — розовую и тёмно-лиловую. Хуайсан замер, неосознанно начиная подглядывать. Цзинь Юлань и Цзян Сяомин неторопливо целовались. Рука Цзян Сяомина лежала на плече Юланя. Они медленно покачивались, опираясь друг на друга, и продолжали целоваться. Хуайсан уже твёрдо вознамерился уйти, когда они отстранились друг от друга. — Пора, — сказал Цзян Сяомин. — Вернусь через месяц. — Попусту ночи проходят опять, и листья роняет клён, — отозвался Юлань. — Я буду тосковать. Хуайсан всё же вышел на свет фонарей и помахал им рукой. Цзян Сяомин поклонился. — Глава Не. Хуайсан страдальчески закатил глаза. — Цзян-сюн, не надо вот так делать, пожалуйста, называй меня по имени. И прятаться в Нечистой Юдоли не надо. Я действительно не знаю, зачем мне могут понадобиться семь путаниц и восемь неполадок*, которые вы тут создаёте, но они мне по сердцу. *Здесь: хаос. Нечистая Юдоль, в которой на главной площади целуются двое мужчин, нравилась Хуайсану гораздо больше, чем Нечистая Юдоль, где всё по-старому. Поэтому глава Не добавил: — Пусть ваши восемь неполадок определят подобающую меру беспорядка в этом ордене. Затем он протянул руку Юланю. Тот с вопросительным взглядом взялся за его пальцы. Хуайсан отправил к нему одну из свободных змеек для переписок. Юлань с удивлением смотрел на то, как она перемещается по тыльной стороне кисти. Хуайсан сложил две цепочки заклятий: одну — чтобы создать связь змейки с душой Юланя и одну — чтобы разорвать связь змейки со своей душой. — Она ваша. Сможете разговаривать с её помощью хоть всё время. Подумал и добавил: — Всё время досуга!

* * *

蓝忘机 Лань Ванцзи В цзинши вместо кровати лежала тонкая соломенная циновка. Каждый вечер Ванцзи ложился на неё и испытывал счастье. Циновка и траурный халат потеряли всякий смысл. Где-то в Нечистой Юдоли дышал, ел, пил и веселился Вэй Ин. С тех пор как в праздник середины осени под стенами Башни Золотого Карпа прозвучала знакомая мелодия, Лань Ванцзи затапливало совершенно незнакомым чувством. Он словно впервые смотрел на камни, деревья, воду и небо; Ванцзи ложился на тонкую соломенную циновку по привычке и жил в ожидании одного момента.

* * *

картина прошлого: праздник середины осени Когда Башню Золотого Карпа взяли, Ванцзи пришёл к брату с вопросами. Сичэнь ответил: — Господин Вэй поклялся жизнью, что не выдаст себя. Он умрёт, как только узнает, что он преуспел в своём намерении. Если хоть раз господин Вэй захотел раскрыть себя, а это вполне вероятно, ему нельзя слышать своё имя из твоих уст. Если обратишься к нему как к господину Вэю, в тот же миг его потеряешь. — Как мне поступить? — Затаись и веди себя как обычно. Упорствуй в своём горе — господин Вэй будет долго помнить твою верность. Когда правда откроется, вы сможете быть вместе.

* * *

картины настоящего Стоял ясный зимний день, небо над Гусу заволокло низкими тучами. Накануне холодный ветер остудил жилища, а наутро стих до штиля. Мо Сюаньюй пришёл в Облачные Глубины. Вэй Ин стоял у ворот, улыбался, махал. Понадобилась вся выдержка, чтобы не выдать себя улыбкой. Встречая гостя, Ванцзи наслаждался каждым мгновением рядом. Молча. Вэй Ин принёс с собой чей-то халат. Тот весь оказался расшит в поддельной технике Нэйцзюань. Кому нужна какая-то вышивка! Ванцзи усилием воли заставил себя всмотреться в вульгарные узоры на чужом ханьфу. Дурной вкус не испортил свойства рукавов: Вэй Ин пробовал и заклинать, и жечь, и резать. Они сверили рисунок заклятия с другими подделками, найденными в Ланлине, и с ланьскими образцами. Оказалось, что вышивка на ханьфу из Нечистой Юдоли втрое сложнее настоящих Нэйцзюань! Близился вечер; Вэй Ин спрятал ханьфу обратно за пазуху и сказал: — Мне пора. Они раскланялись. Когда дверь за спиной Вэй Ина закрылась, Ванцзи некоторое время смотрел в пространство, где только что был Вэй Ин. Близился отбой. Ванцзи резко поднялся и торопливо пошёл следом. Шаги гулко разносились под тяжёлыми каменными сводами галереи. Адепты кланялись, когда он проходил мимо. Ворота были закрыты. Неподалёку от них, на крыше, сидел Вэй Ин. Ванцзи обратился к привратнику и велел: — Следи за ним. Если соберётся уйти, пусть сначала дождётся, пока я не вернусь. Лань Сичэнь оставил брату полномочия главы, и теперь Ванцзи говорил со стражей от его имени. Стражник поклонился, принимая обязанность. Затем уточнил: — Что если он не захочет? — Задержи его, — коротко отозвался Ванцзи и поспешил в сторону яши*. *Дословно «‎изящная комната»‎.

* * *

魏无羡 Вэй Усянь Вэй Усянь согревался вином на крыше стены Облачных Глубин, жаловался Мо Сюаньюю, смотрел на лес, раскинувшийся ниже по склону, и сочинял стихи. Он полагал, что никому нет до него дела: стража его не прогоняла, а кувшинами с вином он не размахивал. Погода стояла такая унылая. Тяжёлые тучи покрывали небо, было стыло и мерзко. Черепица колола спину, но Вэй Усянь уже привык. Ему не хотелось уходить, и он подумывал заночевать здесь или на крыше цзинши. Неожиданно снизу раздался голос: — Мо Юй! Вэй Усянь обернулся и увидел Лань Чжаня. Ванцзи поднялся в несколько движений на крышу и подошёл ближе. Вэй Ин не отводил от него взгляда, под рукавом украдкой пряча вино в другой рукав. — Алкоголь запрещён в Облачных Глубинах, — процедил Лань Чжань. — Айя, Лань Чжань! — вздохнул Вэй Усянь. — Накажи меня, чтобы я мог подольше оставаться рядом с тобой. — Вздор. Лань Чжань жестом велел идти за собой. Вэй Усянь поднялся с места и спрыгнул со стены следом за своим конвоиром. Вечерело. Из низких туч сыпались крупные хлопья снега. Снег медленно опускался на ханьфу Вэй Ина, оставляя тёмные крапинки на льне цвета угля. Вэй Усянь волновался и не мог идти спокойно: они двигались куда-то в направлении цзинши. — Лань Чжань! Может, накажешь меня мясным баоцзы? Очень хочется есть. Лань Чжань слегка повернул голову и кивнул, свернул мимо тренировочного поля направо. Они проходили сад Магнолий на заднем дворе яши, где тренировались самые младшие. Вэй Усянь оглядел их с восхищением: десяток детишек в белых клановых одёжках дрались деревянными мечами. Ванцзи двигался дальше, в проём двери, а Вэй Усянь задержался, засмотревшись. Неожиданно детский голос провозгласил: — Это Сянь-гэгэ! Сянь-гэгэ! Вэй Усянь с удивлением остановил взгляд на ребёнке, который закричал это. Он казался смутно знакомым. — Вэй Усянь! Это Вэй Усянь! — закричал ребёнок, стоявший рядом. Первый бросился к нему бежать со всех ног. — Сянь-гэгэ! Это же я, А-Юань! Дети кругом начали кричать, подпрыгивая и размахивая деревянными мечами: — Вэй Усянь! Это Старейшина Илина! Старейшина Илина в Облачных глубинах! Вэй Усянь молчал, ожидая, что сейчас умрёт. Однако ничего не происходило; у него не было намерения или желания раскрыть себя перед детьми, и он ничего не сделал для этого. Если его личность раскрылась без его воли, он мог не опасаться откликнуться на своё имя. Вэй Усянь растерянно оглянулся на Лань Чжаня. Лань Чжань улыбался. «‎Мо Юй! Мо Юй, помоги, Лань Чжань улыбается, я не понимаю, что происходит!» — Всё хорошо, учитель. Проклятие не сработало. Более того, эта часть проклятия сломалась, поскольку личность учителя выяснилась другим способом. В углу двора остановился старейшина Лань. Всем своим видом он излучал гнев. — Запрещено кричать! Шум запрещён! Запрещено бегать! Лань Чжань ответил: — От имени главы Лань разрешаю детям нарушить правила здесь и сейчас. А-Юань подбежал, и Вэй Усянь доверился улыбке Лань Чжаня. Он подхватил ребёнка на руки и закружил, прижимая к себе хрупкое тело. Живое, раза в два тяжелее, чем в прошлый раз, ещё на Луаньцзан. Промозглый холод, голос старейшины, крики детей — всё исчезло, потому что существовал А-Юань. Тело А-Юаня дышало, а сердце билось. Вэй Усянь убедился — проверил пульс. — Сянь-гэгэ здесь, — сказал Вэй Усянь, не собираясь отпускать ребёнка с рук. Хлопья снега пошли гуще, укалывали холодом разгорячённые слезами щёки. А-Юань отстранился и трогал ладошками его щёки и растянутые в безудержной улыбке губы.

* * *

Когда удалось наконец покинуть детский двор, Вэй Ин порывисто обнял Лань Чжаня и прижался ртом к щеке, стиснул изо всех сил. Дыхание у него сбилось. Вэй Ин целовал его лоб, глаза, скулы — ещё никогда не испытывал такой нежности. У Лань Чжаня были тёплые мягкие губы, и Усянь плавился о них, как воск под горячим ножом. В какой-то момент между их губами появилась влага и исследующие движения языков. Разум блуждал. Под ладонями оказывались то плечи, то шея, то талия Лань Чжаня. Усянь плохо понимал, что происходит, но чувствовал себя очень хорошо. Когда они разорвали поцелуй, Ванцзи спрятал лицо в волосах Усяня. Вэй Усянь ужаснулся: — Лань Чжань! Мы же в двух чжанах от яши! Что же старейшины?! Лань Чжань тихо выдохнул в изгиб шеи: — Разрешаю нарушать правила здесь и сейчас. Усянь настойчиво взял Лань Чжаня за руку и потянул в сторону цзинши. — Лань Чжань! Мне нужна запертая комната, чтобы пережить то, что сейчас происходит! Ванцзи послушно шёл за ним, но не позволял передвигаться слишком быстро. Вэй Усянь не мог сопротивляться его силе. — Лань Ванцзи, а Лань Ванцзи, как же ты задумал такую шалость с детьми? — Чтобы пережить смерть Вэй Ина, я поклялся в нескольких вещах. Ни с кем не соединить своего сердца и делать то, что сделал бы Вэй Ин, чтобы продолжить его настоящий путь. Я не могу определить с точностью, что именно Вэй Ин сделал бы, но могу по крайней мере предположить. Они остановились перед цзинши. Вэй Усянь крепко сжал руку Лань Чжаня. — Ты предположил, что сделал бы я, и подговорил детей прилюдно назвать меня Вэй Усянем, Старейшиной Илина? Лань Чжань положил ладонь на его руку поверх его замёрзших костяшек пальцев. — Мгм. — Лань Чжань. Я люблю тебя. Лань Чжань посмотрел тёмным взглядом, таким, будто хочет убить, разомкнул губы и произнёс: — Я люблю тебя, Вэй Ин. Вэй Усянь закрыл пылающее лицо ладонями. — Лань Чжааань! Ты уже третий раз признался мне в любви! Один раз — мне прежнему, один раз — Мо Сюаньюю и один раз — сейчас! Ты не можешь так делать, Лань Чжань. Пощади моё бедное сердце! Это совершенно несправедливо, что я так тут с ума схожу! Ванцзи потянул его за собой в цзинши. Усянь заторопился, вбежал в цзинши первым. — Лань Чжань, я считаю от десяти до одного. Ровно столько я ещё готов видеть на тебе траур. Досчитаю до десяти и сам тебя раздену. — Мгм, — произнёс Ванцзи. — Один-один, Лань Чжань. Теперь я тебя смутил. Ванцзи исчез за тонкой белой ширмой и зажёг свечу. Золотистый свет обрисовал его силуэт. Усянь начал считать: — Десять… Лань Чжань, я собираюсь сжечь этот халат! Ты же не против? Скажи, что не против! Силуэт Ванцзи за ширмой развязывал пояс. Голос Ванцзи ответил: — Не против. Усянь воодушевился: — Девять! Тогда я сожгу его, чтобы никогда больше не видел и не мог увидеть! Силуэт Ванцзи развязывал завязки. Он ничего не ответил, но Усяню послышался смешок. — Восемь! Я полью его маслом, подожгу, и он будет полыхать так жарко, что мы согреемся! Лань Чжань за ширмой спустил халат с плеч. Траурное одеяние соскользнуло с них, и Лань Чжань начал аккуратно складывать его. — Семь! Кстати, а ты знаешь, зачем нужно масло, Лань Чжань? — Мгм, — неопределённо отозвался Лань Чжань, подхватывая с подставки какую-то другую одежду. — Шесть! Чтобы размягчать медные врата! Медные врата оттого и называются медными, что тугие. Их надо размягчить, чтобы можно было… с комфортом вступить в любовную битву! Лань Чжань надел халат, но избавлялся от траурных ку*. *Нижние штаны. — Пять! Лань Чжань, а у вас есть в библиотеке трактаты по парному совершенствованию? — Мгм. Есть, — отозвался Лань Чжань, завязывая нижний халат. Подобрал следующий слой одеяний. — Четыре! А ты читал? Лань Чжань продолжал одеваться в многослойные одежды. Усянь жадно следил за каждым его движением. — Вчера читал. — Лань Чжань, ты должен мне их показать прямо сейчас! — Мгм. Они в библиотеке. Библиотека закрыта. — Три! Ты же Ханьгуан-цзюнь, тебе можно в библиотеку, когда она закрыта! — Ханьгуан-цзюнь хотел бы остаться в цзинши с Вэй Ином. — Два! Лань Чжань! Ты же уже переоделся, почему не выходишь? Лань Чжань вышел, одетый в шёлковое ханьфу небесно-голубого цвета, богато расшитое синими нитями, со светлым поясом с нефритовой подвеской. Волосы его были скреплены заколкой. В одной руке он держал сверток с траурным халатом и ку. В другой руке он держал кувшин с маслом для зимних жаровен. Вэй Ин подхватил из его рук отвратительную тряпку и сбежал по лестнице во двор цзинши. — Лань Чжань, сюда! Вэй Усянь уронил траурный халат на белую каменную крошку, укрывающую двор. Ванцзи щедро полил халат маслом. Вэй Усянь вытащил огненный талисман и зарядил его ци. Халат вспыхнул. Усянь потянулся рукой и наткнулся на пальцы Ванцзи. Они взялись за руки. Горячие языки пламени взвились, бросили несколько снопов искр и опустились до уровня щиколотки, стали ровными, красно-синими. Сверху медленно опускались крупные хлопья снега. — Останемся в цзинши, — согласился Усянь. Он повернулся к Лань Чжаню и наконец увидел его лицо: спокойное и счастливое. К горлу неожиданно подкатило что-то острое, давящее, болезненное. Лань Чжань обеспокоенно спросил: — Вэй Ин?! Это были просто слёзы. Усянь ругал себя, размазывая влагу рукавом по лицу. — Учитель, всё в порядке, это называется — чувства! «‎Гуй тебя побери, Мо Юй! Можно ты, пожалуйста, побудешь одну ночь в мешочке цянькунь?» ‎ — Всю ночь я буду счастлив за учителя! Вэй Усянь внутренне закричал: «‎Мо Юй!!»‎ ‎ — Нормально волноваться перед первой ночью, учитель. Усянь наконец справился со слезами и ответил обеспокоенному Лань Чжаню: — Ханьгуан-цзюнь, этому недостойному нужно выселить кое-кого весьма назойливого из вот этого тела в мешочек цянькунь. 蓝忘机 Лань Ванцзи — Хорошо, — ответил Ванцзи. — Я подожду здесь, — и кивнул на догорающий траурный халат. Дожди нескольких лет пролились над иссушёнными землями в один день. Всё, что судьба задолжала Лань Ванцзи, он забирал сегодня. Вэй Ин не двинулся с места, только улыбался, рассматривая Ванцзи. Ванцзи не удержался и тронул его нос костяшками пальцев. Вэй Ин улыбнулся шире. Ванцзи подумал: «‎Однажды Вэй Ин в самом деле меня погубит»‎.

* * *

金光瑶 Цзинь Гуанъяо Гуанъяо ложился спать и никак не мог перестать размышлять. Так бывает, когда на кону всё: титул, деньги, репутация, жизнь. Семь старейшин и три Малых клана посулили поддержку Цзинь Гуанъяо на суде и в наследовании титула. Как бы ни были противоположны позиции разных людей относительно Цзинь Гуанъяо, они были едины в том, чтобы не допустить распада клана Цзинь. Единство клана Цзинь смог бы обеспечить только Цзинь Гуанъяо. Сичэнь и Гуанъяо спали раздельно в Башне Золотого Карпа. Во время судилища нельзя пачкать репутацию. Хорошо, что Сичэнь жил через одну стену от изголовья Гуанъяо. Гуанъяо остался в нижних одеяниях из тончайшего выбеленного хлопчатника. Он потушил свечу в спальне и на полпути к кровати услышал: тук-тук. Это Сичэнь с той стороны стены желал доброй ночи. Гуанъяо подошёл к стене и дважды ударил костяшками по обитой шёлком древесине. Спокойной ночи, эргэ. Гуанъяо подошёл к постели, откинул богато расшитое золотое покрывало и на белой шёлковой простыне увидел чёрные пятна. Чёрные пятна складывались в нотные строки. В голове помутилось, в пятках появилась дрожь, какая бывает, когда срываешься с высоты. Это были начертания из знакомой книги, только во много раз крупнее, чем на бумаге. Хладнокровие Гуанъяо надломилось. Казалось, он теряет рассудок. На шелковой простыне во всю длину кровати простирался фрагмент мелодии из «‎Собрания смятения»‎. Тот фрагмент, который он играл для Не Минцзюэ. Гуанъяо подумал, что потрясения последних дней свели его с ума; однако ноты не пропадали, и на ощупь они оказались настоящими чернилами.