Деревья не немые

Худые коридоры сжимают плечи, вмещают в ниши частые свечи, раз Мирабель очень спешит в мир за картиной, зацепляется за торчащий сучок, старую доску или склад металлолома, прибранный крысиными хвостами, падает и чуть не разбивает себе очки. Бруно пытается развернуть, повернуть Мирабель в сторону кухни, к пекущимся материнским сырникам, но она воротит ободранный нос, «не серьёзно, давай попробуем без магии», Бруно приходится долго-долго держать мокрую вату у покарябанного лица. У Мирабель кружится голова: ловкие ладони, отблеск всевидящих глаз, блеск нерасчёсанных кудрей, она и рада, что в ударившейся голове появляется такая мысль, и боится её. Слышит опасающееся «что же скажет твоя мама», слушает чужое дыхание и проникновенный взгляд в глаза, совсем тихое, скрытое, тревожное: «угомони сердце, Долорес услышит». Другую тысячу раз, как сейчас, Мирабель крадётся, как ветер Пеппы, приглашающий к обеду, иногда у неё получается застать Бруно в комнатушке у кухни так, чтобы вызвать секундный страх, театральную ладонь на сердце и трубную прощальную речь, проговорённую в ведро: «Хорхе, кажется, я умираю, закончи пьесу за меня», Мирабель ставит ладони у рта, так голос звучит глуше: «скажи мне на прощание, о верный друг, какой конец ты хочешь видеть?». Пауза, ладони распадаются, смех бьётся об косяк, Мирабель снова собирает скорбящее лицо: «тётушка вспоминает племянника или тот уезжает с ней в далёкие земли и ничего на свете не способно помешать их счастью?», Бруно, оправившись от потрясения, скептически переворачивает ведро вверх дном: «Хорхе, твоя фантазия меня иногда пугает». Мирабель подглядывает в комнатку, чуть приоткрывая дверцу, та скрипнет, если её продвинуть ещё чуть-чуть, хотя бы выдохнуть, а так не прислоняется к косяку и пока что молчалива. У Бруно много коллекций, Мирабель привлекает та, что состоит из игл, она огромна, часть лежит на каменных выступах комнаты, в нишах временной пещеры, убранная от песка и любопытных глаз в старые деревянные шкатулки, потемневшие от времени или ради него, так оно верит, что идёт. Часть здесь, они блестят, приклеенные к стенам: для гобеленов, вышивания, шитья на машинке и руках, шитья по-связанному, тонкие спицы для вязания, они острее чем ржавые и изогнутые месяцами для сшивания ран. Интересно и подозрительно, откуда они и где пригождаются, Мирабель не задумывается об этом ранее, скользит взглядом вниз, оказывается, Бруно переодевается. Не критично и возмущённо, так, что даже ей, особенно ей, чертовски особенной Мирабель следует отвернуться, просто меняет пончо на более светлое, как у неё, в солнечных лесах долго не полежать в тёмном и плотном, можно засохнуть, как фрукты для отваров. Бруно оборачивается, смотрит чуть правее двери, не видит щель, Мирабель всё-таки выдыхает, чуть громче, чем стоит, Долорес, наверное, сжимает виски пальцами, «Камило, прекрати, у меня голова раскалывается, не знаю я, кто там чем увлекается, не делай такое ехидное лицо!». Ну, или что-то вроде того, в последний раз такой крик поднимается, когда Хорхе заходит в комнату Бруно, именно он, а не хозяин, абсолютно целую и натыкается головой на одну из тысячи ступенек. Бруно переводит взгляд на дверь, и, кажется, немного пугается, Мирабель меняет укрытие, теперь это не деревянная створка, а быстрая речь, она опережает змею, летучую мышь и самую скороспешную крысу, новости за утро, которое Бруно просыпает, он ещё не привык жить с ритмом деятельной семьи. Мирабель сглатывает, так громко, словно проглатывает очки, Бруно поднимает брови, то что-то ищет, то смущается и прикрывает грудь. Мирабель продолжает говорить, её не остановить, она вгрызается взглядом в деревянные ножки и каркас кресла лучше, чем древогрыз, «мама говорит, что состряпает медовик, возможно это будет на ваш день рожденья, Долорес, конечно, станет грызть мне уши, мол, зачем я проболталась, но поговаривают, что мамин медовик помогает от костной боли, заживления переломов, возможно и рубцов». Зрачки за стеклом скатываются со стен, как с горки, изучают пространство спины, Мирабель не видит никаких шрамов, Бруно закатывает глаза к иглам, потом ко лбу, затем к мозгу, «у меня нет следов от таких ран, Мира, ими шьют мои знакомые, а не меня, не переживай». Глаза из-за стекла напитывают линзы очков любопытством и желанием дотронуться, пробежать пальцами по лопаткам, оно не хуже, не ужасней или опасней, но сильней. Бруно всё-таки натягивает пончо и убирает кудри под капюшон, говорит «это ещё одна очень грустная история», Мирабель шепчет, как карандаш рисует по бумаге: «расскажешь?». Они выбираются из дома через тайную дыру в стене, то ли её делает ураган, поднятый Пеппой, когда Антонио прячется в комнате, в чашеобразной расщелине, дупле и натравливает зверей на дверь, правда, только мартышек и синих жуков, перерабатывающих гнилое дерево, ни леопарда или попугая с клювом как бивень мамонта. Кудри Камило бьют его по лицу, «мама, он просто хочет побыть один!», то ли голодные крысы лакомятся штукатуркой, затем камнем и укрепляющими деревянными балками, снова камнем и толстой уличной краской, Касита не чувствует боли, оттого не сбивает их ставнями и ожившим полом. Мирабель перелезает через трухлявый высокий пень, хватается за него и чуть не падает, Бруно ловит протянутую ладонь, из рухнувшего пня на частые несъедобные грибы сыплется труха, Мирабель замечает: «как в первый раз», и чувствует, как потеет чужая рука. Они одеты в светлое, но плотное, и закрытую обувь, редкую, почти неиспользуемую в общине, только изредка, после смерчей, вызванных не Пеппой, оттого неподвластных ей, направляются в дикий лес, он светел и влажен, даже душен, туда ходят обручённые или ещё не доросшие до возраста обручения парочки, затевают или первенцев, или седьмых, или только пикник, печенья с шоколадной крошкой и сок папайи, ничего больше. И те, кому так и не суждено обручиться, та амнезийная тетушка из картонной пьесы точно первооткрывательница этих земель, уединившихся в холмах, здесь не так разъярён страх и Бруно с каждой секундой всё крепче сжимает пальцы, хотя в доме почти не прикасается. «Даже если кто-то услышит, он, или она не поймёт, что это значит», «а если нам на пути встретится любознательный мудрец?», Мирабель закатывает глаза и подтягивает съезжающие по переносице очки. Гора уходит в небеса, в ней клубится волокнистая жара и дозированная свежесть в каплях воды на толстых ярких листах, эта трава сочная и применяется как салат, Изабелла выращивает ровно по три листа каждому на завтрак. За юбку Мирабель цепляются синие папоротники, разбросанные от комнаты Изабеллы до самых гор, возможно, растущие и за их горбатыми спинами, у пышных крон дневные пристанища мотыльков и злобных ос, и хлюпающие грибы, одни тонкие и розоватые, торчащие из отсечённых голов пеньков Другие бледные, как призраки, с длинной, почти полностью скрывающей ножку, шапкой, совсем немножко видно, как она впивается в древесину и пьёт мох. Бруно останавливается у поляны недалеко от ключа, мох под ногами не сочится влагой, но слышно, как упорно бьёт из земли вода, если набрать в пригоршню и попробовать выпить можно оглохнуть от холода, лишится пары зубов, промёрзших до последнего нерва, или хотя бы на два-три часа потерять чувствительность языка, Мирабель, когда Бруно впервые приводит её к роднику, напивается всласть. Он распускает рулет клетчатого пледа, до этого путешествующего у него подмышкой, «зачем тебе этот лёд, я же взял с собой», Мирабель пожимает плечами, вытирает рот тыльной стороной ладони, ощупывает замёрзшие щёки и ложится на живот, суёт ягоду в рот, здесь всё горько-сладкое, скорее чересчур приторное, настолько, что невозможно есть, а не ядовитое, но эта оказывается сочной, можно набрать для сока. Бруно, накручивая локон на палец, рассказывает моменты из юности, истории пропитаны дорожной пылью и пыльцой, частыми драками, кровью, ветром гор и песком, попавшим в глаз, возможно взаправду, или это умело скрываемая слеза. Оказывается, их целая банда, горные головорезы, безглазые кошачьи головы, они кошмары учителей, глав их семей и всех лесов, удобных полян и расщеплённых молнией стволов в округе, это не друзья, но ближе к знакомым, чем к врагам. Они не задирают и не насмехаются, так, иногда издеваются, но дружелюбно, ведь кто-то считает Джульетту ужасно полезной для всей местности вокруг, другой называет Пеппу «золотистой кудряшкой», и это далеко не Феликс, совсем не Феликс, она злится, если слышит поступь его лошади недалеко от двора. Бруно пророчит почти всем из этой банды, не в один месяц сразу, они подходят к нему с разницей в квартал или полгода, кладут руку на плечо, словно друзья, а потом бьют по щекам — «что сказал?!» — Мирабель слушает отстранённую поступь слов, видит худощавого юношу, боящегося спуститься со скалы. Внизу компания задир, потирающих кулаки и подбрасывающих в ладонях камни, они держат подле ног хорошо подкованных лошадей и злых степных псов, кричат «злодей!», пока мать главаря захлёбывается в горной реке к северу отсюда, Бруно силится об этом сказать, докричаться, но задиры его совсем не слушают. «Не бери в голову, Мира, это не главное», Бруно рассказывает, отчего он совсем не умеет ездить на лошади, почему никто из этой злой толпы не здоровается с ним сейчас, если видит в городе — «они до сих пор дуются из-за твоих видений? Или им стыдно?». Бруно говорит, вряд ли таким сорвиголовам, хулиганам и лоботрясам когда-либо бывает стыдно, они свободны и вольны, как ветер, Мирабель представляет, как загнанный Бруно спускается с камней и больно-больно режет ногу, тогда весть об утопленнице только-только начинает ползти по городу. «Ну, потому, Мира, что их всех, или большей части, уже нет», так бывает, что горы защищают не ото всех и не всех, здесь же куча сквозных пещер, ведущих в острый наружный мир, туда сложно забраться лошади, но вполне возможно ножу, прячущемуся в чехле на бедре, вот, откуда коллекция игл, так же здесь много буйных рек, ежегодных селей и других лазеек не только для беркутов, ворующих цыплят, «не расстраивайся, Мира, это очень старая история». Бруно переключается и рассказывает про ослов и мулов, если упасть с них можно вылететь из головы, почти так же, как заснуть, только намного резче, но если удержаться, совершить невиданное, то можно получить одобряющий свист в затылок, правда, потом он сменится хохотом, «до сих пор не понимаю, как фермеры удерживаются на животных дольше двух минут». Мирабель слушает дикие песчаные истории, в ритм с мелодией голоса переворачивается на живот, плечи проскальзывают по пледу, рядом с Бруно все движения тела слишком легки, иногда ей становится от этого смешно, иногда странно, почти никогда страшно. Мирабель смотрит на нежное-голубое небо в прорехах от листвы, на дуплистые и мшистые, вытянутые, но узловатые деревья с жёсткими листьями и птичьими гнездами, почти не видными из-за них. Ресницы почти касаются линз очков, Мирабель кажется, что смотрят не её глаза, а очень-очень мудрой совы, просто впритык к её лицу, кружится, вертится орех головы — когда его касается Бруно, он превращается в сахарное яблоко. Медовое, большое и красное, не в крошечную кислятину, обожаемую сёстрами и кузенами, особенно Антонио, Мирабель смотрит сны вместо совы, выглядывая из-под её плотного крыла. Ей видится она сама, одетая в что-то огромное, но не нага, и тонкие пальцы, гладящие её ключицы, надавливающие чуть сильней, чем стоит, кость просаживается, как печенье из хрусткого теста, из слома течёт густое и объёмное, любвеобильное варенье, это сама Мирабель, то, что управляет ей за панелью лица. Ей немного дурно от такого сна, Бруно вскидывает бровь: «я ни за что не сломаю тебе кость, даже если ты взаправду станешь печенюшкой». Мирабель открывает глаза, свои, холодные и совиные всегда открытые, интересно, есть ли у Антонио в комнате сова, и какая она, грузный большой филин или тоненькая маленькая сипуха, кто-то более любящий жаркие края. Мирабель чувствует чужую руку на затылке, прокатывается зрачком по полуокружности очков, у Бруно из лохматого затылка ползёт седина, она всё ближе и ближе, путается в оправе — тонкое скошенное прикосновение, как приведение, то ли есть, то ли нет. Мирабель тянется навстречу, ей мало, недостаёт, хочется ещё, так, чтобы ощутить губы на лице и иметь возможность поцеловать в ответ, но остаются только запутавшиеся пальцы на затылке, Бруно пытается убрать ладонь. Но это не так просто, как отодвинуться от лица, Мирабель ухмыляется, «останься так», тишина давит на его узкие плечи. Бруно полусидит, не убирая руки, темнит глазами, превращая их в воду зачарованного пруда, такая говорит правду только влюбленным и тем, кто теряет голову от жизни, не обязательно от любви. Антонио, теребя воротник пижамного жилета, не понимает, как вода может что-то говорить, Бруно, тогда слушающий сказку Мирабель вместе с ним, предполагает: «знаками?». Бруно говорит и гулко стучит словами, так рыбы передают липкие рассказы малькам: «как хорошо, если ты это не перерастёшь... как жаль, если ты это не перерастёшь». На солнце бликуют её очки, в голове птицей свистит его музыкальное имя, Бруно наклоняется снова, Мирабель поднимается навстречу, она не считает, что деревья немые, они говорят и дышат, дают тепло, если обнять, но надеется, что никому не проболтаются.