Портрет сангиной

            itc: Как я тебя узнаю?       Должно быть плохая идея отвечать именно так, но Кисаме повторяет эту шутку снова и снова.             ksm: Ты подумаешь ну только не этот       Такие уточнения вежливо давать заранее, но Кисаме не торопил события, ответил ровно тогда, когда вопрос был задан — в метро, за двадцать минут до оговоренной встречи. И глядя на экран, он ждет реакции. Обычно люди смеются, реже переспрашивают, при худшем раскладе пытаются переубедить или считывают сказанное как приглашение к кокетству.             itc: Ок       Кисаме ухмыляется, больше по привычке, и пытается интерпретировать ответ, выпадающий из обычно хода вещей. Недолго он ждет развития событий, но дожидается только смены статуса с «онлайн» на «был в сети в 19:43».       Говоря без шуток, Кисаме доволен своей внешностью и тем фактом, что слишком впечатлительные люди, имея альтернативу, стараются не занимать свободные места рядом с ним. Не выглядеть, как один из тех парней, что не уходит из офиса раньше начальника, его осознанный выбор. И когда Сай шутит, что краски в теле Кисаме больше, чем крови, тот расценивает это как комплимент.       Палец непроизвольно клацает по кнопке включения экрана. Никаких новых уведомлений.       Кисаме прячет телефон в карман и поднимает взгляд на окно, за которым проплывает название станции. Пора.       Приехал на десять минут раньше обозначенного. Рассчитывая маршрут, Кисаме закладывает это время на непредвиденные обстоятельства, но те обычно не стремятся нарушать его планы на вечер. Зато есть время оценить обстановку, унять легкий, чаще всего, приятный мандраж и, если не видел фото, поиграть с самим собой в поиски предполагаемого спутника в толпе. А толпа сегодня что надо — Кисаме угодил в самый час-пик.       Привалившись спиной к колонне, он снова проверяет время, ждет.       Взгляд цепко скользит по проплывающим мимо лицам, и те предпочитают отворачиваться, обнаружив столь пристальное внимание. Сегодня Кисаме не интересуют женщины, мужчин явно старше тридцати он тоже отсекает. Те, кто смотрит под ноги, снова мимо — они явно здесь не ради встречи. Те, что пришли не в одиночку — определено нет. Дальше в дело идет не логика, а только гольная интуиция, к которой в иной ситуации Кисаме и сам относится с внушительной долей иронии.       Он долго присматривается к парню напротив. Тот хоть и залипает на экран своего телефона, а все же нет-нет, да поднимет затравленный взгляд, чтобы осмотреться. Точно кого-то ждет. Когда желание подойти, спросить, уж не его ли, становится почти что намерением, сбоку окликают:       — Кисаме?       Голос тихий и мягкий, бархатный. Приятно звучит.       Обернувшись, Кисаме встречается взглядами с человеком, которого вне всяких сомнений ждал. Тот среднего роста, длинноволосый, одет в утилитарное подобие военной формы черного цвета. Красивый — подмечает Кисаме и хочет верить, что выиграл джекпот.       — Итачи, я полагаю?       Место встречи Кисаме выбирал сам, по всем правилам безопасности «на нейтральной территории». Хотя едва ли тихое кафе в подворотне, которое он использует для таких встреч уже не первый год, можно назвать «нейтральной территорией» в полном смысле этого слова.       Полумрак здесь создает кулуарную атмосферу, ненавязчивая музыка скрадывает непристойные разговоры, а официанты отличаются особой тактичностью.       Итачи обегает взглядом и быстро откладывает заламинированный лист меню. Кисаме оно вовсе не нужно. Он и так знает, что возьмет американо.       — Латте, — Итачи возвращает меню официанту.       — Сироп желаете добавить?       — Солёную карамель.       — Хорошо, — мягко улыбнувшись, тот скрывается из виду, наконец, снова оставив их наедине.       У Итачи удивительно фактурное для его возраста лицо — в ранние двадцатые немногие парни могут похвастаться такими глубокими скулами и четко очерченными надбровными дугами. Его можно было бы назвать красивым в самом классическом смысле этого слова, если бы картину не дополняли мешки под глазами. Кисаме нравится, такие больные мученические лица — определенно его типаж.       Будто угадав ход его мысли, Итачи начинает разговор:       — Ты довольно точно описал свою внешность.       Взгляд остается прямым, губы не тянутся в улыбке, что делает шутку только лучше.       — Рад, что не подвел ожидания.       Расстегнув один из многочисленных карманов, Итачи выкладывает на стол пачку сигарет. Мазнув взглядом, Кисаме удивляется выбору — крепкий L&M, он сам курил такие последний раз в старшей школе, когда не мог позволить себе лучше. Вывод напрашивается логичный, но все остальное его опровергает: ткань, из которой пошита одежда, качество фурнитуры, надкушенное яблоко под полупрозрачным чехлом телефона.       — Расскажи о себе, — Кисаме подпирает челюсть кулаком, смотрит пристально.       — Это сейчас имеет значение?       — Разумеется. Поправь меня, но мы, насколько я помню, встретились пообщаться, присмотреться друг к другу, обсудить наши перспективы.       — Это лишнее, — чеканит Итачи, нисколько не изменившись в лице.       — Вот как?       — В любом случае, из нас двоих рискую чем-то только я.       На секунду Кисаме хочется спросить «тогда к тебе или ко мне», чтобы позже сделать худшее, на что он способен, и навсегда отбить желание поступать столь неосмотрительно. Но принципы все же берут верх над раздражением.       — В этом, разумеется, есть логика. Но, пойми меня правильно, обычно я осуждаю чужую безответственность, потому не хотелось бы позволять ее себе.       Они оба молчат, достаточно долго, чтобы в понимании большинства людей это стало некомфортным. Кисаме не чувствует напряжения. В целом, он готов, если разговор и дальше не будет складываться, оплатить не выпитый кофе и просто уйти. Хоть и признает, что сделает это с некоторым разочарованием — Итачи успел заинтриговать за те десять минут, что они провели рядом. Он хоть и выглядит как бомба замедленного действия, привлекательное лицо и вопросы без ответов склоняют остаться.       Итачи закуривает свой отвратный L&M, явно давая понять, что тоже пока не планирует сбегать.       — И часто ты так пропускаешь этап личного знакомства? — Кисаме тянет уголки губ, даже не пытаясь скрыть насмешку.       Итачи не реагирует на провокацию, отвечает с упрямым спокойствием.       — Неадекватных обычно видно уже по переписке.       — Как по мне, адекватный человек в нашем деле всегда настаивает на предварительной встрече. Но это, разумеется, только мое мнение, не могу его навязывать.       — Учту, — сухо отзывается Итачи.       В короткий зазор, что официант подает им кофе, Кисаме оценивает обстановку и с интересом обнаруживает, что та, несмотря на тон разговора, удивительно располагающая. По крайней мере, ему весело.       — Ну, раз уж сегодня пропустить нудную часть не получилось, давай все же вернемся к первому вопросу. Расскажи о себе.       Итачи запивает горький дым сладким кофе и недолго молчит. Если присмотреться, то где-то не то меж бровей, не то в уголках глаз чуть уловимо читается задумчивость.       — Мне двадцать три, психолог по образованию, — наконец заговаривает он. — По специальности сейчас не работаю. Живу один, снимаю комнату.       Ответ не то чтобы особо интересен, но Кисаме удовлетворен тем фактом, что после препирательств его все же получил. Особенно приятно вертеть в голове мысль, что, если они останутся наедине, Итачи окажется таким же упрямым.       — Теперь ты, — говорит тот, смотрит прямо.       — Разве эта информация не будет излишней? — Кисаме не отказывает себе в желании поерничать.       Красноречиво Итачи вкручивает окурок в дно стеклянной пепельницы.       — Но если все-таки хочешь знать, то недавно я справил свой тридцать четвертый день рождения, — все же говорит Кисаме, намеренно растягивая свои и без того тяжеловесные предложения. — Работаю преимущественно руками, своего рода ремесленник. Не хочу хвастаться, но, скорее всего, ты даже видел мои работы. На жизнь хватает, особенно если правильно расставлять приоритеты. Постоянного партнера, к моему великому счастью, нет, отношений тоже. Ни к тому, ни к другому, как ты уже мог догадаться, не стремлюсь.       Итачи закуривает вторую. Сложно сказать, слушал ли он — в лице никак не изменился.       — Могу ли я поинтересоваться, насколько ты опытен?       — Не первый год.       — Большой опыт?       — Большой.       — Ты всегда снизу?       Проходит особо долгая секунда, прежде чем Итачи коротко кивает. Кисаме ловит этот жест и отмечает — признание вызывает затруднения, как будто бы речь о чем-то постыдном. Вот только сложно сказать хорошо это или плохо: с гордыми весело, но обычно только поначалу.       — Считаю необходимым осведомиться о твоем здоровье. Есть ограничения, о которых мне нужно знать?       Выдыхая дым, Итачи отвечает самым безответственным образом:       — Астма.       Но то, как он обращается со своим здоровьем, вне компетенции Кисаме, потому он уточняет только то, что нужно.       — Значит, я правильно понимаю, никаких ограничений дыхания?       — Зависит от твоих навыков, — говорит Итачи как будто бы даже с вызовом, но потом все же уточняет буднично. — Я оставлю тебе ингалятор. Если что-то пойдет не так, сделаем перерыв.       — Приму к сведению. Какие-то еще ограничения?       — Никаких подзатыльников, пощечин и ударов в область головы.       — Хорошо, — Кисаме отпивает кофе и косится на сигарету, размышляя не закурить ли самому, чтобы легче было сжиться с запахом дыма. — Что насчет табу?       — Туалетная тема, следы на лице, шее, кистях и предплечьях, — чеканит Итачи, видимо, уже неоднократно повторенный список.       — Весьма справедливо. Предлагаю тогда перейти к более приятному блоку вопросов. Поделишься своими предпочтениями?       Здесь у Итачи тоже готов ответ.       — Найф, фаер, вакс.       — А как относишься к бондажу?       — Зависит от твоих навыков, — повторяет он и тушит вторую сигарету.       — Уровень Какузу, конечно, не обещаю, но кое-что умею, — Кисаме снова ухмыляется.       — Покажешь, — за спокойным тоном Итачи чувствуется снисходительность. Такая уверенная, что хочется прямо здесь намотать его волосы на кулак и прижать лицом к столу.       Усмехнувшись и вскинув брови в ответной снисходительности, Кисаме уточняет:       — А ты точно нижний?       — Будь уверен, — Итачи нисколько не теряется, а затем вопросительно кивает. — Ты?       — Я убежденный свитч, но в силу обстоятельств с уклоном Вверх.       — Каких обстоятельств? — Итачи закуривает уже третью почти подряд и, сдавшись, Кисаме протягивает руку к пачке.       — Ты не будешь против? — и получив разрешение тоже закуривает. С годами эти сигареты не стали лучше, все ещё дерут горло, да так, что глаза с непривычки слезятся. Удержав лицо лишь на желании выглядеть представительно перед потенциальным партнером, Кисаме возвращается к разговору. — Мне нравится сам процесс, но, если не вдаваться в подробности, мало кто вызывает у меня желание оказаться в нижней роли.       Осмотрев его особо пристально, но оставив свои мысли при себе, Итачи продолжает свою часть допроса:       — Что ты в основном практикуешь?       — Всего понемногу, так сказать, под настроение. Мне нравится пробовать разное, конечно же, в рамках безопасного, добровольного и разумного. Вопрос, скорее, в том, что ты ищешь.       Впервые на лице Итачи проступает улыбка, чуть заметная, в самых уголках рта.       — Разного.

***

            itc: Во сколько подъехать?       Прочитав сообщение за завтраком, Кисаме оценивает планы на день и накидывает пару часов сверху на всякий случай.             ksm: Мне было бы удобно после шести             itc: Ок       Итачи лаконичен в переписке, как и в прошлые разы. Кисаме принимает эту его особенность как факт и решает не уделять ей чрезмерного внимания.       Когда он уже собирается убрать телефон, экран вновь загорается голубым, информируя о новом сообщении.             itc: Что насчёт секса?       От чужой прямолинейности в груди поднимается жаркое тягучее предвкушение — чувство не исключительное, но в последнее время все более и более редкое.             ksm: Предпочитаю таких обещаний не давать, но буду рад возможности действовать по обстоятельствам             itc: Учту       Свой день Кисаме начинает с уборки. Ему нравится готовиться к сессиям обстоятельно, на грани перфекционизма. При знакомстве он не стал вдаваться в ненужные подробности и, говоря о своих предпочтениях, не упомянул общий знаменатель — ритуальность и эстетика. И то, и другое является не самоцелью, но необходимым для удовлетворения условием. Будь его квартира чуть больше, Кисаме обязательно обзавелся бы комнатой для игр. На практике же приходится работать с тем, что есть: совмещать кухню с гостиной, теснить мастерскую на балконе, а в спальне прятать лучшую часть своей жизни. В быту он использует верхний свет и прикроватный ночник, в другое время — протянутую по периметру потолка светодиодную ленту, реже достает из шкафа кольцевую лампу. На железной петле под потолком обычно висит ловец снов — цветастая безделушка, которая, тем не менее, волшебным образом оттягивает на себя все внимание. Медный поднос на подоконнике с коллекцией свечей всевозможных форм и размеров не вызывает лишних вопросов. В подкроватных ящиках заботливо разложены игрушки, а в каркасе едва заметные отверстия для карабинов. В шкафу на выдвижной вешалке вместо ремней и галстуков ударные девайсы, а на задней стенке, под прикрытием рубашек и футболок, не меньше дюжины мотков веревки.       Начинает подготовку Кисаме с того, что снимает ловец снов и пристегивает к петле карабин с цепью и стальным кольцом. Едва ли он сегодня будет делать подвес, но здесь тоже всегда приятнее действовать по обстоятельствам. Затем, сняв с постели белье, Кисаме натягивает на матрас непромокаемую виниловую простынь, поверх застилает пледом — несмотря на недавнюю стирку, тот хранит едва заметные следы воска от прошлых сессий. Веревку лучше выложить на прикроватную тумбу, чтобы в нужный момент была под рукой.       Комната готова, можно принять душ, заварить чаю и посидеть пару часов в мастерской, но все же, остановившись у шкафа, чтобы закрыть дверцу, Кисаме не удерживается и выдвигает вешалку. Закрывает глаза и перебирает девайсы на ощупь. Он не уверен, что будет сегодня пороть, и все же пальцы цепляются за ротанговый прут. Рукоятка оплетена кожаным шнуром, на конце петля, чтобы вешать или накидывать на запястье. Одна из первых работ Кисаме, несолидно простая, но от того не менее любимая. Следы от него, тонкие красные полосы, проступают на коже почти сразу. Обращаться нужно грамотно, чтобы не добить до синяков и кровоподтеков, впрочем, если это не является изначальной целью порки. Пойдет для бедер и ягодиц, при должном умении — ладоней. Но для спины нужно другое и Кисаме продолжает поиски. В этот раз его не тянет на стандартные решения, потому кожаные плетки не вызывают интереса. Иное дело — веревочный флоггер. Его Кисаме сплел прошлой зимой из джута с восковой пропиткой под какой-то не слишком замысловатый сериал. Подойдет идеально.       На пути из душа на кухню Кисаме обнаруживает пропущенный звонок от Какузу. Тот один из немногих его знакомых, кто, умея пользоваться мессенджерами, предпочитает звонить.       Трубку он берет не сразу — судя по фоновому шуму, на громкой связи и за рулем.       — Я недалеко от тебя. Могу заехать за заказом, если ты дома, — начинает Какузу без прелюдий.       — И тебе доброго дня, — прижав телефон плечом, Кисаме набирает воду в чайник. — У меня планы на вечер. Заезжай, если успеешь до шести.       — Буду через пятнадцать минут.       Какузу отключается, и Кисаме, будучи гостеприимным хозяином, лезет в шкаф за френч-прессом и банкой молотого кофе.       Какузу появляется даже немного раньше обещанного. Сегодня он в деловом — идеально выглаженные брюки, белая рубашка строго по фигуре. Весь его внешний вид буквально говорит «я лучше тебя». Но даже так он не изменяет привычке душиться своим миндально-вишневым парфюмом, столь характерным, что близкие знакомые наверняка смогли бы найти его в толпе по запаху.       — Я заебался, — сообщает Какузу с порога.       И только пятью минутами позже, уже на кухне распустив хвост и закатав рукава, он переходит к предыстории своего неожиданного визита.       — Я ездил на совещание к клиенту. У них головной офис недалеко, — он неопределенно кивает в сторону окна.       — Глядя на тебя, предположу, что клиент весьма респектабельный.       — Да. Что не делает его менее ущербным.       — Не пояснишь?       — Ему бы перед тем, как обращаться за бизнес-аналитикой, отладить рабочие процессы. Начиная с банальной системы мотивации сотрудников.       Какузу постукивает пальцами по столу. Хочет курить, но уважает правила чужого дома. Сжалившись, Кисаме тянется к подоконнику за подготовленной для таких ситуаций пепельницей. Лицо гостя не меняет своего вечно мрачного выражения, но короткого кивка вполне хватает в качестве жеста благодарности. Его Mild Seven пахнет даже по-своему приятно. Уж точно лучше, чем L&M.       — И что же ты, позволь поинтересоваться, собираешься с этим делать? — Кисаме учтиво возвращается к разговору.       Чашка кофе и сигарета делают Какузу заметно более благостным. Насколько это, разумеется, возможно.       — А что тут делать? Буду на наглядной математической модели объяснять руководству, где и почему они обосрались.       — Смею надеяться, процесс принесет тебе удовольствие.       — Главное, чтобы он принес деньги.       — Тоже справедливо.       Ненадолго они замолкают, будто подчеркивая финальную точку в беседе. Какузу всегда ругает своих заказчиков, иногда оставляя ощущение, что именно в этом был смысл становления одним из лучших специалистов в своей области. Но, если спросить самого Какузу, он скажет что-нибудь до духоты унылое про самореализацию и финансовые возможности.       — Что у тебя за планы на вечер? — наконец спрашивает Какузу.       — О, совсем забыл поделиться. Я все-таки встретился с тем парнем, контакты которого ты мне дал.       — Итачи?       — Да.       — И как он тебе?       — Пока рано говорить, мы просто посидели в кафе, побеседовали. Сегодня рассчитываю на первый экшн, — Кисаме ухмыляется. — Кстати, хотел полюбопытствовать. Не припомню, чтобы видел его в клубе. Где вы познакомились?       — Через Дейдару. Сосватать пытался.       — И что пошло не так?       — Мы попробовали. Он заявил во время экшена, что не собирается угождать моим настроениям, — Какузу кривится, отчего его обычно небогатое на мимику лицо приобретает пренебрежительное выражение.       — Как же ты выпутался из этой весьма и весьма досадной ситуации?       — Я не выпутывался. Довел экшн до конца, а, как он отошел, сказал, что повторять не буду, предложил дать его контакты кому-нибудь из знакомых Верхних. Не люблю брэтов.       Серьезность Какузу располагает к ехидству, потому, смочив горло кофе, Кисаме не удерживается от вопроса.       — А как же Хидан?       Какузу морщится, словно речь зашла о чем-то не то неприятном, не то до фамильярности личном.       — Хидан — не брэт.       — Разумеется, я понимаю, что Хидан по большому счету даже не человек, а, скорее природное явление, но не могу не полюбопытствовать, чем ты аргументируешь свою позицию.       Выгнув одну бровь, Какузу предупреждает:       — Задавая вопрос, будь готов получить на него ответ.       — Не стоит беспокоиться обо мне. Если станет душно, меня не затруднит открыть окно.       Несколько секунд они пристально смотрят друг другу в глаза, прежде чем почти синхронно усмехнуться. Какузу массирует переносицу, убирает волосы назад пятерней и говорит уже довольно буднично:       — Хидан — не провокатор. По сути он и не сабмиссив. Ему неинтересны игры с доминацией, только садомазохизм.       — Мне казалось, ты не практикуешь черный см.       Какузу выдыхает дым и смотрит на Кисаме особенно пристально.       — Не слишком ли ты интересуешься, что я там практикую? — скалится он. — У тебя вроде уже есть планы на вечер.       Подняв руки в сдающемся жесте, Кисаме усмехается.       — Не смею претендовать на руки мастера без предварительной записи, — и все же, несмотря на шутливый тон, не без азарта чувствует, что случайно зашел на закрытую территорию.       — К слову об этом, — Какузу тушит сигарету в пепельнице. — Покажи, что у тебя для меня есть.       — С превеликим удовольствием.       Свою мастерскую, как и все в доме, Кисаме старается держать в порядке, хотя бы из соображений безопасности и удобства. Дышать пылью, иногда токсичной, несколько часов в день и собирать кожей занозы — сомнительное удовольствие.       Потому и Какузу в его парадных брюках сюда приглашать вполне уместно. А тот даже не скрывает своего интереса, разглядывает развешанные на стене девайсы, берет с верстака незаконченный паддл и примеряется, как тот лежит в ладони.       — Почему такой легкий? — спрашивает он, обернувшись.       — Под заказ. Для миниатюрной дамы, — Кисаме вытаскивает со стеллажа бумажный пакет, что несколько дней назад упаковал для Какузу, и передает адресату. Тот рвет скрепленный скобами край и вытаскивает кончик неокрашеной белесой веревки, оглаживает плетение большим пальцем, прежде чем заключить:       — Гладкая.       — Текстура сильно отличается от обычного джута, — замечает Кисаме, как будто между делом. — К тому же, по моему скромному мнению, она куда пластичнее. Джут становится настолько мягким только после продолжительного использования, хотя не могу не заметить, что в этом есть своя романтика.       — Главное, чтобы в деле не подвела.       — Можешь попробовать, если хочешь.       Какузу смотрит оценивающе, прежде, чем кивнуть, и Кисаме, с готовностью заложив руки за спину, отворачивается. Ему и самому любопытно познакомиться с этими веревками с другой стороны. Разумеется, он их проверял, но одно дело самостоятельно, другое дело — в руках опытного бондажиста.       У того свой стиль — резкий, грубый, имеющий мало общего с эротизмом в ванильном понимании этого слова. Будучи непримиримым критиком декоративного подхода, Какузу делает упор на функциональность. Процесс занимает с минуту, и Кисаме честно старается относиться к нему с сугубо практическим интересом, но пульс все равно ощутимо сбивается.       — И как оценишь качество?       — Сойдет, — усмехается Какузу над ухом.       — Не могу не поинтересоваться, чисто теоретически… ты не собираешься на неделе в клуб?       — Не планировал.       — Жаль. А то, знаешь, могли бы попить чаю, поболтать, поиграть в настольные игры…       — Ты же знаешь, что из настольных игр я признаю только покер и шахматы, — сухо возражает Какузу, хоть и очевидно, что намек он понял.       — Хоть морской бой.       Какузу усмехается в голос, говорит:       — Жду тебя в субботу после семи.       Какузу уезжает ближе к пяти и, закрыв за ним дверь, Кисаме с досадой обнаруживает, что эта встреча притупила его чувство предвкушения. Он не успел толком настроиться, покрутить в голове планы на вечер и все предстоящее вдруг начинает казаться до зевоты пресным.       Вернувшись в спальню, под хруст виниловой простыни Кисаме садится на кровать, растирает веки пальцами, прежде чем достать телефон и пробежаться взглядом по переписке.       «Что насчёт секса?»       Губы тянутся в ухмылке и, пусть искусственно, не на искреннем вдохновении, Кисаме решает вернуться к подготовке. По меньшей мере ему стоит положить в ящик прикроватной тумбочки смазку, презервативы и латексные перчатки.       — Привет.       Под курткой у Итачи только майка, открывающая сухие, жилистые плечи.       — Проходи, чувствуй себя как дома, — улыбается Кисаме, кивая в сторону кухни.       — Лучше без этого, — Итачи не меняется в лице, хоть и очевидно шутит, и эта его черта кажется Кисаме очаровательной.       Он не собирается тратить слишком много времени на чаепитие — Итачи при первой встрече обозначил отсутствие интереса к близкому знакомству, и не уважать его нежелание было бы по меньшей мере невежливо. Тем не менее, Кисаме не хочет отступать от привычной ритуалистики, да и, будучи до конца откровенным, сам нуждается в том, чтобы поболтать и расслабиться перед экшеном.       — Я хотел полюбопытствовать, — заваривав чай, Кисаме завязывает беседу, — почему ты не бываешь в клубе?       — Я несколько раз ходил туда на спид дейтинг, остальные форматы мне неинтересны.       — Неужели не возникает желания пообщаться с единомышленниками?       — У меня есть знакомые в Теме, мне хватает.       — Как я понял, ты общаешься с Дейдарой?       — Мы друзья.       Кисаме недолго колеблется, прежде чем продолжить расспросы. Но в конечном итоге решает, что Итачи сможет сам очертить свои границы, если посчитает нужным.       — Вы общаетесь сейчас?       — Да.       — И… — Кисаме чуть покачивает чашку в руках, наблюдая, как кружатся по дну чаинки, — как у него дела?       — Он говорит, что хорошо.       — Говорит? — переспрашивает Кисаме. — А ты как думаешь?       — Думаю, мое мнение здесь не имеет значения.       — Вот как, — смешок вырывается сам собой. Мысли о Дейдаре, который не появляется в клубе и отвечает на сообщения так редко, что нет уже никакого смысла ему писать, оказывается куда более мрачными, чем хотелось бы. — Так… есть какие-то пожелания на сегодня?       Итачи качает головой.       — Можешь делать, что хочешь в рамках моих табу. Обычно я не кричу. Если не начал задыхаться, значит, все в порядке.       — Хорошо, приму к сведению. Стоп-слова у меня без изысков: желтый — слабее, красный — останавливаем экшн. Используй в случае необходимости. И не забудь, пожалуйста, дать мне ингалятор.       Кисаме толкает дверь в комнату и пропускает Итачи внутрь. Тот осматривается, кажется, впервые отразив на лице тень интереса. Свет для него Кисаме выбрал теплый в рыжину, как если бы комнату освещали десятки свечей.       Войти в роль легче, чем казалось. Свернув на веревке две петли и продев их друг в друга, Кисаме накидывает ее через запястье на локоть. Подходит со спины, опускает ладони на чужие плечи, прижимается почти вплотную. Раз Итачи не настроен на разговоры, придется знакомиться на другом языке.       Кисаме касается волос на затылке кончиком носа, вдыхает почти выветрившийся запах шампуня. Ладони соскальзывают с плеч до локтей, оттуда на бока. Сколько бы Итачи не говорил «можешь делать, что хочешь», перенапряженные мышцы выдают его — из такого тела не слепишь, что душе угодно, такое не прогнется под пальцами, как разогретый пластилин. Но Кисаме готов выворачивать, выламывать. И начнет с рук, что Итачи держит, высокомерно скрестив на груди.       Без грубости, он мягко накрывает чужие ладони своими, прощупывает округлые кости запястий, будто просто гладит. Понять бы Итачи, почувствовать, — думает Кисаме, а потом сам себя осаждает, напоминает, что этот придурок был готов поехать к незнакомому мужику без предварительной встречи, только потому что рекомендацию дал знакомый знакомого. Не хрустальный, значит, отдавал себе отчет, что Верхний может оказаться каким угодно. И уж вряд ли надеялся, что кто-то будет «угождать его настроениям». Так значит пусть все будет так, как хочется Кисаме, а если не зайдет — стоп-слово они обговорили.       Внутри, будто бензин в угасающем костре, вспыхивает вдохновение, прокатывается жаром по телу, согревает в паху и груди. Рывком Кисаме заводит чужие руки за спину, пихает коленом, несильно, просто чтобы опрокинуть грудью на кровать. Итачи подбирается весь, пытается сгруппироваться, должно быть, рефлекторно, но Кисаме пользуется заметной разницей в силе. Хотя, чести ради, заломать это тело, состоящее, кажется, из одних только мышц и жил, оказывается труднее, чем он предполагал.       Кисаме накидывает петлю на руки Итачи, чуть выше запястий, стягивает, связывает. Этому приему его научил Какузу, и он никогда еще не давал осечек. На самом деле, Кисаме постеснялся бы назвать себя бондажистом, узлов и обвязок в его арсенале не так-то много, но те, что есть, отточены до совершенства.       Когда он тянет за веревочные наручники, проверяя надёжность, Итачи чуть прогибается в спине и с шумом выдыхает. Кисаме, по крайней мере пока, не планирует делать больно, просто хочет отнять руки и понаблюдать за реакцией.       Итачи лежит на животе, отвернув голову. Явных тому подтверждений нет, но Кисаме чувствует не то в темпе дыхания, не то в запахе пота, что начали они, как надо. Торопиться некуда, потому он делает паузу, чтобы познакомиться с пока еще чужим телом и дать ему привыкнуть к себе. Выправив майку из-под пояса штанов, пока только со стороны поясницы, Кисаме задирает ее до локтей. Отчего-то он ждал, что увидит болезненно выступающие позвонки или слишком феминный изгиб талии — что-то такое, что так часто молодые и неуверенные парни прячут под неоправданно брутальной одеждой. Но Итачи явно прячет под ней что-то другое, из числа вещей, что нельзя увидеть глазами. Тело у него какое угодно, но точно не хрупкое и не феминное.       Не удержавшись от соблазна, Кисаме запускает ладони под майку и без приложения силы массирует ребра по бокам. Щекотка — конечно, грязный прием, но до чего же занятно смотреть, как Итачи хрипит и, весь сжавшись, ерзает по кровати под хруст винила. Но, надо отдать ему должное, умудряется даже это сделать с чувством собственного достоинства.       — А ты крепкий, — усмехается Кисаме и поощрительно шлепает Итачи по бедру. Тот только выдыхает с облегчением.       Первой в голову приходит мысль о ноже, но Кисаме сразу же вспоминает, что не выбрал подходящий, не принес антисептик, не подготовил чистое полотенце… заполняя паузу случайными прикосновениями к еще прохладной коже, он ищет способную его вдохновить альтернативу. Для воска и порки по спине стоило снять с Итачи майку, прежде, чем связывать руки, а оголять задницу явно еще рано.       Кисаме не любит спонтанность, но отчего-то не первый раз оказывается в такой ситуации.       И, не имея другого выбора, он берется за веревку и после первого узла, затянутого выше щиколотки обнаруживает определенную эстетику в том, чтобы вязать неокрашенной веревкой поверх черных армейских штанов. На футомомо его познаний хватает и, зафиксировав правую голень прижатой к бедру, Кисаме укладывает Итачи на спину. Полюбоваться своим беспомощным видом тот не позволяет, снова отворачивается. Кисаме отмечает про себя этот досадный момент, но решает вернуться к нему позже. Прямо сейчас, забыв о том, что совсем недавно чувствовал себя растерянным и разочарованным, он занят полуподвесом — нужно всего-то зацепить веревку за обвяз, протащить в кольцо и натянуть.       Итачи выдыхает сквозь зубы, когда его зад, а затем и поясница отрываются от кровати. Выбившаяся майка закатывается, приглашающе обнажив напряженный поджарый живот.       Довольный собой, Кисаме закрепляет веревку, встает и обходит кровать полукругом. Позвякивают звенья цепи, скрипит джут от натяжения, хрустит под весом тела винил и за всем этим, словно задавая какофонии ритм, дыхание.       Из многообразия свечей Кисаме выбирает красную — Итачи к лицу этот цвет. Лизнув фитиль огоньком зажигалки, он подходит в открытую. Некоторые любят держать напряжение, сохраняя интригу, в то время, как Кисаме убежден, что нет ничего более волнительного, чем дать нижнему увидеть, представить, побыть в чувстве страха и предвкушения.       Глаза Итачи блестят, ловя огонек свечи, это хорошо видно даже за растрепавшимися за время всех предыдущих манипуляций волосами.       Кисаме нарушает длительное молчание, попутно закатывая чужую майку до самых ключиц:       — Едва ли тебя можно впечатлить чем-то подобным, но я все же позволю себе легкую профанацию, — болтовней он тянет время, позволяя воску разогреться. Сейчас уже не интуиция, а вполне обоснованные логические выводы говорят — с Итачи нельзя постепенно, шаг за шагом, надо сразу, с разбега, чтобы накрывало с головой. Кисаме легко ловит этот ритм и уверен, что сейчас они оба движутся в такт.       Воском Кисаме капает на живот, чуть выше пупка, чтобы не испачкать явно не дешевые штаны, и тот течет к впадине у солнечного сплетения, застывая на ходу. Итачи шипит, выгибается. И, конечно же, спешит отвернуться, чтобы скрыть, как кривится его лицо.       С гордыми тяжело, как Кисаме и думал. Тяжело и весело.       — Хм, — тянет он задумчиво, — учитывая твой опыт, я, признаться, не ожидал столь бурной реакции на несколько капель воска. Разве настолько горячо?       Итачи закономерно не отвечает, и Кисаме снова наклоняет над ним свечку, в этот раз позволяя воску свободно литься на кожу. Итачи запрокидывает голову, сжимает зубы, скалится, но не издает ни звука. Значит, Кисаме попал.       Струйка быстро иссякает, сменившись частыми каплями. И жадно наблюдая, как те разбиваются кляксами об кожу, Кисаме пробирается дальше, замирает, уронив очередную в опасной близости к сжавшемуся от возбуждения соску. Грудная клетка Итачи опускается на выдохе. Он, должно быть, думает, что Кисаме пожалел его и не догадывается, что тот в очередной раз греет воск.       Что же такого сделал Какузу, что вывел его на грубость? — с азартом думает Кисаме и надеется тоже увидеть неподчинение. Но пока обходится пусть ожидаемыми, но оттого не менее ироничными комментариями.       — Не думал, что ты окажешься настолько чувствительным.       Итачи втягивает воздух так, будто решил снизойти до ответа, и здесь-то Кисаме его и ловит, наклонив свечку. Так и невысказанное обрывается стоном, что Итачи не успевает перехватить. Не дав ему возможности взять себя в руки, Кисаме продолжает щедро заливать сосок.       Стоны, хриплые и пошлые, прорываются сквозь сжатые зубы. Становится жарче и нестерпимо хочется больше. Когда Кисаме уводит руку в сторону, чтобы добраться до второго, еще чистого, соска, Итачи рывком поворачивается на бок.       Исправить это досадное стечение обстоятельств можно одним движением, но Кисаме идет другим путем. Приводит свечку в вертикальное положение и просит самым вежливым тоном:       — Будь добр, вернись на место.       Он не торопит, наслаждается видом напряженного тела и вздымающейся грудной клетки. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Итачи просто лежит, но Кисаме догадывается, что происходит на самом деле. Дыхание постепенно становится медленнее, на челюсти проступают желваки — Итачи собирается с силами, берет себя в руки. Вряд ли, черный см — это про него, боль является не целью, но способом достижения чего-то другого. Чего? Это Кисаме, если они продолжат встречаться, только предстоит узнать.       Наконец, Итачи ложится на спину и впервые смотрит в глаза. И до чего же злой у него в этот момент взгляд.       Кисаме нравится.       — Премного благодарен, — он ухмыляется и наклоняет свечу, капает понемногу на грудь, не задевая даже ареолу. — Ты знаешь, чего я от тебя хочу? — спрашивает он и, получив отрицательное движение головой, ласково воркует. — Подставься сам.       Итачи медлит, но что-то в его злых глазах меняется. Едва заметно, но при том будто бы изменив за собой всю атмосферу в комнате. Снова приходится дать ему время, чтобы он, расправив плечи, выгнувшись, подчинился. Когда воск достигает цели, Итачи прикрывает глаза, кривится, но выражение на его лице не гримаса боли. Напротив, оно плотно ассоциируется с теми приятными и одновременно мучительными ощущениями, что бывают в теле за несколько секунд до наступления оргазма.       — Вот так, молодец…       Кисаме гладит его по щеке, обводит пальцами линию челюсти, а затем в один выдох задувает свечу. И не удерживается от того, чтобы стряхнуть оставшийся воск Итачи на живот.       Тот шипит, вновь вызывая усмешку.       Вот теперь, как ни крути, Кисаме нужен нож. И перспектива прогуляться на кухню за антисептиком и полотенцем уже не представляется чем-то неловким. Но одно дело здесь остается незаконченным: по-хозяйски стащив носок со связанной ноги, Кисаме надавливает на стопу большим пальцем. Оставшийся от нажатия белый след быстро сравнивается по цвету с кожей, давая понять, что кровообращение не нарушено.       Кисаме оставляет Итачи совсем ненадолго — в педантичном порядке квартиры нужные вещи всегда оказываются ровно там, где ожидаешь их увидеть. На обратном пути он забирает из шкафа черную матовую коробку, где хранит скромную коллекцию ножей.       Не особо скрываясь, Итачи наблюдает за происходящим, потому приятно потянуть время, предаваясь излишнему эстетству. Кисаме расстилает на кровати полотенце, ставит с краю антисептик, кладет пачку салфеток.       Первым он достает небольшой нож с изогнутой черной рукояткой и лезвием-когтем, без спешки обеззараживает.       — Ты предпочитаешь с порезами или без? — заводит Кисаме светскую беседу.       — Все равно, — Итачи отвечает на удивление быстро и спокойно. Это даже несколько обескураживает.       Кисаме знает, что не будет использовать этот нож — когтем счищать воск удобнее с ног и рук — но все же проводит по скуле Итачи тупой стороной лезвия. Тот не напрягается, но следит внимательно за каждым движением.       — Позволь полюбопытствовать, есть ли на тебе следы?       — На мне редко остаются шрамы. Особенно если Верхний знает, как пользоваться ножом.       — Во мне можешь не сомневаться, — Кисаме, положив коготь на полотенце, берет следующий нож, в этот раз самую обычную бабочку с черным напылением. — Ты удивительно спокоен, — замечает Кисаме, протирая лезвие.       — Я не боюсь.       — Вот как? — переспрашивает он, откладывая бабочку. — Могу ли я поинтересоваться, пугает ли тебя вообще что-либо, находящееся в рамках бдр?       Итачи ловит взгляд и, кажется, впервые уголки его губ чуть приподнимаются.       — Я не буду делать твою работу.       Вот и то, о чем предупреждал Какузу, то, отчего Кисаме неизменно хорошо. Он улыбается открыто, обнажив зубы, но говорит только:       — Я это запомню, — и возвращается к ножам.       Последней в руку ложится раскладная отсылка на классический клинок танто. Интуитивно этот нож подходит для Итачи больше всего. Образ в голове рисуется окончательно: тот прекрасно бы смотрелся в накинутом на голое тело кимоно, распятым на стволе дерева, как героини одного из тех, стилизованных под традиционную азиатскую живопись, рисунков.       Кисаме ловит лезвием световой блик, улыбается собственным мыслям и чувствует полную готовность перейти к делу. Подцепив край затвердевшего воскового пятна на животе, он осторожно снимает его с кожи. И есть в этом почти безболезненном процессе что-то завуалированно уродливое, жестокое: немного фантазии и вот уже вместо воска с тела снимается кожу, а ее обладатель как будто бы даже не против.       Мысль об этом возбуждает. И, облизнув пересохшие губы, Кисаме продолжает неспешный путь от живота к груди.       Итачи дышит очень медленно, лежит, прикрыв глаза, будто задремал, но его выдает пот на висках, выдает румянец, выдает изредка пробегающая волной по телу дрожь. Кисаме знает эти ощущения, и они бесспорно приятные.       В своем нынешнем занятии он дотошен, как и в любом другом — скребет кожу дочиста, не пропуская даже мелкие случайные кляксы. Рука твердая, точно не дрогнет, не оставит ненароком и царапинки. Но об этом из них двоих знает только Кисаме.       Около сосков приходится работать особо осторожно. Освободив один из них, Кисаме не удерживается от очередной шалости — переворачивает нож, нажимает тупой стороной, прежде чем дернуть вниз. Эффект оказывается впечатляющий: Итачи вскрикивает, вскидывает голову, должно быть, пребывая в уверенности, что Кисаме только что надрезал его сосок. Нет ни крови, ни даже царапины.       Продемонстрировав ему, как держит нож, Кисаме усмехается.       — Неловко получилось.       — Пошел ты, — шипит Итачи, откидываясь обратно на кровать.       — Это я тоже запомню.       Стоило бы наказать его, но Кисаме уверен — всему свое время, и это время выбирает Верхний. Сейчас он возвращается к воску, счищает его даже более скрупулезно, чем раньше. Итачи больше не закрывает глаза, следит за каждым его движением. И, пожалуй, поиск способа заставить его отпустить контроль обещают быть даже более увлекательным, чем попытки напугать.       Закончив с воском, Кисаме избавляет Итачи от веревок. А в том, верно, ни капельки послушания: без спросу садится, отряхивается от мелкой восковой крошки, перевязывает хвост.       — Сними майку, расстегни штаны и ложись на живот, — командует Кисаме, убирая ножи. Итачи смотрит на него через плечо, как будто бы даже удивленно, затем еле заметно кивает и подчиняется.       Его кожа бледная, чистая, без шрамов и неровностей. Красиво. Как пустой холст.       Штаны с него Кисаме спускает по колено, трусы сдвигает, просто чтобы оголить зад. Хочется любоваться, трогать, гладить, но опыт подсказывает — рано, ласки и прелюдии сейчас неуместны, как и явный сексуальный подтекст.       Хотя бы здесь все идет по плану. Начинает Кисаме, как и хотел, с веревочного флоггера. Тот кажется обманчиво легким, если не вкладывать в удар силу.       Пока что Кисаме даже не бьет, только водит хвостами по телу, привыкая, примеряясь.       В первый раз флоггер без особого размаха просто ложится на верхнюю часть спины. Хорошо получается, точно, без захлеста. Но Итачи все равно вздрагивает — ждал полноценного удара. Кисаме бьет от локтя, все еще слабо, но уже хотя бы ощутимо, постепенно прогревая кожу. Та медленно розовеет, пятнами. Звуки ударов становятся звонче.       Итачи тих, лежит ровно, сложив руки по-собачьи у головы. Только грудная клетка ходуном ходит от тяжелого дыхания. И чем дольше Кисаме бьет, с каждым ударом наращивая силу, тем больше хочется услышать, как Итачи будет кричать.       Кожа уже не розовая, красная, и по бокам образовавшейся кляксы продольные росчерки от хвостов флоггера. Кисаме сам не замечает, как начал торопиться — бьет чаще, позволяя себе уже не так точно рассчитать силу. И наконец высекает из горла Итачи один-единственный сиротливый выдох, больше похожий на шипение.       Это как условный сигнал. Пора, можно. От локтевого замаха Кисаме переходит к плечевому и флоггер впервые свистит перед тем, как ударится о спину. Итачи прогибается, но снова молчит. Его стойкость только больше распаляет. Кисаме не дает передышки, четко держит такт и чувствует, что вот оно, то, ради чего нужно было это знакомство, то свидание и сегодняшняя встреча. То, что больше, чем просто секс.       Итачи колотит крупная дрожь. Пусть он молчит, зато беспомощно вцепляется пальцами в плед. Кажется, что во всем его теле не осталось ни одной не задействованной мышцы.       Кисаме не жалеет силы.       По ощущениям нужно еще немного, совсем чуть-чуть, но этот флоггер на такое не способен. И хлестнув еще несколько раз, особо размашисто, Кисаме останавливается.       Итачи трясет, он шумно дышит, прячет лицо в складках сбившего пледа.       — Спешу напомнить, что за тобой было несколько косяков, когда ты не смог удержать язык за зубами, — отложив флоггер, Кисаме берет с тумбы так предусмотрительно заготовленную ротанговую розгу.       — Я… — начинает было Итачи так, будто хочет не то оспорить, не то оправдаться. Но Кисаме снисходительно предупреждает:       — Хорошо обдумай, что ты хочешь сказать. Иначе двадцать ударов может превратиться в тридцать. В лучшем случае.       Он не встречает возражений, потому приказывает.       — Считай. И, будь добр, постарайся не ошибиться, иначе мне придется начать с начала.       Вместо ответа только короткий кивок.       Кисаме надеется, что необходимость счета помешает Итачи держать себя в руках или, по крайней мере, сосредоточиться на собственном дыхании или сжатых пальцах.       Начать нужно сразу, без разогрева. Это все же наказание, а значит боль должна быть острой. Но Кисаме и сам будто немного робеет, потому для начала опускает розгу на тело, поперек оголенной задницы. Надавливает, легонько хлопает несколько раз, примеряясь. Упругая. Должно быть, крайне приятная на ощупь. И когда представится такая возможность, Кисаме непременно проверит руками, а, если повезет, то и зубами.       Розга свистит на замахе, хлестко врезается в кожу. Итачи дергается, изогнувшись в пояснице, но произносит четко:       — Один.       Крепкий он все-таки. Но это приятно.       Кисаме бьет снова.       — Два.       Следы от розги ровно такие, как Кисаме хотел — прямые, четкие. За двадцать ударов вряд ли получится до крови, но, пожалуй, для первого раза этого и не нужно.       — Три.       Итачи пытается держаться, но в голосе появляется характерный надлом. Возникает желание спросить, сколько таких ударов он выдержит, но это нарушит ритуальную тишину, в которой не должно быть ничего, кроме свиста розги, ударов и отсчета.       — Четыре.       Кисаме старается делать между ударами паузы подлиннее, позволяя прочувствовать каждый. Так боль успевает дойти до пиковой точки.       — Пять.       Итачи судорожно втягивает воздух сквозь зубы, почти всхлипывает. И вопрос без ответа, плакал ли он когда-нибудь во время экшена, заставляет вкладывать больше силы.       — Шесть.       Если присмотреться, полосы на его коже даже можно пересчитать. Скоро такой возможности не будет, потому Кисаме наслаждается зрелищем, пока может.       — Семь.       Удар ненароком выходит с протяжкой, вырывая тихий задушенный стон. Есть соблазн повторить, но риск слишком сильно повредить кожу останавливает.       — Восемь.       Итачи дергается, трясется, но не позволяет себе уйти из-под розги.       — Девять.       Следы отчетливо ложатся один поверх другого и ссадины в местах пересечений краснее и заметнее. Скорее всего, именно там появятся синяки.       — Десять.       Кисаме выдерживает паузу чуть дольше, давая понять, что они прошли середину. Его и самого немного потряхивает, а волосы влажно липнут к вискам.       — Одиннадцать.       Сложно оставаться спокойным, когда смотришь на напряженное полуголое тело в мягком желтом свете. Тело, с которым можно делать что угодно.       — Двенадцать.       Кисаме снова облизывает пересохшие губы.       — Тринадцать.       Голос наконец начинает срываться в стоны.       — Четырнадцать…       Главное, чтобы не сбился. Кисаме чувствует — сейчас не тот момент, когда стоит начинать отсчет сначала. Разумеется, он был бы рад дать Итачи и тридцать, и сорок, и сотню ударов, он хотел бы увидеть, как тот будет рыдать и извиваться от боли. Но Кисаме твердо знает — не в этот раз.       — П-пятнадцать…       Впервые Итачи спотыкается, но все же находит в себе силы закончить.       — Шестнадцать.       Должно быть, его пальцы уже занемели от напряжения. Не отпуская пледа, он сгребает материю ближе к голове, вживается в складки.       — Семнадцать.       Это звучит совсем глухо, чуть различимо, потому приходится подыграть.       — Не слышу.       — Семнадцать, — повторяет Итачи, приподняв голову и тут же изгибается под весом нового удара. — Восемнадцать.       Осталось совсем немного. В предпоследний раз Кисаме бьет обманчиво слабее.       — Девятнадцать.       Последний удар должен быть особенным, исчерпывающим, как финальная точка в конце рассказа. Перед ним Кисаме тоже медлит, покачивает розгу в руках, рассматривает следы на теле и все никак не может налюбоваться. И оттягивая концовку, он едва ощутимо проводит розгой по воспаленной коже, надавливает на одну из ягодиц кончиком прута, отводя в сторону. Ради унижения и из похотливого любопытства. К его удивлению Итачи даже там, в складке, оказывается белым и гладким. Кисаме не уверен, что видел такое раньше вживую, не в порно. В голове мелькает мысль, не ведет ли Итачи аккаунт на каком-нибудь onlyfans. Потому что, если нет, то это очень большое упущение.       Наконец, Кисаме поднимает руку с розгой, замахивается и бьет в последний раз, не жалея силы. Итачи весь подбирается, изгибается и кажется, что он должен заорать в голос, но вместо этого он на всхлипе выдыхает:       — Двадцать.       Затем бессильно падает на кровать, наконец расслабившись. Кисаме стоит над ним и не решается ничего сказать. Ему вдруг делается неуютно и как-то по-подростковому обидно от мысли, что на этом моменте может закончиться не только экшн, но вообще все. У него ведь есть планы, столько всего отбракованного по принципу «не для первого раза». Человек перед ним совсем чужой, их ничего не связывает, а, значит, ничего и не стоит покурить, пожать друг другу руки и разойтись.       Кисаме сам усмехается своей сентиментальности и тому, как легко его мозг поплыл, словив передоз от гормонов радости.       — Я закончил, — говорит он.       По неровному выдоху сложно понять, какие чувства этот факт вызывает у Итачи. Он с десяток секунд лежит неподвижно, прежде чем пошевелиться. Он приподнимается на четвереньки и неловко, одной рукой, натягивает штаны, садится. Его движения резкие и рваные, словно для каждого приходится собираться с силами. Внимательно наблюдая за ним, Кисаме делает приятное открытие — взгляд мутный, как у пьяного.       Вопреки ожиданиям Итачи ползет к нему, обхватывает дрожащими руками за бедра и утыкается лбом чуть выше паха. Кисаме понимает, к чему все идет. Несмотря на соблазн принять предложение, он признает, что куда больше удовольствия получит, закрепив за собой роль единственного, кто здесь принимает решения.       — Вынужден отказаться, — говорит он и, перехватив запястья, тянет наверх, заставляя Итачи буквально повиснуть на руках. — Такие вещи, знаешь ли, надо заслужить.       Итачи смотрит широко раскрытыми глазами. Сказанное будто доходит с опозданием, но в конечном итоге он кивает, почти что осмысленно. Когда Кисаме отпускает, Итачи медленно оседает на кровать, завалившись на бок.       — Я сейчас... — его голос совсем сел.       Наконец отложив розгу и вооружившись пледом, Кисаме наклоняется над ним.       — Ты позволишь?       Получив чуть заметный кивок в качестве согласия, он заворачивает Итачи в плед и поднимает на руки. Тот тяжелее, чем кажется, но все равно заметно меньше, чем рабочий вес Кисаме.       Диван на кухне подходит для афтеркера куда больше подсвеченной интимным светом спальни и обтянутой винилом кровати. Здесь воздух прохладнее и нет ничего, что ассоциировалось бы с Темой, на случай если Итачи из тех, кто ловит откаты в форме чувства вины и отвращения к себе.       Уложив его на диван, Кисаме интересуется:       — Хочешь чего-нибудь?       — Курить, — просит тот чуть слышно.       Сейчас уже все равно, насколько поганый запах у его сигарет. Кисаме кивает и уточняет:       — Где?       — Куртка.       В такие моменты рыться в чужих вещах, чего Кисаме обычно себе не позволяет, не представляется неправильным. Многочисленные карманы на куртке оказываются удивительно пустыми: смартфон, наушники, связка ключей, удостоверение личности и пачка со спрятанной внутрь зажигалкой.       — Прошу, — Кисаме приносит сигареты и ставит на стол, уже второй раз за день, пепельницу. — Сделать тебе кофе?       Итачи снова только кивает, щелкает не твердыми пальцами по зажигалке и очень скоро кухню наполняет горький запах.       Минут через пять Кисаме возвращается на диван с двумя чашками кофе. Он не стал спрашивать, как Итачи любит, по умолчанию добавив молока и сахара. Тот закуривает вторую и податливо позволяет уложить себя головой на плечо. И от мысли, каким ласковым его сделала порка, приятно тянет внутри.       — Как ты?       Кисаме хочет приобнять за плечи, но решает все же за талию, чтобы не беспокоить раздраженную кожу.       — В порядке.       — Я бы советовал обработать ссадины. У меня есть мазь.       — Обойдусь.       Еще толком не пришел в себя, а уже упрямится. Это, впрочем, вызывает больше умиления, чем досады.       — Может быть больно сидеть, — все же предупреждает Кисаме, но Итачи непреклонен.       — У меня работа на ногах.       — Позволь полюбопытствовать, что за работа? — Кисаме вспоминает свое предположение про onlyfans, которое сейчас звучит скорее смешно, чем убедительно.       — Бариста.       Картина не складывается. Если Итачи обеспечивает себя сам, то зарплата бариста при условии съема комнаты совсем не предполагает дорогие покупки. Одежду еще можно объяснить рационально, но вот смартфон… Итачи никак не производит впечатление человека, который вложил бы огромную сумму в бренд. Хотя все эти размышления ровным счетом ни к чему не ведут, так как вариантов в предыстории смартфона остается слишком много: от подарка до того, что представления Кисаме о том, что Итачи за человек, поспешны и ошибочны.       — Если не секрет, то почему не работаешь по специальности?       Итачи натягивает плед чуть выше на плечо.       — Для того, чтобы выполнять такую работу качественно, нужно определенное количество часов личной терапии. У меня их нет.       — Что мешает получить?       — Деньги, — отрезает Итачи, а затем добавляет чуть менее жестко. — К тому же я не нашел специалиста, с которым мне было бы комфортно работать.       — А искал?       Итачи поворачивает голову так, чтобы посмотреть Кисаме в глаза, в упор, исподлобья. Должно быть, под разговоры и кофе начал остывать и возвращаться в свое обычное состояние. Грубый, колкий. Кисаме улыбается и, выдержав паузу, заводит другую тему.       — И все-таки, как давно ты в Теме?       В этот раз удается получить более располагающий к дальнейшей беседе ответ:       — Зависит от того, что ты подразумеваешь.       — А ты? — смеется Кисаме.       — Первый опыт был в шестнадцать. Осознанно с восемнадцати.       — Расскажешь?       Итачи глубоко затягивается, выдыхает и неторопливо, будто сонно, стряхивает столбик истлевшего табака с кончика сигареты. Его руки уже совсем не дрожат.       — Без подробностей, — предупреждает он, сразу обозначив границы дозволенного. — Это был мужчина старше меня. Он преподавал в академии, куда я ходил на курсы. Мы переписывались. Он много рассказывал про BDSM и описывал свои фантазии относительно меня. Наконец после занятий он повел меня в подсобку своего кабинета. Я не спал с ним. Но что-то около Темы и около секса у нас было. Мне не понравилось. И после нескольких встреч в подсобке я его остановил. Он пытался давить на меня после, но объективно из нас двоих он рисковал больше.       Потушив сигарету и отпив кофе, Итачи откидывается на спинку дивана. Кажется, будто рассказ вымотал его окончательно. Оно и неудивительно — за время знакомства Кисаме еще ни разу не слушал его голос так долго. Настолько, что начало казаться, что два-три предложения — предел его возможностей.       — Ты в конечном итоге поступил туда?       — Нет.       — Предположу, что твой несостоявшийся любовник был оскорблен в лучших чувствах?       — Дело не в нем. Я не сдавал экзамены.       — Вот как? Почему?       — Я с самого начала не хотел поступать на эту специальность. Это был выбор моих родителей.       Кисаме взвешивает за и против, но быстро приходит к компромиссу с собой: семья слишком часто оказывается скользкой темой, потому нужен совсем другой кредит доверия, чтобы задавать вопросы об этом. Кисаме лениво проводит ладонью по волосам Итачи и с удовольствием подмечает — упругие, гладкие, как плотное шелковое полотно. Едва ли он решился бы на такую фамильярность без разрешения не в момент афтеркера.       Разговоры убаюкивают, расслабляют, но вместе с тем оттягивают момент главного вопроса, который стоит задать до того, как Итачи допьет кофе и начнет собираться.       — Не могу не поинтересоваться, доволен ли ты тем, что получил, и могу ли я рассчитывать на твою компанию в дальнейшем?       — Доволен. Можешь рассчитывать. Но не слишком часто, — чеканит Итачи с небольшими паузами.       — Слишком часто и не предлагаю.       Это не чувство эйфории или облегчения, но становится по-своему спокойнее, как бывает, когда возвращаешь перепутанные вещи на их законные места. Теперь, прижавшись челюстью к виску Итачи, Кисаме может позволить себе блаженно перебирать волосы и не просто фантазировать, а строить планы. Как минимум, в следующий раз он разденет Итачи полностью, чтобы, связав, как следует рассмотреть.       Увлеченный собственными мыслями, он запускает руку под плед, гладит, а затем безболезненно щиплет за бок. Итачи никак не реагирует.       — Есть что-то, в чем я мог бы стать у тебя первым? — спрашивает Кисаме.       — Когда мне что-то интересно, я нахожу того, с кем могу это попробовать.       — Значит, нет?       — Я удивлюсь, если у тебя получится.       Недолго Кисаме просто перебирает по коже пальцами, трогает пояс штанов и даже хочет залезть под него, но решает, что это не очень честно после того, как отказался от минета. Пожалуй, в следующий раз он позволит себе не только смотреть, но и прикасаться.       — У тебя есть постоянные партнеры?       — Нет, — отвечает Итачи ровно.       — Планируешь искать?       — Пока нет. Но возможность не исключаю, — он подносит чашку к лицу, допивает кофе в несколько крупных глотков и отстраняется. — Я поеду.       Все это происходит естественно, без напряжения. Как хороший финал хорошего вечера. И все же Кисаме говорит, не успев отрефлексировать искреннее это его желание или обычный акт вежливости:       — Может быть, останешься?       Осмотрев его с головы до ног, Итачи хмурится.       — Я не хочу спать с тобой.       Не будучи уверенным, о чем конкретно идет речь, Кисаме отвечает обтекаемо:       — Этот диван раскладывается.       Недолго помолчав, Итачи выбирается из-под пледа.       — Это лишнее.       Спорить смысла нет, потому Кисаме тоже встает, чтобы проводить его.       Итачи уходит в комнату, судя по всему, за носком и майкой, а оттуда направляется в прихожую.       — Ты, кажется, забыл, — нагнав его, Кисаме протягивает сигареты и зажигалку.       — Спасибо, — тот кивает и опускается на табуретку, чтобы завязать свои армейские ботинки. Мелкая моторика его заметно подводит, но, в целом, он справляется.       — Смею надеяться, ты собираешься вызвать такси?       Итачи смотрит снизу вверх с оттенком удивления во взгляде.       — Может быть, я тебе вызову? — продолжает Кисаме.       — Не нужно, — Итачи встает, надевает куртку и, со второй попытки попав краем в бегунок, застегивает молнию.       Будь они в чуть более близких отношениях, Кисаме взял бы на себя смелость настаивать, но сейчас это представляется неуместным и слишком навязчивым.       Они прощаются за руку, и, уже закрывая дверь, Кисаме все же просит:       — Будь добр, напиши, как доедешь.       Итачи оглядывается на него через плечо и неожиданно улыбается, не слишком широко, но достаточно, чтобы нельзя было ошибиться.       — Не напишу, — говорит он и заходит в открывшиеся двери лифта.       Кисаме недолго еще стоит в проходе, размышляя о том, что двадцати ударов все же было мало. Дверь он запирает с теплым и самую малость зудящим чувством в груди.       Несмотря на физическую усталость, наедине с собой он чувствует себя удивительно бодрым. И этого ему с лихвой хватает, чтобы помыть чашки, ликвидировать содержимое пепельницы, упаковав старательно, будто токсичные отходы, и даже вернуть сцену обратно в состояние спальни.       Немногим позже, уже собираясь ложиться, он впервые обращает внимание на предмет, что все это время ненавязчиво оттягивал карман.       Ингалятор.       С несколько секунд повертев его в руках, Кисаме испытывает досаду — его работа была проконтролировать этот момент, и он не справился.       Опустившись на край кровати, Кисаме быстро набирает сообщение.             ksm: Ты забыл ингалятор       Статус Итачи меняется на «онлайн».             itc: Не забыл.       Кисаме даже начинает писать ответ, но вовремя останавливается. Измотанный слишком эмоциональным днем разум не сразу достраивает смысл сообщения.       Не забыл, а оставил.       Невольно улыбнувшись, он все же уточняет:             ksm: Разве тебе он не нужен?             itc: Уже зашел в аптеку.             ksm: Славно. Спасибо за вечер :)       Ответ приходит не сразу, но оставляет Кисаме удовлетворенным.             itc: Тебе тоже.       С этим чувством он откладывает телефон и забирается под одеяло, хоть до сих и не чувствует себя сонным. Заложив руки за голову, Кисаме смотрит на крюк в потолке, с которого снял кольцо, но забыл повесить ловец. Кажется, что комната, несмотря на приоткрытое окно, до сих пор хранит фантомный запах свечей и чужой кожи. И весь сегодняшний вечер снова проигрывается в памяти. То, как Итачи дышал, как извивался, как смотрел со злостью во взгляде, но все равно подчинялся.       Рука как сама собой тянется вниз, ныряет под одеяло и, выправив напряженный член из трусов, начинает ласкать. Мягко, неспешно, чтобы не кончить сразу, а дать себе время посмаковать воспоминания и фантазии.