Портрет сангиной

      Хаширама оказывается душевным человеком и, выяснив, что у Кисаме нет машины, вызывается подобрать их после электрички и самостоятельно отвезти к дому.       С Итачи они договорились встретиться в метро, по какому-то забавному стечению обстоятельств именно на той станции, где увидели друг друга впервые. Уже подъезжая, Кисаме вспоминает, что не ждал от этого знакомства слишком многого, и уж точно не мог предположить, что Итачи заполнит собой все его мысли.       Тот приехал первым. Еще сквозь окна замедляющего ход поезда Кисаме видит знакомую фигуру в черном. Неизменная куртка, штаны и берцы, только в этот раз к набору добавился рюкзак, закинутый на одно плечо. Лицо уставшее, а взгляд внимательный — ищет Кисаме в толпе, и от этого так нелепо тепло в груди.       Двери открываются, выпуская Кисаме на станцию. Он торопится к месту встречи без промедления. Итачи замечает его и, коротко улыбнувшись, шагает навстречу.       — Привет.

***

      Сидя рядом, Итачи позволяет себе раскинуть ноги чуть шире, чтобы прижаться коленом к колену Кисаме. Тот замечает этот жест, скользит беглым взглядом и едва улыбается. Итачи больше не пытается скрыть, что смотрит на него, любуется крутыми изгибами профиля, наслаждается самой возможностью быть рядом. В ожидании этой встречи он успел несколько раз провалиться в деструктивную рефлексию, но сейчас не жалеет о принятом решении. Мысль смелая, но Итачи находит храбрость дать ей место — давно ему не хотелось жить так сильно, как сегодня утром.       — Как ты?       — Признаться, немного замысловато.       — Что-то случилось?       — Можно и так сказать, — Кисаме откидывается на спинку, расслабляется, сползая чуть ниже по сидению. — Я встретился со своим прошлым партнером, тем самым Верхом. Хотел обсудить все, что между нами произошло.       В будний день это направление оказывается не самым востребованным, потому в почти пустом вагоне, пусть вполголоса, но они могут позволить себе этот разговор.       Упоминание бывшего режет слух, но Итачи старается не делать выводов без контекста.       — Успешно?       — Не думаю. Это было сугубо мое эгоистичное желание ворошить прошлое, так что по-своему могу понять его нежелание идти на диалог.       — И что ты чувствуешь теперь?       — Слышу психолога, — смеется Кисаме и недолго молчит, поднимает взгляд к потолку, прежде чем продолжить. — Пока, если честно, ничего. Полагаю, это долгий путь. Но я рад, что хотя бы начал его.       Итачи позволяет себе найти его руку и сжать, а вот слова «я могу быть рядом» кажутся слишком громкими. Но Кисаме, кажется, рад и самому обычному жесту поддержки.       — Оказывается, глядя на нездоровые отношения в ретроспективе, самое сложное — это определить, был ты в них агрессором или жертвой.       — Почему это необходимо? — Итачи и верно говорит, как его учили, ставит открытые вопросы, не дает оценок. Хотя все внутри требует обелить Кисаме любой ценой.       — Полагаю, чтобы не повторять прошлых ошибок.       — Для этого необязательно определять свою роль. Важнее сформулировать суть своих ошибок, найти их первопричину и научиться поступать по-другому.       Итачи всматривается, пытаясь понять, попали ли его слова в цель, но разобраться в улыбках Кисаме куда сложнее, чем хотелось бы.       — Найти первопричину… — повторяет тот насмешливым эхо.       Боли в нем сейчас кажется все же больше, чем облегчения. Он недолго молчит, прежде чем спросить:       — Ну а ты как?       Преодолевая упрямое сопротивление, Итачи решает сказать правду:       — Пытаюсь наладить отношения с младшим братом.       — Расскажешь?       За ним уже не первый день этот долг. И пусть Итачи все также страшно демонстрировать свою уязвимость, он наконец чувствует решимость говорить.       — Я давно порвал отношения с родителями. По ряду причин. Про поступление я тебе говорил. Но главной причиной стала гомофобия моего отца. Это мое решение, о котором я не жалею, но… — Итачи делает паузу, чтобы подобрать правильные слова. — Связь с младшим братом я тоже потерял. Отчасти из-за родителей, отчасти потому что не хотел быть для него плохим примером. Сейчас он вырос. И мы пытаемся начать все сначала, как взрослые люди, без участия родителей.       Кисаме слушает внимательно, кивает и молчит чуть дольше комфортного.       — Он идет навстречу?       — Наверное, даже активнее, чем я думал, — Итачи усмехается, прежде чем пояснить. — Я не хочу разочаровать его, потому стараюсь уменьшать дистанцию без спешки.       — Прости, если это не мое дело, но звучит несколько нечестно.       Итачи и сам знает, но слышать об этом от Кисаме неприятно. Хочется по привычке отстраниться, очертить круг дозволенного, но он сдерживается.       — Я расскажу ему, но позже.       Кисаме оборачивается, смотрит особенно пристально, но ухмылка добавляет его взгляду лукавства.       — Надеюсь, мне не придется ждать также долго.       Сжав его руку чуть сильнее, Итачи принимает окончательное решение.       — Не здесь.       И ответное движение пальцев помогает расслабить перенапряженные мышцы.

***

      Станция, как и говорил Хаширама, оказывается совсем крошечной и непримечательной. Зелени здесь куда больше, чем бетона, и даже легкий ветер создает густой шум, теряясь в листве. Воздух, без привычной городской духоты, как будто бы даже имеет вкус. И Кисаме дышит жадно, почти не чувствует сигаретную горечь, исходящую от Итачи.       На полупустом перроне хочется снова взять его за руку, но Кисаме воздерживается. Не потому что боится, а потому что не хочет начинать эту поездку с косых взглядов и оскорблений, брошенных в спину. Достаточно и того внимания, что привлекают его татуировки.       Они заходят в магазин здесь же, у станции, обсуждают, что приготовить на ужин, долго и придирчиво рассматривают прилавки. От этого веет домашним уютом, крепко забывшимся за долгие годы. Так не бывает ни с хорошими друзьями, ни со страстными любовниками. Кисаме любуется этой идиллической обыденностью: внимательным взглядом, когда Итачи изучает полки, мимолетными вопросами про пожелания и предпочтения.       Время до встречи с Хаширамой пролетает незаметно и вот уже около станции притормаживает потертый Ниссан с расписанным на манер хиппи-фургонов капотом.       — Привет, вы ко мне? — с улыбкой спрашивает водитель, опустив стекло.       В жизни Хаширама не менее располагающий, чем в переписке, и поверхностный разговор по дороге к дому не ощущается актом натянутой вежливости. Возраст его как будто бы невозможно определить на глаз, Кисаме дал бы Хашираме от тридцати до пятидесяти. Он совсем не похож на Какузу, но где-то в длинных волосах и между украшающих руки браслетов мелькает образ того, как эти двое в годы лихой молодости катались по впискам и квартирникам, возможно даже на самом настоящем хиппи-фургоне.       Они объезжают небольшой поселок и сворачивают по проселочной дороге в лесок, где приближение осени ощущается куда отчетливее. И все же солнце, теряющееся в ветвях, кажется еще теплым.       — Приехали, — сообщает Хаширама с гордостью.       Одноэтажный дом в традиционном азиатском стиле стоит у крутого спуска к озеру с зеркально гладкой поверхностью. Земля под ногами устлана сухими иголками, листвой и мелкими шишками, но к берегу ведет проложенная спилом бревен тропинка. Совсем близко к дому, настолько, что касается ветвями стен, раскинулась молодая сосна. Ее ствол уже достаточно основательный, чтобы выдержать вес человеческого тела, но ветви еще достаточно низко, чтобы за них можно было зацепиться веревкой. Идеальное дерево, почти такое, что Кисаме рисовал в своих фантазиях. Хочется опробовать его немедленно, но нужно принять дом и соблюсти хотя бы формальные правила приличия.       Открыв входную дверь, Хаширама передает ключ Кисаме. Он проходит в прихожую, включает свет и приглашающе машет рукой:       — Разувайтесь.       Кисаме быстро стягивает кроссовки, но задерживается еще на полминуты, подождать, пока Итачи управится со шнуровкой на армейских ботинках.       Внутри дом кажется просторным, хотя дело скорее в планировке, чем в метраже. Привыкший к тесным коробкам квартир, Кисаме наслаждается воздухом и свободным пространством. В отдельное помещение здесь вынесен только санузел, кухню и спальню от гостиной огораживают перегородки.       — Я включил перед тем, как вас встречать, отопление, но дом пока не успел прогреться, — как будто извиняется Хаширама. — Пойдем, я покажу, как отрегулировать батарею, если будет жарко или холодно.       Инструктаж и экскурсия по дому занимают минут двадцать, в конце которых Хаширама принимает деньги за аренду и рассыпается в благодарностях и пожеланиях прекрасно провести время. Кисаме не сомневается в том, что так оно и будет.       Проводив хозяина, он возвращается в основное помещение и застает Итачи раскладывающим продукты на кухне. На нем только штаны и майка, потому ничто не мешает наслаждаться видом острых жилистых плеч. Признаться честно, Кисаме не может назвать точный момент, когда просто само его присутствие начало приносить удовольствие. Возможно, так было с первой их встречи.       — Здесь есть набор для чайной церемонии, — говорит тот, не оборачиваясь. — Ты хочешь?       — Ты умеешь их проводить?       — Я умею заваривать чай, — голос того звучит привычно сухо, но Кисаме уже знает, что за этой лаконичностью фраз не кроется никакого подтекста.       — Меня устроит просто чай, — он опускается на подушку перед низким столиком.       Пока Кисаме отдыхает, Итачи кипятит воду и раскладывает чайные принадлежности. Возможно, это был бы подходящий момент, чтобы вручить ему кимоно, но Кисаме решает не торопить события.       — Какой чай ты собираешься заваривать?       — Нашел в шкафу, — Итачи открывает железную банку без подписи и протягивает к его лицу. — Кажется, пуэр.       Склонив голову, Кисаме глубоко вдыхает. Густой древесный запах, немного затхлый, не оставляет сомнений в выводах Итачи.       Тот раскладывает посуду с таким спокойствием и уверенностью, что начинает казаться, будто он преуменьшил свои познания о чайных церемониях. Итачи ловит на себе взгляд и, как прочитав мысли, заговаривает:       — Мой бывший Верх любил чайные церемонии.       — Значит, ты заваривал чай для него?       — Нет. Он для меня.       — Вот как, — Кисаме приподнимает брови, улыбается. Все услышанное кажется закономерным.       Он выжидает недолго, пока Итачи сходит на кухню за чайником, прежде, чем спросить:       — Позволь, исключительно из праздного любопытства, поинтересоваться, каким он был?       — Властным, — отвечает Итачи в одно слово, заливая горячую воду в чайник тонкой струйкой. Еще недолго он молчит, едва заметно нахмурив брови, прежде чем продолжить. — На такие вопросы сложно отвечать.       — Если так будет проще, я могу конкретизировать.       — Будет.       — Как вы познакомились?       Итачи хмурится, коротко выдыхает.       — На сайте для Тематических знакомств. Помнишь, я говорил, что встречался с Верхними на стороне, пока был в ванильных отношениях? Он был одним из тех, с кем я встречался. И первым, кто предложил свою кандидатуру, когда я остался один.       — Как это происходит?       Итачи стоит в проходе, впервые за много лет пребывая в растерянности. Не хватает почвы под ногами и той уверенности, что обычно так ценят его партнеры. На языке крутится вопрос про контракт, но это даже в голове звучит глупо.       — Присаживайся, — Данзо указывает на второе кресло у круглого кофейного столика.       И оказавшись с ним на одном уровне, Итачи чувствует себя спокойнее.       — Я расскажу тебе о своих ожиданиях, и, если для тебя это приемлемо, мы обсудим детали.       — Хорошо, — Итачи коротко кивает. — Я закурю?       — Нет.       От ответа тянет разочарованием. Итачи складывает руки на подлокотники, чтобы скрыть волнение.       — Мне нужен нижний для DS лайфстайла. То есть, я буду контролировать все сферы твоей жизни. Все правила будут прозрачными — я не жду, что ты станешь угадывать мои желания и настроения. Но взамен я хочу, чтобы ты понимал, что у любого непослушания есть своя цена, — Данзо говорит спокойно, ровно, без сальностей или напускной властности. — Наши отношения также будут включать секс. Отказ я принимаю только в форма стоп-слова, в любой другой ситуации посчитаю это непослушанием и буду действовать на свое усмотрение. С твоей стороны жду уважения. Романтические чувства изображать не нужно, я этого не люблю. Тем не менее, я буду ждать от тебя верности. Если ты спишь с кем-то или влюбляешься в кого-то — мы прощаемся. Это же касается и BDSM практик. Со своей стороны я обеспечу тебя жильем, вещами, деньгами, возьму на себя решение любых твоих проблем. И последнее — все это не должно стать достоянием общественности и никак повлиять на мою публичную жизнь.       Итачи слушает внимательно, чтобы не упустить ни слова. Все внутри скручивается от противоречий. Где-то на перепутье между свободой и желанием согласиться на такую простую и понятную жизнь, где будет все, что до этого удавалось получать только урывками, пока никто не видит, с чувством будто ворует. У семьи, у бывшего, у самого себя. Стоит ли того собственная гордость — Итачи не знает. Не знает он и уместны ли здесь полумеры, но решает, что нет пути лучше, чем сказать, как есть.       — Я не могу обещать послушания во всем. Но я готов принять правила.       Не изменившись в лице, Данзо сквозь нос выдыхает смешок. Взгляд не прикрытого повязкой глаза оживает, вцепляется пристально.       — Это не проблема. Главное не злоупотребляй.       Пульс отдается в горле и руках особенно четко, но, подражая собеседнику, Итачи не меняется в лице. Напоминает себе, что даже сейчас его должен вести здравый смысл, а не низменное желание принадлежать и служить хоть кому-то.       — Но хочу еще раз отдельно проговорить. Я не люблю насилие, поэтому очень надеюсь на твое благоразумие. Ты не просто можешь, ты должен использовать стоп-слово, как только мои действия зайдут за твои границы допустимого.       — Учту, — Итачи принимает услышанное к сведению, хоть оно и не вызывает в нем интереса. Еще никому не удавалось зайти за его предел.       — Насколько я помню, ты студент. Работаешь где-нибудь? — вдруг меняет тему Данзо.       — На кафедре.       — Какие отношения с семьей?       — Не общаемся.       — Друзья?       — Один.       — В Теме?       — Да.       — Хорошо. Если мы договоримся, то не сообщай ему обо мне никакой конкретики. Фамилия, адрес, внешность — все это касается договоренности о публичной жизни. Это понятно?       — Да, — снова подавив желание закурить, Итачи перебирает пальцами по плетению на подлокотниках. — Почему так строго?       — У меня высокая должность в силовых структурах. Моя репутация должна быть идеальной.       Итачи ожидал другого ответа, склоняясь к политике или бизнесу, но сейчас все становится на свои места — и особая выправка, и умение командовать, и крепкое для таких лет тело. Даже трость, ожоги на руке и закрытая повязкой глазница обретают совсем другой смысл.       — Продолжим, — говорит Данзо. — Что по здоровью?       — Астма.       — На ЗППП давно проверялся?       — Никогда, — признается Итачи, впервые с начала разговора почувствовав стыд. Не столько от вопроса, сколько от своего ответа.       — Завтра проверишься. Я оплачу. Даже если не сойдемся, лишним для тебя не будет.       Возразить тут нечего, потому Итачи только кивает.       — Судимости, психические болезни?       — Нет.       — Наркотики?       — Не употреблял.       С недоверием Данзо осматривает его с ног до головы, но, видимо, решает поверить на слово. Хотя сомнений в том, что он и этот тест мог бы организовать, не остается.       — Ты ведь не девственник?       — Нет.       Ненадолго они оба замолкают.       Успокоить сбившийся пульс все никак не выходит, и пусть голова не совсем холодная, собственные мысли ощущаются ясными. Знание, что Итачи не подписывает контракт и не продает себя в рабство, играет в этом не последнюю роль. Хватит стоп-слова, чтобы закончить, и решения, чтобы уйти. Жилье, деньги — все это звучит, как тихая после разрыва с семьей гавань, но не является чем-то на самом деле существенным. Даже если Данзо и надеется подкупить его таким образом, Итачи умеет выживать и обязательно выживет без всего этого.       Сейчас куда важнее личность человека в кресле напротив и те условия, что он ставит. Когда Итачи почти готов сделать вдох и начать говорить, Данзо поднимает ладонь.       — Как я понимаю, тебе некуда идти. Можешь остаться у меня на пару дней, обдумать. Я ничего за это у тебя не попрошу.       Нужно отказаться и не злоупотреблять чужим расположением, но Итачи снова кивает.       Пока Итачи говорит, руки движутся отдельно от него. Он разливает чай по всем правилам или по крайней мере в рамках скромных познаний Кисаме о традиции. Именно на руки он и смотрит, пока слушает о том, как Итачи, ведомый гордостью, сбегал, а потом возвращался, но не за деньгами, а из страха перед собственной свободой. Причины многих своих поступков он уже не может объяснить логически, в чем честно признается, не пытаясь себя малодушно оправдать.       — Прошу прощения, я немного упустил, — говорит Кисаме севшим после долгого молчания голосом, — в какой момент в истории появился алкоголь?       — Не могу точно сказать, — Итачи делает очередной пролив, скорее всего, последний.       — И это, если я правильно понимаю, происходит до сих пор?       — Да, — он не поднимает взгляд, хоть и отвечает быстро, без запинки. — Но я хочу из этого выбраться.       На вопросы, что Кисаме хотел бы задать, он сам находит ответ. Например, не потому ли Итачи избегает сближения с братом. Не от этого ли отказывается от встреч, если написать ему вечером. Не это ли причина вечной усталости на его лице.       За всем очевидным и ненужным скрывается единственный действительно важный вопрос:       — Я могу чем-то помочь?       Итачи поднимает взгляд, смотрит невыносимо прямо, так остро, что хочется отвернуться. Но Кисаме выдерживает.       — Это лишнее, — наконец говорит Итачи. — Такими вещами должны заниматься специалисты.       — Если я правильно помню, ты не можешь позволить себе квалифицированную помощь. Я мог бы помочь хотя бы с этим.       В том, как он выдыхает воздух, чувствуется раздражение.       — Я только что рассказал тебе историю про человека, который решал мои проблемы. Ни к чему хорошему это не привело.       Возразить тут нечего, Кисаме и сам понимает, что не прав в своем желании влезть в чужую жизнь. Но, глядя на Итачи, слишком страшно повторить ошибку себя прошлого — промолчать там, где стоило говорить, ничего не предпринять там, где стоило действовать.       Комната все еще звенит от напряжения, и это явно не то настроение, на которое Кисаме рассчитывал.       Итачи собирает чайные принадлежности на поднос.       — Если ты готов начать, я пойду в душ, — говорит он вдруг так просто, словно ничего не произошло. И Кисаме благодарен за шаг навстречу.       — Да, было бы славно, только позволь тебя кое о чем попросить.       — Хорошо. Только посуду помою.       Переключить внимание дается удивительно легко. Пока Итачи шумит краном на кухне, Кисаме аккуратно, словно на продажу, складывает кимоно, оставляет его на столе вместе с поясом оби. Но картина кажется неполной, потому он снова лезет в рюкзак за игрушками, что прихватил с собой. Смазка и плаг, положенные сверху, делают просьбу куда более красноречивой. И очень хочется верить, что Итачи не откажется.       Тот, бегло обтерев ладони, возвращается довольно скоро и, пусть видит, что Кисаме для него приготовил, за стол садится молча. Недолго он рассматривает со стороны, потом трогает ткань на воротнике и наконец поднимает взгляд.       — Почему так?       — Честно говоря, еще с нашего первого экшена мечтал связать тебя в чем-то подобном.       — Ясно, — по выражению лица никак не удается прочесть, что Итачи думает и чувствует. Тем не менее, он берет вещи со стола и, подцепив по пути свой рюкзак, скрывается в ванной.       Кисаме расценивает это, как хороший знак.

***

      Опершись локтем о край раковины, Итачи выгибает спину и медленно вставляет в себя плаг. Тот легко вкатывается в привыкшее тело и обдает приятным жаром. Напряжение в паху отчетливое, но еще не настолько, чтобы член налился кровью.       Итачи медленно выдыхает через рот и распрямляется.       Сегодняшние разговоры дались ему непросто, но сейчас обо всем этом не хочется думать. Мрачные мысли подождут до возвращения в город.       Итачи привычно собирает тугой хвост, но, немного подумав, стаскивает резинку ниже, до основания шеи. Раз уж его пригласили играть в эти игры, он подойдет к процессу со всей внимательностью.       Ткань кимоно приятная к телу, мягкая. Итачи выправляет волосы, усаживает на место плечи, сводит полы и с неожиданностью понимает, что никогда не завязывал подобные пояса. Опустившись на корточки, он ищет телефон в многочисленных карманах штанов. Когда тот обнаруживается, Итачи вбивает запрос и листает ссылки. Большинство страниц предлагают женские варианты, но он находит такой выбор нелепым и неуместным.       Наконец, доходчивая инструкция обнаруживается в формате короткого видео. Отключив звук, Итачи ставит телефон на край раковины и принимается вязать. Оказывается его руки не потеряли ловкости, а взгляд внимательности. Обернув пояс несколько раз вокруг живота, Итачи складывает концы по инструкции — лишь немногим сложнее, чем завязать галстук.       Он поворачивает пояс, снова расправляет складки и снова усаживает кимоно по телу, прежде чем последний раз посмотреть в зеркало и не увидеть там привычное болезненное лицо-череп. Губы и щеки раскраснелись в духоте тесной в ванной, а глаза ожили от медленно разгорающегося возбуждения. Таким Итачи готов показаться перед Кисаме.       Итачи застает его все там же, у стола, только теперь в окружении педантично разложенных веревок. Подняв взгляд, Кисаме улыбается, смотрит с неприкрытой нежностью. Такой честный в своем восхищении, что снова становится жарко, но уже не в паху, а в груди.       — Не могу не заметить, что тебе очень к лицу, — он поднимается и обходит Итачи полукругом.       Его дыхание касается уха, когда Кисаме прижимается со спины. Кожа идет мурашками.       — Выглядит немного строго, не находишь? — шепчет он, а затем, не дожидаясь ответа, берется за края воротника и растягивает их, чтобы оголить место, где шея встречает спину. Итачи вздрагивает в ответ на резкое движение и чувствует, что уже поплыл. — Так значительно лучше.       Пальцы скользящим, едва ощутимым движением очерчивают ключицу, от плеча до яремной впадины, оттуда вниз, под кимоно, до самого пояса. Вторая рука через ткань скользит между ягодиц, проверяя, находится ли плаг в положенном ему месте.       — Ты не будешь против выйти на улицу?       Несколько раз моргнув, Итачи пытается осознать, что и зачем ему предлагают, но смысла в этом мало — сейчас он бы согласился на все, хоть пройти по Конохе голым.       — Хорошо.       Кисаме разворачивает Итачи и без особых прелюдий закидывает себе через плечо. На секунду дезориентированный, тот хочет было возмутиться, но быстро смиряется со своим новым положением.       Мир чуть клонится, когда Кисаме опускается, чтобы собрать веревки. Остается только восхищаться силой его тела, которое не дрожит и не кренится под чужим весом на плече.       Босиком Кисаме выносит Итачи на улицу, где ставит на деревянный настил.       — Будь так добр, подай руки.       Веревочные наручники легко затягиваются чуть выше запястий. Кисаме наступает, оттесняет с каждым шагом. Ведет, как партнер в танце. Итачи подчиняется его движениям, без страха наступая босыми ногами на сухие иголки, до тех самых пор, пока не оказывается прижатым к дереву. Свободной рукой перехватив за подбородок, Кисаме склоняется к его лицу. Сейчас он не похож на того приятного парня с внимательным взглядом и легкой улыбкой. Человек, которого Итачи видит почти в упор, пугающий, до дрожи в ногах, и пусть он все еще улыбается, улыбка эта не сулит ничего доброго. Он огромный хладнокровный хищник, который убьет одним укусом, потому что так велят его инстинкты.       Но вопреки ожиданиям, Кисаме только проводит подушечкой большого пальца по щеке, прежде чем начать вязать.       Руки над головой. Веревка в несколько кругов туго обнимает за талию. Ползет вниз, в бедренный обвяз, непристойно задирая полы кимоно. Кисаме сегодня вяжет так тесно, что перехватывает дыхание, а от случайных прикосновений тело пробивает дрожь. Давно Итачи настолько не растворялся в процессе, не чувствовал себя мягким и податливым, не был здесь и сейчас только ради одного человека. Возможно, даже никогда.       Одно его колено Кисаме притягивает к груди, вторую ногу отводит в сторону, зацепив за низкую ветку. А затем одергивает полы кимоно, целомудренно прикрыв промежность. У него у самого мутный взгляд и горячие ладони.

***

      Закончив обвяз, Кисаме отходит на несколько шагов назад, чтобы насладиться зрелищем. Результат превосходит все ожидания. Это больше не плоская идеальная картинка, это Итачи, живой, дышащий. Выбившаяся прядь волос пристала к влажным губам, румянец расползся по лицу, к беззащитным стопам прилипла земля и сосновые иголки. И чем дольше Кисаме смотрит — тем больше таких деталей обнаруживает.       Чувство времени теряется.       Возможно, им обоим нужна эта пауза. Кисаме, чтобы запечатлеть увиденное в памяти, Итачи чтобы погрузиться в состояние беспомощности и смирения. Его сбитое дыхание выравнивается, становится размеренным, но остается глубоким. Кажется, что Итачи теряет связь с реальностью, но стоит направиться в сторону дома, как он беспокойно вздрагивает, с шипением выдыхает воздух сквозь зубы, хоть и не решается позвать. Кисаме, разумеется, не оставит его — лишь на десяток секунд скрывается в прихожей, чтобы взять сигареты и зажигалку из чужого кармана. Возвращается он тем не менее без спешки, позволяя Итачи побыть напуганным и дезориентированным. Вместо извинений, он гладит по раскаленной щеке, воркует:       — Я рядом, — и, не дав насладиться лаской, выдыхает дым от первой затяжки в лицо. Итачи морщится, но не отворачивается.       Не сказать, чтобы Кисаме заранее не планировал этот экшен. Напротив, идей было так много, что они не собрались в единый сценарий. Но сейчас ни одна из них не кажется достойной. Кисаме хватит того, что уже есть под рукой.       Откинув подол кимоно, он обнажает внутреннюю сторону бедра, где кожа особенно белая. Пальцами очертив рельефы напряженных мышц и натянутых сухожилий, Кисаме наблюдает за реакцией. Насколько позволяют веревки, Итачи прогибается, подставляется под ласкающую руку. Кисаме снова чередует нежность с жестокостью: стряхнув пепел, подносит огонек сигареты к ноге, но останавливает к нескольких миллиметрах от кожи. Второй рукой он страхует за колено, чтобы не дать Итачи неосторожно дернуться и обжечься. Тот стонет, но не сопротивляется. Медленно, оставляя розоватый след раздраженной кожи, Кисаме ведет линию по внутренней стороне бедра. И от того, как мелко дрожит под пальцами колено, ему самому хорошо.       — Прижги меня, — вдруг просит Итачи хриплым, чуть различимым голосом.       — Прошу прощения? — Кисаме подносит сигарету к губам, затягивается.       — Прижги меня сигаретой, — повторяет Итачи четче.       — Не думаю, что хорошая идея.       — Я хочу, чтобы остался след, — он приподнимает лицо, ловит взгляд. — Я не пожалею об этом.       Недолго Кисаме мечется, скрыв сомнения за нарочитой расслабленностью. В юности он тушил об себя сигареты, потому может представить ощущения. При правильной обработке после это не должно представлять угрозы, но сам жест отдает чем-то неправильным.       — Пожалуйста, — выдыхает Итачи и Кисаме решается.       Он выбирает место ближе к колену, где ожог не будет преть, недолго медлит, стряхивает лишний пепел, прежде чем прижать тусклый огонек к коже.       С чуть слышным стоном Итачи запрокидывает голову. Процесс длится всего несколько секунд, но для Кисаме становится вечностью, в которой он любуется языком чужого тела. Читает между строк беззащитность и доверие. Читает принятие, достраивает в голове невысказанное «Я хочу, чтобы ты оставил след на моем теле». Все то, о чем Кисаме гадал, становится ясным, как на ладони:       Вот он, Итачи, переломанный, потерянный, всегда так тщательно подбирающий слова в невольном желании соответствовать неведомому идеальному образу в своей голове. Он, стремящийся быть обесцененным, испачканным и униженным, чтобы выбраться из плена собственных ожиданий.       Кисаме снова подносит сигарету к губам и жадно затягивается в попытке раскурить. Безвольно повиснув в объятиях веревок, Итачи наблюдает за ним мутным взглядом. И совсем уж непривычно улыбается.       Набрав дыма в легкие, Кисаме прижимается к его губам и медленно, рот в рот, выдыхает вместо поцелуя.       Сигарета уже истлела до фильтра.       Кисаме уверен, это были лучшие три минуты в его жизни.       Он резко меняет ритм экшена, когда скользит зубами по шее, когда нащупывает под складками кимоно напряженный член и сжимает у основания. Итачи дрожит под грубыми ласками, не стесняясь, стонет. Кусая, царапая, защипывая кожу, Кисаме выжимает из него то немногое, что осталось.       Нож в кармане ждет своего выхода. Он брал эти веревки, зная, что порежет их и не будет жалеть об этом. Урвав последние стоны, Кисаме понимает, что готов.       Не оставляя даже поверхностных царапин, он проводит ножом по коже, прежде чем высвободить отведенную в сторону ногу, ту самую, где оставил ожог. И тут же подхватывает ее, безвольно опавшую, не позволяя пятке удариться о ствол. Только убедившись, что Итачи нашел стопой землю, Кисаме продолжает. Обвязу на второй ноге хватает всего одного надреза, чтобы вся конструкция опала.       Без спешки он где режет, где распускает узлы руками. В конечном итоге они возвращаются к тому, с чего начинали — к веревочным наручникам, стянув которые, Кисаме подхватывает сейчас вдруг ставшее невесомым тело.       На руках он заносит Итачи в дом и, недолго думая, выбирает спальню, где заранее оставил смазку и пачку презервативов. У них будет время на еще один экшн, если понадобится, но прямо сейчас Кисаме до безумия хочет близости совсем другого толка.       В спальне их ждут два футона, застеленных чистым до хруста бельем. Декораций лучше и придумать нельзя.       Итачи, стоит его только опустить, пытается сам разобраться с поясом, но Кисаме пресекает любые попытки, мягко перехватив за запястья.       — Позволь я.       И тот позволяет распустить пояс, развести в стороны края кимоно, чтобы насладиться видом поджарого тела с четко пропечатанным на коже узором веревки.       — Не снимай кимоно, будь добр, — просит Кисаме, наскоро избавляясь от своей одежды.       Итачи кивает, смиренно ждет. И все же во взгляде сквозит почти нескрываемое возбуждение.       Бережно Кисаме укладывает его на футон. Он думал, что накинется, будет кусать и мять до синяков, но вместо этого зацеловывает шею, оглаживает пальцами вмятины от веревок и жадность себе позволяет, только вдыхая запах кожи. Итачи больше не стонет, дышит под ним глубоко и плавно.       Проведя ладонью между его ног, Кисаме осторожно достает плаг и вместо него запускает пальцы. Смазки осталось совсем немного для скольжения, потому возможности его сильно ограничены. Нужно взять тюбик и добавить еще, но Кисаме все никак не может оторваться, словно Итачи — хрупкая иллюзия, которая исчезнет, если отпустить.       А тот и сам гладит плечи, осторожно ловит шею губами, должно быть, осознав, что сейчас они на равных правах. Постепенно смелеет, чем доводит Кисаме до полного исступления. Гибкий и ловкий, а в мутных глазах бесконечное доверие.       — Погоди немножко, — тепло смеется Кисаме, когда колени Итачи сдавливают талию, и все же улучает момент, чтобы добраться до презервативов и смазки.       Давно Кисаме не занимался сексом, что звучит только на полутонах. Когда страшно неправильно вдохнуть и за этим не услышать новый оттенок ощущений. Первый, совсем плавный толчок внутрь чужого тела отзывается дрожью в пальцах. Тесно прижавшись, кожа к коже, Итачи чуть слышно стонет в ухо.       — Ты потрясающий, — шепчет Кисаме, целует шею. — Просто невероятный.       Итачи в ответ выдыхает его имя, чуть подернутое хрипотцой.       Не хочется ни сильнее, ни глубже, не хочется заламывать руки и вбивать лицом в футон. Хочется медленнее и как можно дольше, чтобы испробовать все грани этих ощущений, насладиться друг другом, потому что так, как сегодня, не будет больше никогда.       Картина, что увидел Кисаме, когда оставлял ожог, раскрывается шире, обретает новые детали, сводящиеся к священной и очевидной истине: Итачи — в первую очередь человек. Живой, дышащий, чувствующий, полный всех хитросплетений человеческой натуры.       Зажмурив глаза, он хватает воздух распахнутым ртом, пряди волос липнут к влажному лицу, редко подрагивают опущенные ресницы.       Кисаме скользит пальцами от колена к бедру, запускает ладонь под чуть приподнятую поясницу и тянет Итачи к себе, чтобы вжаться, врасти, всего на мгновение присвоить и стать одним целым.

***

      Итачи просыпается резко, садится на футоне, весь потный и с безумно колотящимся сердцем. Как если бы ему приснился кошмар. Но Итачи ничего не снилось — после долгого дня, что они провели вместе, чередуя уютный быт, мягкие экшены и потрясающий секс, он уснул, обессиленный и счастливый. И совсем не готовый к тому, что вот-вот случится.       Горло ощущается некомфортно узким, а легкие стянутыми. Тихо, чтобы не разбудить Кисаме, Итачи выбирается из постели, накидывает кимоно, как халат, выходит в зал. Сдерживать подступающую панику не проще, чем ползущий вверх по дыхательным путям кашель.       План простой: найти ингалятор, принять лекарство и добраться до веранды, чтобы вдоволь надышаться свежим ночным воздухом. Если действовать аккуратно, Кисаме даже не узнает — он так старался сделать эту поездку идеальной, потому пусть она таковой для него и останется.       Подхватив свой рюкзак, Итачи включает свет в ванной и опускается на колени у дверного проема. Вещей совсем немного — свитер, смена белья, зубная щетка, зарядник, пара пачек сигарет, затерявшаяся в карманах мелочь, презервативы, мятный леденец… последнее, что Итачи находит, это забытая здесь же, в рюкзаке, подвеска из трех колец, соединенных цепочкой — оставшийся на память от Данзо ошейник. И сжав его в кулаке, Итачи с ужасом понимает, что не находит в вещах самого главного. Он уверен, что напомнил себе взять ингалятор, клал на видное место, не сомневался в том, что не забудет нечто настолько важное…       Крепкая хватка болезни на горле дает понять, что просто подышать будет недостаточно. А значит нужно звонить в скорую, вот только вместо этого он уже не твердыми руками обыскивает рюкзак во второй раз.       — Итачи, все в порядке?       Голос застает его, выбрасывающего вещи на пол, врасплох. Оглянувшись, поймав обеспокоенный взгляд, Итачи понимает, что не готов изображать силу, которой в нем сейчас нет.       — Приступ, — хрипит он, коснувшись горла, и тут же заходится лающим кашлем.       Кисаме не пытается помочь в поисках ингалятора. Он даже ни о чем не спрашивает, только быстро скрывается за перегородкой. Его нет секунд двадцать, едва ли больше, но для Итачи это время растягивается в вечность. Рефлекторно он оседает на колени, упирается широко расставленными руками в пол, склоняет голову в попытке поймать хоть немного воздуха.       Возвращается Кисаме почти бегом и, оказавшись рядом, протягивает предмет, в котором Итачи даже сквозь удушливые слезы узнает ингалятор. Быстрым, привычным движением он снимает колпачок и, обхватив мундштук губами, впрыскивает лекарство.       Удушье не проходит сразу, но теперь, сделав все необходимое, остается только ждать. И ждать Итачи выбирает лежа — заваливается на бок, головой на любезно подставленные колени Кисаме. Тот бережно гладит по волосам, спрашивает едва слышно:       — Нужно что-нибудь еще?       Итачи качает головой и с каждым вдохом чувствует облегчение. Затихают хрипы и болезненный свист в легких, кашель вырывается только урывками. Спать не хочется, хоть тело и ощущается ватным. Не как после экшенов, а неприятно и бесконтрольно.       Но все же Итачи не один. И там, где обычно копится злость на собственную беспомощность и зависимость, сейчас только спокойствие.       Через пару минут ему все же приходится встать за тем, чтобы сплюнуть в раковину отошедшую мокроту. От приступа осталась только едва ощутимая сдавленность в груди и саднящее после тяжелого кашля горло. Несколько раз умывшись прохладной водой, Итачи ловит взгляд Кисаме. Тот все также сидит на полу и внимательно наблюдает за ним.       — Зачем ты привез его?       — С тех пор, как ты оставил ингалятор у меня, я держал его в прикроватной тумбочке. На всякий случай. Когда собирался, позволил себе предположить, что «всякий случай» может произойти не только в моей квартире.       — Ты, кажется, говорил, что был бы плохим Верхним, — Итачи усмехается, больше от облегчения, и стягивает края кимоно. — Я покурю.       — Сейчас? — осведомляется Кисаме с очевидным скепсисом.       — Мне помогает.       Тот, кажется, не очень верит, но в спор не лезет, только с готовностью поднимается с пола, чтобы сопроводить на террасу.       Туда он выходит, как был, без одежды, несмотря на то, что ночь стоит пусть еще по-летнему, но все же прохладная. Мелкий дождь едва слышно моросит по навесу, откуда уже крупными каплями продолжает путь вниз. Запахи звучат особенно четко — сырость, земля и хвоя. В городе такого не почувствуешь. Прежде, чем закурить, Итачи приваливается головой к плечу Кисаме и никак не может надышаться. Будто случайно они нащупывают руки друг друга и переплетают пальцы.       Щелкнув зажигалкой, Итачи почти не затягивается, коротко кашляет и чувствует, как расслабляется. По телу течет слабость, отдается тяжестью в голове.       — Будешь моим сабом?       Голос Кисаме звучит хрипло, страх выдает только раскаленная ладонь. Итачи ждал этого разговора, но, оказывается, не был к нему готов. Кисаме слишком хороший человек, чтобы отказывать ему было легко. Да и соблазн согласиться очень велик. Снова сделать свою жизнь простой и понятной, вверив всю ответственность за себя другому человеку. Вот только это путь в никуда, очередная попытка закрыть дыру в груди чужой спиной. Итачи медленно, вместе с дымом, выдыхает.       — Давай оставим все, как есть.       Пальцы Кисаме едва заметно вздрагивают. Для него был очевиден совсем другой ответ, и сложно осуждать его за такие прогнозы. Все происходящее между ними шло к Тематическим отношениям, каждое слово, каждый взгляд и жест не говорили, а кричали об этом.       Но он не спорит:       — Хорошо.       Потому что Кисаме был бы на самом деле хорошим Верхним.