Портрет сангиной

      Уже несколько дней Кисаме чувствует себя до неприличия воодушевленным, настолько, что почти не выходит из мастерской. И пока играет музыка, а руки заняты работой, он может позволить себе не думать ни о чем. В моменты же молчания Кисаме возвращается к отказу Итачи. Он не стал спрашивать почему, чтобы не усложнять ситуацию, и теперь испытывает смешанные чувства по поводу этого решения.       Оставить, как есть, тоже звучит неплохо — говорит себе Кисаме и глотает эгоистичное желание присвоить себе без остатка. И тут же срывается в рассуждения, что начни они, например, жить вместе, Итачи был бы под присмотром и не имел бы другого выбора, как отказаться от алкоголя и заняться собой. А потом напоминает себе, что попытки решить через Тему то, что должны решать специалисты, едва ли обречены на успех. Должно быть, именно это имел ввиду Итачи, говоря про Данзо. И возможно, только возможно, поэтому же отказал Кисаме.       Из размышлений над остывающей чашкой кофе его вырывает телефонный звонок. Звонит бывшая жена, что само по себе неожиданно.       — Алло?       — Кисаме, привет, — голос Миру как всегда звучит ласково и даже спустя столько лет после развода Кисаме улыбается. — Не отвлекаю?       — Совершенно нет. Чем могу помочь?       — Подскажи, пожалуйста, у тебя не сохранилось нашего свидетельства о разводе? Все уже обыскала.       — Сейчас посмотрю, — Кисаме направляется в коридор, где в одном из ящиков хранит документы. — Позволю себе полюбопытствовать, зачем оно тебе?       — Мне сделали предложение, — чуть кокетливо сообщает Миру.       — Поздравляю! — говорит он, попутно раскрывая папку с документами. — Надеюсь, человек достойный?       — Очень хороший.       — Ладно. Но если будет обижать, ты знаешь, кому позвонить.       — Не будет, — смеется Миру.       — Как скажешь. Кстати, свидетельство у меня есть. Как бы мне только его тебе передать?       — Мм, может я к тебе заеду? Могу даже сегодня вечером, если тебе удобно.       — Заезжай, отчего бы и нет?       — Хорошо. Я тогда напишу, как сяду в такси. До встречи.       — До встречи, буду ждать.       Звонок обрывается. Стоя посреди прихожей с телефоном и раскрытой папкой в руках Кисаме с удивлением обнаруживает, что все эти годы чувствовал вину. Сейчас на ее место пришло облегчение, и это крайне приятное чувство.

***

      Кисаме интересуется, как дела.       Саске предлагает встретиться вечером пятницы.       Дейдара на выходных приглашает в «Иллюзию».       Не ответив ни на одно из сообщений, Итачи отворачивается к полкам, чтобы составить список закупок для владельца. Привыкший избегать собственного общества, он не любит работать по выходным, когда кофейня пустует. Время течет медленно и совершенно бессмысленно, потому он рад просьбе провести ревизию.       Но даже так, пересчитывая бутылки с сиропами, Итачи не может до конца абстрагироваться от событий последних дней. Он уверен в правильности своего выбора. Так им обоим будет проще. Разве что стоило объяснить причины своих действий — мысль хорошая всем, кроме перспективы встретить сопротивление. Услышать предложение о помощи, поддержке, деньгах — в сущности неважно что. Итачи не нужно, чтобы его спасали. Но не из нежелания быть спасенным, а потому что это не под силу другому человеку, каким бы сильным он не был.       Оставить, как есть — единственный верный на нынешний момент вариант, а неуместная влюбленность отболит и пройдет.       Скрипит дверь, тоненько звенит колокольчик. Еще не успев толком обернуться, увидев гостя лишь периферийным зрением, Итачи уже чувствует, как холодок пробегает по спине. А может дело и не в зрении вовсе, а в том как знакомо ритмично трость перестукивает по полу. Итачи не знает, единственное, в чем он уверен в эту бесконечно долгую секунду, так это в том, что не хочет оборачиваться.       Разделяющая их стойка кажется ненадежной защитой.       На Данзо хорошо знакомый Итачи старомодный плащ и шляпа с узкими полями. Он весь как сошедший с аналоговой фотографии. Стоит неподвижно, смотрит своим цепким взглядом так, что горло сохнет.       — Здравствуй, Итачи, — наконец говорит Данзо и, устроив шляпу на столешнице, садится за стойку.       Тугой комок в горле не мешает сохранить твердость голоса.       — Здравствуй.       — Сделаешь мне кофе?       Коротко кивнув, Итачи отворачивается, но не чувствует облегчения. Внимание Данзо ощущается кожей. Руки мелко подрагивают, пока Итачи перемалывает зерна и готовит американо, черный без сахара. Хорошая возможность подготовиться к предстоящему разговору, которой у него не хватает сил воспользоваться.       Единственное, на что его хватает — это напасть первым.       — Как ты меня нашел?       — Ты думал, я не знаю, где ты? — отвечает Данзо, когда на стойке перед ним оказывается стаканчик с кофе. — Итачи, я сорок лет работаю в органах. Мне даже связи поднимать не пришлось, чтобы быть в курсе твоих передвижений.       Заглушив желание узнать, как именно, Итачи хмурится, смотрит внимательно, глаза в глаза.       — Где ты и с кем ты, — уточняет Данзо.       Хочется пропустить его язвительный тон и нечитаемые намеки мимо внимания, но брови все равно соскальзывают к переносице.       — Бывший наркоман — не лучший выбор, — замечает Данзо.       Новая информация не вызывает никаких эмоций, кроме раздражения от попытки округлить личность Кисаме до одного неприглядного факта. Итачи не соврет, если скажет, что ему абсолютно все равно. Но он говорит не это, а то, что сейчас куда важнее:       — Если знал, где я, то почему пришел только сейчас?       Данзо делает глоток кофе. Он выглядит отвратительно спокойным, что поднимает в груди безымянное чувство на грани ярости и восхищения.       — Дело есть.       Опершись ладонями о стойку со своей стороны, Итачи смотрит испытующе.       — Я правильно понимаю, что ты не собираешься возвращаться? — осторожно и совершенно неожиданно уточняет Данзо.       — Правильно.       Сколько бы внимательно Итачи не всматривался, Данзо не меняется в лице. За проведенное вместе время он так и не выяснил, насколько остро тот может чувствовать. Работа в спецслужбах вытравила из него или само умение или по крайней мере привычку это демонстрировать.       — Это твое окончательное решение?       — Да.       Недолго Данзо молчит, болтает кофе в стакане ленивым жестом, будто это виски со льдом, прежде чем продолжить:       — У меня появилась перспектива завести нижнего тебе на замену. Так что я хочу быть уверен. Во избежание недопонимания.       Сведя очевидные факты, Итачи не успевает обдумать вопрос.       — Так ты… ждал меня все это время?       Данзо выдыхает, лишь обрисовав смешок.       — Я человек обстоятельный, ты это знаешь, и в вопросах взятой на себя ответственности иду до конца. Возможно, для тебя приемлемо сбежать и оборвать все связи, но, Итачи, я глубоко убежден, что человеческие отношения накладывают на нас некоторые обязательства.       Кроется ли за его словами нечто большее, остается только гадать. Итачи чудится оттенок не то печали, не то разочарования во взгляде напротив.       Данзо был тем, кто довел до совершенства его собственное умение сохранять лицо и держать ненужные эмоции при себе. Не столько строгостью правил, сколько собственным примером. Итачи наклоняется к рюкзаку, достает подвеску, о существовании которой больше не забывал. Молча протягивает Данзо.       В этот раз тот позволяет улыбке тронуть губы. Взяв подвеску, он расправляет ту в пальцах, недолго рассматривает, прежде чем распорядиться:       — Наклонись ко мне.       Привычка это или осознанный выбор, Итачи подчиняется. Склоняется, позволяет застегнуть подвеску на своей шее, а после приподнять голову за подбородок. Их лица оказываются в опасной близости, но желания сбежать нет.       На секунду чудится, будто единственным правильным сейчас будет податься вперед для поцелуя. Все встанет на свои места. Ровно до следующего нестерпимого желания сбежать. Итачи знает это, это знает и Данзо, потому, наверное, сам мягко отстраняет его.       — Оставь себе, — говорит он. — Если помнишь, я еще после первого твоего побега запретил возвращать подарки. Если захочешь избавиться, учти — это серебро девятьсот шестидесятой пробы, продавай с умом.       Кивком обозначив согласие, Итачи просто ждет, что будет дальше. Данзо никуда не торопится, пьет кофе, придирчиво осматривает интерьер помещения.       — Знаешь, Итачи, твоя жизнь больше — не моя ответственность, но вот что я тебе на прощание скажу: ты талантливый парень с головой на плечах. Не дело тратить свой потенциал на поганую работу и алкоголь.       — Ты настолько внимательно за мной следишь?       — Нет, — на лице Данзо отражается самодовольство. — Я предположил и, как вижу, угадал.       После короткого и не уютного молчания, Итачи решается на откровенный ответ:       — Я… пытаюсь.       — От попыток мало проку, если ты не учишься на своих ошибках.       Он всегда был таким, и это одна из тех черт, что всякий раз доводила до зубного скрежета. Хотя в сущности Итачи и был согласен с большей частью замечаний.       Данзо достает из внутреннего кармана пальто кошелек. Он никогда не доверял картам, предпочитая анонимную наличку. Так и сейчас Данзо выкладывает на стойку крупную купюру.       — Сдачу оставь себе, — он надевает шляпу и, едва заметно кивнув, встает.       Трость снова стучит по полу, только теперь в сторону выхода. Итачи смотрит на не по годам широкую спину и постепенно осознает, что видит этого человека, скорее всего, последний раз в жизни.       — Данзо, — зовет он, и тот оборачивается. — Спасибо.       — Не за что. Постарайся не потратить на выпивку.       — Я не про деньги.       — Я тоже, — Данзо коротко улыбается, прежде чем уйти.

***

      Кисаме уже давно обнаружил — ничто не делает человека красивее, чем счастье. Такой сияющей Миру он не видел никогда, даже в день их свадьбы, когда они были моложе и, как следствие, наивнее. И этому выводу никак не противоречит чистое, без косметики, лицо и безразмерный свитер.       — Я нам печенье к чаю принесла, — улыбается она, убирая свидетельство о разводе в рюкзак и доставая оттуда же перевязанную бечевкой коробочку.       — Тогда пойду поставлю чайник.       Кисаме приятно видеть ее счастливой. Разве что немного досадного от того, что не может похвастаться тем же. За тот год, что они не виделись, в его жизни появилась только одна новая переменная. Впрочем, прямо сейчас время ощущается иначе, словно прошло не больше месяца и можно говорить, как близкие друзья.       Уже на кухне, за столом, без толики смущения Миру спрашивает:       — Хочешь прийти на мою свадьбу?       — А твой жених найдет это уместным?       — Разумеется, — для нее ответ настолько очевиден, что она даже не пытается пояснить. Кисаме оставляет ей это право.       — Тогда почту за честь. Расскажешь о нем?       — Он военный психолог. Познакомились на конференции и как-то, знаешь, так быстро сошлись. Сначала в интересах к профессии, а потом и друг к другу. Сейчас вот помогаю ему докторскую писать… — Миру открыто улыбается, ее обычно печальные глаза, которые когда-то так остро резанули Кисаме взглядом, что очнулся он только с кольцом на пальце, сейчас блестят восторгом.       — Тогда могу только еще раз поздравить тебя. Найти своего человека — редкая удача.       Опершись локтями на стол, Миру доверительно подается вперед.       — Ну а ты как? Встретил кого-нибудь?       Кисаме не знает, как ответить на этот вопрос, потому не находит выхода лучше чем зайти с шутки.       — Моя личная жизнь достойна мысленного эксперимента Шредингера.       Миру смеется, но от намерения не отступает.       — И кто он, этот твой кот в ящике?       — Почему же сразу «он»? Ты совсем не оставляешь шанса моей гетеросексуальности?       — Я бы сказала, что по шкале Кинси ты между четверкой и пятеркой.       Теперь очередь Кисаме смеяться. Он спорит сугубо из ребяческого упрямства, что неизбежно вызывает в нему Миру, а если смотреть фактам в лицо, то после развода он, хоть и проводил время с женщинами, ни одной из них не увлекался.       — Я познакомился с одним нижним. Мы не так давно общаемся, так что не уверен, что между нами происходит. Рискну предположить, что мы друзья. Или хотя бы стремимся к этой отметке.       Сомнения Кисаме не ускользают от Миру. Даже до того, как она говорит что-либо, это понятно по одному только взгляду, внимательному, как у мудрой птицы.       — Ну а ты сам к какой отметке стремишься?       — Сложно сказать. Я предложил ему Тематические отношения, но он отказался. В этом есть определенная логика, но… — упершись в стену собственной беспомощности, Кисаме замолкает.       — Так… ты, получается, влюблен?       Понятный и привычный ответ «нет» теряется где-то у корня языка. Тело отвечает честнее, чем мысли. Голову обдает жаром, кадык непроизвольно дергается в сухом глотке.       — Получается, что так.       Миру смеется. Над ним, но без издевки. Кисаме и сам бы посмеялся, если бы не чувствовал удушливую тяжесть собственной фрустрации. Выходит только улыбка, да и та кривая.       Вслед за осознанием формулируется и закономерный вопрос, не стоило ли озвучить Итачи свои чувства. Но Кисаме быстро выбрасывает этот вариант, сойдясь с самим с собой в единственном возможном выводе.       — Не уверен, что могу объективно оценить свои шансы на взаимность.       Миру накрывает руку Кисаме своей, сжимает в жесте поддержки. Спокойная улыбка, в чудотворную силу которой хочется верить даже в самых безнадежных ситуациях, не покидает ее лицо.       — А чем плохо то, что есть между вами сейчас?       — Неопределенностью.       — Почему бы не спросить? Не обозначать статус, но выяснить намерения.       Она права, права настолько, что хочется по-детски стыдливо прикрыть лицо ладонями. Не первый раз Миру советует Кисаме научиться открывать рот и озвучивать свои мысли, чувства и желания, но это не приводит ровным счетом ни к чему. Не находится нужного момента, не удается подобрать слова, нет уверенности, что вторая сторона будет заинтересована в разговоре…       Кисаме останавливает круговорот мыслей, сам себе напоминает о Мангетсу. Едва ли честный разговор на самом деле смог бы сделать их отношения безопасными и разумными, но по крайней мере он отсек бы любые надежды, что может быть иначе.       — Стоит попытаться, — соглашается Кисаме.       — Так… расскажешь о нем еще?

***

      В метро Итачи снова открывает мессенджер и беглым взглядом перечитывает неотвеченные сообщения.       Принять предложение Дейдары оказывается удивительно легко, мысль о вечере в клубе не вызывает привычной скуки и отторжения.       Следующим на очереди оказывается предложение Саске. Повторяя его раз за разом, тот по-своему даже восхищает степенью своего упрямства. Итачи и сам был таким…       Был ли? — спрашивает он себя и с удивлением обнаруживает, что там, глубоко внутри, под скопившимся мусором и тугими узлами страхов, ничего в сущности не изменилось. Конструкция, что, казалось, держится на честном слове, вдруг ощущается удивительно стабильной. Чувство зыбкое — Итачи не сомневается в том, что снова начнет сыпаться через пару дней. Но прямо сейчас он пытается запечатлеть давно забытое ощущение собственной цельности, чтобы в моменты слабости возвращаться сюда, в душный вагон метро, где неожиданно почувствовал себя хорошо без чьего-либо участия.       Пробыв в этом состоянии еще немного, Итачи принимает решение.             itc У меня смена в пятницу, но ты можешь приехать ко мне на работу.       Последним неотвеченным остается вопрос Кисаме. Но Итачи гасит экран, убирает телефон.       Ему странно, немного тревожно. И все не получается устроиться на жестком сидении метро. Как будто чешется под кожей, где-то за ребрами, глубоко внутри.       Итачи расстегивает верхние пуговицы на куртке, сползает ниже, закрывает глаза. Не хочется даже слушать музыку, только раствориться в мерном стуке колес.       Как добирается до дома, Итачи не помнит. Все сделал на автопилоте, не отвлекаясь от пустоты в голове и зуда в теле. Мимоходом здоровается с соседями, запирается в комнате, а там пытается сесть, пытается закурить, пытается попить вчерашней воды из стакана. Но все оказывается не то, будто его тело и не для этого вылеплено.       Наконец, сдается, достает со дна спортивной сумки скетчбук и сангину.       В этот раз нет сомнений, нет желания попробовать, приноровиться. Руки и разум работают слаженно, будто рисовал в последний раз не целую вечность назад, а сегодня же утром.       Итачи не нужны референсы. Он почти не делает разметок, все сразу на чистовую. Не попытка отобразить реальность, а его рафинированные чувства. На рисунке круглые глаза с точками в уголках, крупный нос, самые настоящие жабры и косой оскал акульих зубов. Тело, каким Итачи его запомнил, все из крупных рельефов, идеальное, как скульптура Ренессанса. Он, почти лаская, обводит его контуры красным мелком, углубляет тени. С каждым штрихом становится лучше, становится настоящим, объемным. Словно Итачи наконец признал, присвоил, расписался в искренности и уместности своих чувств.       Мира за пределами листа не существует.       Линии честнее слов.       Они говорят о любви. Говорят о желании жить. Говорят, что рано или поздно так или иначе все встанет на свои места.       Итачи заканчивает.       Закуривает.       И улыбается.