Тайна трёх

Удерживая бокал за ножку изящными пальчиками, с длинным заостренным маникюром, ведьма задумчиво прокручивала его в руках, наблюдая за тем, как плещется внутри ярко-алая жидкость. Отчего-то это механическое действие её успокаивало. Но не только вид, но и вкус терпкого сухого выдержанного вина приносил удовольствие, отвлекая от дилеммы, в которую она сама каким-то образом умудрилась вляпаться. Марине всегда казалось, что влипать в неприятности — это чисто её подростковая фишка. Но вот, она уже вроде как взрослая девушка, а проблем меньше не становилось. Они наоборот — росли в геометрической прогрессии вместе с ней, усложняя, и без того трудную, взрослую жизнь… Подавив тяжелый вздох, ведьма сделала очередной глоток и мысленно попыталась вернуться в тот день, когда все это началось. Черт, она ведь просто-напросто хотела помочь друзьям! В какой именно момент все пошло не по плану и свернуло абсолютно не туда? Что ж, ответ очевиден, наверное, в тот самый роковой день, полгода назад, когда Драч вернулась из странствий по Европе, дабы встретиться с друзьями, даже не подозревая как сильно это решение изменит её жизнь…

❤️

— Рассказывай, что у тебя стряслось, котенок. — деловито заговорила Марина, стоило ей только плюхнуться в кресло напротив подруги. Местное Нью-Йоркское кафе встретило изгоев приятной прохладой, что в этот жаркий летний день было спасением. Аддамс пару раз моргнула, выдавая свое эмоционально нестабильное состояние и отпив привычную ядреную дозу кофеина заговорила, с трудом выдавливая из себя слова. — У меня проблема с Ксавье. Удивление Драч было воистину неподдельным. Она ждала от этой встречи буквально чего угодно: от кроваво-мрачных ритуалов до организации Армагеддона. Но уж никак не могла подумать, что Уэнс позовет ее из-за проблем в личной жизни. — А поподробнее? — аккуратно переспросила девушка, заправляя кудрявый локон за ухо. Для того, чтоб разобраться в ситуации ей явно нужны были детали. — В чем именно проблема? Аддамс ожидаемо замялась. Пальцы с коротким черным маникюром, мертвой хваткой вцепились в подлокотник кресла — скорее всего писательница делала это для того, чтоб удержать себя от лихорадочных движений, вроде комкания одежды, что были ей присущи раньше, еще в Неверморе. Марина хорошо ее знала, а оттого сердце ведьмы забилось в тахикардическом ритме от столь неподдельных переживай за близких друзей. — Уэнс, ты можешь рассказать мне все, ты же знаешь. — голос Драч смягчился, она словно говорила с младенцем, ступая при этом по минному полю. Аддамс тихо вздохнула, с едва заметным кивком. И собравшись с духом, вдруг выпалила как на духу, будто срывая с болезненной раны пластырь одним резким движением: — У нас проблемы в постели. — и тут же скривилась, словно, не веря, что это только что произнесли её собственные губы. Фраза прозвучала до того глупо, что писательнице показалось — с этого впору было бы посмеяться. Люди борются ежедневно с проблемами более глобального масштаба. А тут — она. И её незначительные мелочи. Однако Марина не рассмеялась. Её лицо вытянулось в удивлении, однако всего на миг, а затем ведьма вдруг склонилась к ней ближе, упираясь локтями в стол и заговорила со всей серьезностью и отзывчивостью. — Он тебя не удовлетворяет? — Нет-нет, что ты. Все… все нормально… — веки Уэнсдей затрепетали, словно крылья бабочки, от частоты морганий. — Вроде. — Вроде? — сказать, что Драч была потрясена и растеряна — это ничего не сказать. — Все вроде хорошо, но в то же время… такое чувство, будто наш интерес друг к другу погас… нам словно чего-то не хватает. И меня это сводит с ума. Потому что я не хочу его терять. Никогда прежде Аддамс не казалась ей столь уязвимой, каковой была в эту самую минуту. Марине доставляло боль видеть подругу в таком состоянии, и она решила, что сделает все, что в её силах, чтоб помочь Уэнс. — Так, отставить панику. — решительно заявила ведьма, выискивая глазами официанта. — Для начала, нам нужно выпить. А затем, мы вместе придумаем, как решить эту проблему.

❤️

Уэнсдей Аддамс славилась тем, что неправильно интерпретировала чужие эмоции и с титаническим трудом проявляла собственные, оттого ведьма поначалу решила, что проблема преувеличена и притянута за уши. А потому почти сразу после встречи позволила себе выдохнуть. Кто-кто, а эти двое уж точно любят друг друга и будут вместе до гробовой доски. Вот только встреча с Торпом заставила Драч распрощаться со своими призрачными иллюзиями и, спустившись с небес на землю, осознать — все действительно плохо. Ибо проблема оказалась более существенной, нежели ей показалось на первый взгляд. — Мне кажется, что я теряю её, Марина. — обреченно выдохнул художник, ссутулившись в кресле, словно под тяжестью огромного эмоционального груза. Изгои обосновались в одном из кабинетов личной художественной студии Ксавье. Вот-вот, на днях должна была стартовать его новая выставка и Торп буквально жил на работе. Из-за чего и встречу пришлось назначить в один из немногих его перерывов. За окном назойливо тарабанил дождь, являясь своеобразным аккомпанементом для душевных мук страдающего художника. Окидывая друга внимательным взглядом Марина не могла не отметить — Ксавье выглядел каким-то болезненно изнеможенным и даже более исхудалым. «Видимо, дело дрянь» — мимолетная мысль в её голове прозвучала словно приговор, и в то же время стала побуждением к действию. Ибо Драч была не из тех, кто сдается и пасует перед обстоятельствами. — Я уверена, что ты как всегда себе все накрутил, истеричка ты драная. — Нет, Марина. — тяжелый вздох. — На этот раз я не преувеличиваю. Мы… у нас словно пропала искра. Страсть, которой раньше хватало с излишком, сейчас исчезла. Торп говорил тихо, почти шепотом. Глаза его суетливо бегали по комнате, ни на чем конкретном не задерживая взгляд. Ведьма не могла не заметить — ему стыдно было признаваться в чем-то подобном. — Уэнсдей становится скучно со мной. Мне больше нечем ее удержать. Это катастрофа. — Так, спокойно. Отставить панику. — Марина деловито сплела пальцы в замок и облокотилась локтями на стол. Весь её вид говорил о крайней сосредоточенности — она усердно обдумывала план действий. Так длилось всего пару мгновений, а затем Драч буквально прошила друга внимательным взглядом серых очей и припечатала: — Ты расскажешь мне все. Подробно. Ничего не упуская. И мы что-то придумаем.

❤️

Here she comes again

Covered up in black

Such a pretty face

Such sorrow in her eyes

Как обычные разговоры о проблемах в сексе переросли в то, что никак не должно было произойти с ней и ее лучшими друзьями, Марина так и не поняла. Все случилось как-то само собой. И первое грехопадение естественно спровоцировала Уэнсдей. Что в принципе было не удивительным — она ведь была королевой изысканных пыток… Хотя начиналось все довольно невинно. Если так можно было сказать о двух девушках, распивающих посреди ночи третью бутылку вина. Они находились в квартире у Драч, где царил творческий беспорядок, который, однако не был отталкивающим даже для педантичной Аддамс. Марина умела сочетать несочетаемое, а потому даже разбросанные по квартире вещи могли создавать уют. А черно-белые снимки на стенах, сделанные на винтажный фотоаппарат, даже вызывали у писательницы любопытство, хоть она в этом вряд ли бы так легко призналась. Эта квартира насквозь пропиталась запахом новых книг, различных зелий и полевых цветов. А в воздухе витал какой-то немыслимо ощутимый флер свободы. Хотя возможно Аддамс это лишь казалось под воздействием выпитого алкоголя. Как на зло у ведьмы недавно сломался кондиционер, а ночь выдалась на редкость жаркая. Красное вино отнюдь не способствовало прохладе, наоборот — вынуждало даже всегда бледную Уэнсдей покрыться красными пятнами от жары. Потому девушки без стеснения давно разделись до нижнего белья и, восседая на ворсистом ковре, вели задушевные беседы уже слегка заплетающимся языком. — Не понимаю я твоих страхов, хоть убей, Уэнс. Ты же ахуеть какая красивая. Все при тебе — и кукольная внешность и тело без изъянов. Как к тебе можно утратить интерес? — Пфф… — писательница закатила глаза, недовольно фыркая. — Тело без изъяна, зато с плоской грудью. За что ему тут держаться, скажи мне? Аддамс делает странный размашистый жест, указывая на свои маленькие, аккуратные холмики, скрытые дорогим черным кружевом бюстгальтера. А затем опускает недвусмысленный взгляд на пышный бюст Марины, выгодно подчеркнутый алым полупрозрачным материалом её лифчика. Драч едва не рассмеялась от абсурдности ситуации — ярая противница замашек патриархата вдруг начала переживать о том, что думает какой-то парень по поводу форм ее тела. Прежняя, 16 летняя, Аддамс с высокой горы хотела чихать на подобную чушь и без раздумий вскрыла бы вены тому, кто решил бы убедить ее, что в будущем подобные категоричные взгляды на мир несколько изменятся… — За другие не менее сексуально выпирающие места. — промурлыкала ведьма. — Ты булки свои давно в зеркало видела? Это ж загляденье. Аддамс нахмурилась. Вся её мимика выражала сомнение, а в голове словно происходила тяжелая мозговая деятельность. Но длилось это отнюдь не долго, потому что писательница вдруг резво поднялась на ноги, слегка покачиваясь от ощутимого головокружения из-за резких движений. Серые глаза Марины внимательно и отчасти насмешливо следили за тем, как подруга крадется к огромному зеркалу, что неприметно стояло в углу комнаты, и как вертится перед ним, скептично пытаясь рассмотреть себя со спины. Худое, подтянутое тело, выгодно подчеркнутое черным кружевом, цепляло внимание ведьмы. Драч вдруг с трудом смогла сглотнуть вязкую слюну, а дыхание ее участилось. В свете одинокого ночника, Аддамс была поистине восхитительна, словно её личный демон похоти, снизошедший с самых глубин преисподней. — Ты правда думаешь, что это сексуально? — все еще сомневаясь, тихо спросила дева с косичками, едва заметно поглаживая тонкими пальцами свои собственные ягодицы — дразня то ли подругу, то ли саму себя. Чёрные очи смотрели на Марину из отражения в зеркале, словно гипнотизируя, порабощая её волю. Когда их взгляды встретились через не прямой зрительный контакт, ведьме вдруг показалось, что мир сейчас воспламенится к чертям. Потому что стало жарко, словно в аду. — Да, котенок. Ты запредельно хороша, и я не вижу причин, по которым он мог потерять к тебе интерес. Марина плавно поднялась на ноги, приближаясь к деве, словно хищник, что наметил жертву и затаился перед прыжком. Все её тело напряглось, будто натянутая тетива лука перед решительным выстрелом. — Но важно, чтоб ты сама это понимала. И была в себе уверена. — изящные пыльцы с алым маникюром мягко приподнимают подбородок писательницы, вынуждая ту заглянуть ведьме в глаза. Требуя прямого зрительного контакта, который буквально выжигает внутри обоих все мыслимые и немыслимые запреты. — Как? Как я могу быть уверена…? — тихо шепчет Уэнсдей и не договаривает вопрос, поражаясь тому, как загнанно звучит ее собственный голос. Ей бы устыдится своих слабостей. Но это же Марина. Она и так видит её насквозь. К чему маски и попытки утаить истинные чувства? — Я помогу. Если ты позволишь, котенок. — так же тихо шепчет ведьма, но в её голосе нет слабости. Только сила и заметно ощутимая бархатная интимность. — Я позволю тебе все. — на выдохе признается Уэнсдей, ощущая на своих губах мягкие поглаживания подушечками пальцев. — Тогда разденься. Так, как раздеваешься для него. Аддамс лишь на миг цепенеет, пару раз испуганно моргая. Но затем, под теплым серебром взгляда подруги, заметно расслабляется и решительно выпрямляет спину, до хруста позвонков — привычный жест для девы, когда она готова к сражению со своими внутренними демонами. — Только если ты тоже разденешься. — Смело вскидывает подбородок, вдруг дерзко улыбаясь одним уголком сливовых губ. «Котенок показывает коготки. Прелестно» — удовлетворенно думает ведьма и кивает, давая понять, что принимает вызов. Действия Уэнсдей полны какой-то суетливой поспешности — весь её облик говорит о том, что она боится передумать, когда делает несколько шагов назад, предоставляя Марине хороший обзор на свое тело. Подрагивающими пальцами писательница изящно скидывает с острых плечиков лямки белья, прежде чем потянуться за спину, к застежке. Драч улыбается уголками алых губ, осознавая, что чертовка намеренно с ней играет. Ведьма жадно следит за тем, как черная ткань спадает к ногам Уэнсдей и едва удерживается от того, чтоб не сделать несколько шагов навстречу. Нестерпимо хочется прикоснуться к этой манящей фарфоровой коже, исследовать её всю… Аддамс приподнимает брови в немом вопросе — ожидая дальнейших действий от подруги. Марина ощущает, как внутри нее вспыхивает яркой искрой неудержимый азарт, и словно взрывной волной проносится по телу. Но в отличии от Уэнс, её собственные движения получаются неторопливыми, мягкими, словно гипнотическими. Она играет, касаясь кончиками пальцев кромки белья, следует ноготками по пути соприкосновения ткани к разгоряченной коже груди, повторяя изгибы и закатывая глаза от едва ощутимых мурашек на коже. Хищно улыбается, чувствуя голодный взгляд Уэнсдей на себе и радуется выбору сегодняшнего белья, ведь застежка этого бюстгальтера находится спереди, что дает ей в руки очередной козырь. Марина медлит, устанавливая зрительный контакт — провоцируя борьбу взглядов, что влечет за собой цунами разнообразных чувств. А затем слышится щелчок, который словно фанфары торжественно предвещает великолепное действие. Стоит алой ткани заскользить по телу и упасть к ногам ведьмы, как Уэнсдей едва не задыхается. Ее грудная клетка словно каменеет, на время прекращая любые функции. А с лица наоборот, спадает онемение. Эмоции вспыхивают задорным огнем в глазах, выражая восхищение, возбуждение и… стальную решительность. Аддамс намного смелее тянется к кружеву на бедрах, аккуратно цепляет пальчиками тонкие лямки и тянет вниз, обнажаясь полностью. И теперь уже Марина задерживает дыхание, словно давясь воздухом. Легкие отказываются работать, а сердце стучится в ребра словно сумасшедшее. Отключая нафиг остатки рационального. Все. Игры больше нет. Желания дразнить и растягивать удовольствие — тоже. Ведьме плевать, что это смахивает на капитуляцию, но она поддается соблазну и в считанные секунды оказывается рядом с Уэнсдей. В нос бьет пленительный запах ее кожи — жасмин и легкий оттенок каких-то пряностей. Нестерпимо хочется коснуться, вобрать языком эту сладость и ни в коем случае не останавливаться… — Это не по правилам… — хрипло, на грани. Но Аддамс не была бы собой, если б отказалась от своей педантичности, даже в такой ситуации. — Тогда накажи меня. В тишине комнаты их учащенное дыхание слышится особенно остро. И это только подстегивает к действиям. Уэнсдей не нужно повторять дважды — её руки сами тянутся к последнему барьеру, избавляя желанное тело ведьмы от маленького лоскутка ткани. Марина ощущает себя так, словно находится под воздействием наркотических средств, позволяя Аддамс управлять ситуацией. А потому не сразу понимает, что оказывается на кровати, придавленная весом тела писательницы. Дева, что кажется хрупче стекла, неожиданно прилагает довольно ощутимую силу, в очередной раз удивляя и поражая Марину. Очень быстро огонь похоти разгорается между ними, словно лесной пожар. За прикосновениями рук, что находятся буквально везде, следуют губы. Поцелуи перерастают в покусывания, а комнату мгновенно заполняют громкие стоны. Уэнсдей лихорадочно ерзает на желанном теле, ощущая, как пылает кожа в тех местах, где они соприкасаются. Словно в дурмане девушки не способны остановить естественные толчки своих бедер. Ощущения нарастают, но до необходимой разрядки увы слишком далеко, ибо одного лишь трения мало. Мышцы внизу живота подрагивают, а губы Марины издают требующие всхлипывания — ей до боли необходимы прикосновения к чувствительным точкам внизу и внутри. — Уэнс… Пожалуйста… — ведьма мечется словно в бреду, отчаянно моля сама толком не зная чего. Но Аддамс не была бы королевой пыток, если бы делала сразу то, о чем просят. Потому Марина не удивляется, когда ласки резко прекращаются. И даже то малое что было несколько минут назад, становится слишком необходимым. Драч едва ли не в агонии резко распахивает глаза, отчаянно ища взглядом своего черно-косого демона. Уэнсдей сползает с нее, аккуратно лишая своего веса, но глаза её в темноте пылают таким решительным и диким огнем, что сомнений нет — это не конец. — Перевернись на живот. — командует дева хриплым и словно не своим голосом. В этот момент в ней чувствуется стальная сила, которой даже своевольная, дерзкая Марина мгновенно хочет подчиниться. Когда пропадает возможность видеть и предугадывать действия Аддамс, становится еще более волнительно, более горячо, более томительно. Возбуждение выкручивает нервные окончания на максимум, а потому все тело ведьмы вздрагивает словно под воздействием электричества, когда рука Уэнсдей мягко, но настойчиво касается кожи, проводя пальцами дорожку вдоль позвоночника… Марина до крови закусывает губу силясь сдержать особенно громкие стоны. Но ей это не удается, когда пальцы сменяются губами, заставляя тело покрыться мурашками и задрожать. — Кажется, мы нашли твою эрогенную зону. — довольно мурлычет Уэнс ведьме прямо в кожу. Действия в купе со словами прокатываются горячей волной по венам Марины, ухая диким спазмом где-то в низ живота. Бедра её дергаются, словно в немой попытке привлечь внимание. Что естественно не остается незамеченным. — Хочешь большего? — Д-да… — лихорадочно цепляясь пальчиками за простыню, Марина дышит рвано и загнано, не способная говорить и думать внятно. Ей самой кажется, что еще немного и она начнет позорно скулить, умоляя Аддамс дать ей это большее. — Тогда тебе нужно быть послушной ведьмой. И делать то, что я скажу. При иных обстоятельствах Драч бы поразилась тому, насколько властной может быть всегда тихая и неуверенная в своих чувствах Уэнсдей. Возможно, её бы даже возмутило, что ей осмеливаются приказывать. Но сейчас, находясь во власти дикого возбуждения, разобранная на атомы от истомы Марина способна согласиться с чем угодно, лишь бы утолить этот похотливый голод внутри себя. Она неутомимо ерзает на кровати всем телом, пытаясь поощрить Аддамс к действиям. — Будешь послушной? — писательница не поддается провокациям, прекрасно понимая, что и так получит желаемое. — Буду. — шепчет едва слышно, на выдохе. Но Уэнсдей слышит и удовлетворенно улыбается до ямочек на щеках. — Отлично. Приподними свой очаровательный зад. Марина задыхается словно в агонии. Властная Аддамс со своими греховными приказами цепляет что-то порочное внутри нее, заставляя бесстыдно подчиняться. Ей едва удается поджать под себя ноги и стать на колени. Прохладная простынь создает контраст на пылающей огнем коже, дразня напряженные соски, когда грудь скользит по ткани. Отчего ведьма выгибается, словно кошка и тут же стонет, от одной лишь мысли, насколько пошло она, наверное, выглядит со стороны. — Хорошая ведьма. — одобрительно мурлычет Уэнсдей, поглаживая выпирающие ягодицы. Дева наслаждается зрелищем и невиданной покорностью лишь долю секунды, а затем дарит наконец Марине обещанное удовольствие — мягко вводит в нее два пальца, сразу начиная плавные движения внутри, стимулируя податливые стеночки влагалища. Драч реагирует молниеносно, ибо она только этих ощущений и ждала. Она сама подмахивает бедрами навстречу толчкам, насаживаясь на хрупкие с виду, но такие сильные по факту, пальцы. Ее волосы диким кудрявым пламенем разметались по сторонам, а лицо упиралось в постель в попытке хоть частично заглушить стоны. Пальцы лихорадочно мяли ткань, складывалось чувство, что от переизбытка эмоций ведьма вот-вот ногтями раздерет простыню к чертовой матери. С каждым толчком и движением пальцев писательницы внутри её тела, Марина ощущала, как словно по спирали внутри закручивается ураган, приближающий её к долгожданной, горячей волне оргазма. По позвоночнику прошлись мурашки, ведьму словно окатило холодком, который ухнул куда-то вниз, вынуждая пальчики на ногах поджаться, а колени — раздвинуться шире. И когда казалось, что хуже этой агонии нет ничего, Уэнслей вдруг согнула пальцы под каким-то особенным углом и нащупала внутри точку, стимуляция которой и заставила Марину буквально взорваться. Она кончила дико, интенсивно и продолжительно, едва не задохнувшись от переизбытка ощущений и неспособности дышать… И за шумом пульса в ушах едва расслышала довольный голос Аддамс. — Умница. Очень послушная ведьма.

❤️

После случившегося идти на встречу с Ксавье казалось глупостью. Марина чувствовала себя предательницей, которой она по факту и являлась. Ведь можно придумать кучу различных причин, и прикрыться тысячами оправданий, однако факт измены это не отрицает. И Драч понятия не имела, как она будет смотреть другу в глаза, зная, что еще недавно абсолютно бесстыже кувыркалась с его девушкой… Очень горячо и ахуенно кувыркалась. Переступая порог его мастерской, где художник назначил ей встречу, ведьма ощущала едва ли не паническую атаку: грудь ее лихорадочно вздымалась от учащенного дыхания, пульс истерически отдавался вибрацией где-то в ушах, а желудок скручивало спазмами, вызывая тошноту. Все лицо горело, словно над её головой вздернули флаг с кричащей надписью: «змея искусительница, которая соблазняет чужих девушек, прикрываясь добрыми намерениями». В помещении было прохладно, что на контрасте с удушающей жарой улиц, должно было ощущаться хорошо. Однако Марина, взвинченная эмоциями, не обратила особо никакого внимания на смену температур, окидывая пространство лихорадочным взглядом. Мастерская художника сейчас была погружена в мягкий полумрак — большие панорамные окна были занавешены плотными шторами, почти не пропускающими дневной свет. Повсюду были разбросаны кисти, палитры и тюбики с краской. Большая часть помещения заполнена наполовину завершенными полотнами, стоящими на деревянных мольбертах разных размеров. Стены украшали эскизы и наброски, хаотично прикрепленные булавками — они словно создавали впечатление живого альбома идей. На одном из стеллажей у стены аккуратными стопками лежали книги об искусстве и вырезки из журналов с особенно интересными статьями о живописи. В воздухе витал запах масляных красок, смешанный с ароматом свежезаваренного кофе, добавляя нотку уюта в этот творческий беспорядок. Ксавье сидит в углу, на мягком диване с ноутбуком на коленях. На деревянном столике около него сиротливо стоит чашка с недопитым кофе. Торп сосредоточен — внимание его полностью принадлежит экрану, из-за чего художник вообще не замечает подругу. Марина предполагает, что он скрупулезно занят выставкой и последними к ней приготовлениями — поднимаясь сюда она краем глаза обратила внимание на преображения в самой галерее на первом этаже, где активно шла работа над интерьером и экспонатами. В тишине мастерской стук длинных пальцев по клавиатуре слышно особенно сильно. Этот звук нервирует, дробит на части и так шаткое терпение ведьмы, накрученное личными переживаниями. Однако каким-то непостижимым образом искра вспыхнувшего раздражения придает ей смелости. Драч скрещивает руки на груди, хмурится, а затем демонстративно прокашливается, привлекая внимание друга. Плечи художника вздрагивают от неожиданности, а затем теплый взгляд зеленых глаз отрывается от монитора и всецело принадлежит высокой, стройной фигуре в красном. Ксавье извинительно улыбается, когда понимает, что из-за работы вновь потерял счет времени и отставляя ноут спешно подводится на ноги. — Привет. — в его мягком голосе так и сочится тепло, когда руки художника заключают подругу в приветственные объятия. — Привет. — отзывается она ему куда-то в плече, чувствуя себя неловко. Совесть раненой птицей бьется внутри, напоминая о своем поступке. А тело млеет от истомы, внезапно замечая, насколько волнительны ей прикосновения Торпа. — Ты тут живешь теперь, как йети в собственной пещере? — выныривая из объятий, Марина привычно прибегает к сарказму, дабы избавиться от внезапно возникшей неловкости. — Да, как видишь. — Ксавье широко улыбается, демонстрируя ямочки на щеках и пожимает плечами. — Выставка отбирает много сил и личного времени. — Но это окупится. Как и всегда. Торп признательно кивнул на попытку подруги его приободрить. Но несмотря на тепло в груди, его вдруг одолела дикая усталость, словно тяжесть всего мира мгновенно опустилась ему на плечи. И это не ускользнуло от внимательного взгляда ведьмы. — Ты ел сегодня хоть что-то? — весь её голос пропитан искренним сочувствием и неподдельной заботой. Художник на миг задумался, силясь припомнить свой последний прием пищи, и отрицательно помотал головой. Марина тяжело вздохнула и демонстративно закатила глаза. — Так, собирайся. — деловито припечатала она. — Выведу тебя в люди.

❤️

Ужин, к удивлению Марины, прошел в легкой и непринужденной обстановке. Каким-то абсолютно непостижимым образом Ксавье сумел заставить её забыть о своих самобичеваниях и просто наслаждаться едой и приятной беседой. К вечеру дневная жара спала и стало сразу как-то легче дышать. Изгои сидели на террасе, пили шампанское и слушали живую музыку. Между столиками туда-сюда сновали официанты, а легкий ветер, словно томное дыхание города, помогал сигаретному дыму развеиваться в вечерних сумерках. Торп с жадным интересом следил за тем, как Марина затягивается очередной сигареткой. Весь её облик, все естество говорило об отсутствии напряжения. Она жила этим моментом и брала от него все, на полную. — Угостишь? — вдруг неожиданно даже для самого себя спросил он у нее. И едва не рассмеялся, когда словил на себе шокированный взгляд серых глаз. Но оно и не удивительно. Ведь в последний раз Ксавье курил на выпускном в Неверморе. — Угощу. — изящным движением руки Марина подала другу пачку сигарет. Если она и хотела что-то спросить, то передумала. Алые губы растянулись в игривой улыбке, когда художник сделал первую затяжку и от удовольствия закатил глаза. Алкоголь на пару с никотином убили все тревоги и притупили на время чувство вины — Драч чувствовала себя комфортно, а образовавшаяся тишина между ними не давила неловкостью. Однако, несмотря на непринужденную атмосферу, мысли в голове ведьмы мелькали далеко не столь невинного характера. Озвученная обоими друзьями проблема их сексуальной жизни все еще маячила на горизонте и теперь, зная, какова Уэнсдей на практике, Марина начала думать, что проблема в Ксавье. Ее буквально захлестнуло любопытство, развязывая язык. — Так что там у тебя с Уэнс? Ты в прошлый раз так внятно ничего и не объяснил. Торп тяжело вздыхает, вновь становясь каким-то страдальчески-уставшим. Весь его облик — сплошная меланхолия. Отчасти Драч даже любуется ним таким, и будь в ее руках фотоаппарат — она бы непременно сделала снимок. — Мне кажется, я ей наскучил. — парень рад, что Марина сама подняла эту тему, ибо за всеми этими попытками убежать от проблемы, нагрузив себя работой — легче точно не становится. — Когда кажется, креститься надо, Торп. — не удерживается от саркастического комментария ведьма, делая очередную неспешную затяжку. — Я серьезно. Она всегда была страстная, неудержимая, пылкая… — Ксавье замечает, как меняется на его словах лицо Марины. И считывает её реакцию по-своему, уверенный, что она ему не верит. — Знаю, это по описанию не похоже на нашу хладнокровную Уэнс. Но поверь — в сексе она огонь. «Ооо я знаю» — едва не ляпнула Марина, вовремя прикусив себе язык. Ведьма буквально ощущала, как горят её щеки и уши. Все, что художник говорил об Аддамс будило в ней воспоминания и отдавалось чувственным жаром где-то внизу живота. — Но в последнее время её интерес значительно угас. Нет больше прежней искры. Словно… — он на миг запнулся, будто слова причиняли ему ощутимую боль, — словно она нашла кого-то лучше… кого-то более властного… более темного, более жестокого, чем я могу быть. Лицо Марины невольно вытянулось в удивлении. Отчего-то представить Торпа, доминирующего над Аддамс было сложно. В особенности после того порочного опыта, который ей самой довелось пережить с подругой… Краска стыдливого румянца окрасила ее щеки еще ярче — Марина невольно ощутила, что дико заинтригована. Ксавье волновал её гораздо сильнее, чем она готова была признать. Она, словно ведомая внутренними демонами, вдруг решительно ткнула не докуренную сигарету в пепельницу и облокотившись об стол, склонилась ближе к Торпу. — Ты умеешь быть жестоким? — Серые глаза, уставившиеся на парня в упор, пылали игривым азартом. Было что-то такое в её голосе — запретно-греховное и запредельно-интимное. Что-то, что взволновало Ксавье не на шутку. Да и смотреть исключительно в глаза было задачей со звездочкой, в особенности сейчас — когда ее сокровище в виде пышного бюста призывно выглядывало из выреза платья. — Еще как. — голос парня был севшим, с какой-то особенной хрипотцой, которая провоцировала у ведьмы мурашки на коже. В зеленых глазах пылал неподдельный интерес, а выпитое за ужином вино стрельнуло в голову обоим — судя по напряжению, что довольно быстро сгустилось в воздухе. В голове ведьмы, в очередной раз, развратными картинками всплыли воспоминания того, как ахуенно было чувствовать на своей коже прикосновения Уэнсдей. И она решила: чем черт не шутит? Если ей уже гореть в Аду, то стоит, наверное, взять от жизни все, верно? — Раз уж я пообещала тебе помощь… — шепот Марины был томным, когда она склонилась к Торпу еще ближе, вынуждая того тяжело сглотнуть. — Тогда мне стоит разобраться во всем на практике. Зрачки художника расширились, почти полностью скрывая зеленую радужку. А взгляд его полыхал огнем. Марина чувствовала — он запредельно возбужден и изо всех сил сдерживает свою похоть. А значит, нужно лишь немного поднажать, чтоб он сорвался. Ведьма намеренно медленно закусывает нижнюю губу, с триумфом наблюдая с какой жадностью взгляд её друга наблюдает за этим. Как бы невзначай она касается его руки, мягко поглаживая, а затем вкрадчиво шепчет, вынуждая их обоих задрожать от интимности момента: — Покажи мне, каково это — быть трахнутой Ксавье Торпом.

❤️

The night will hold us close and the stars will guide us home

I've been waiting for this moment, we're finally alone

I turn to ask the question, so anxious, my thoughts

Your lips were soft like winter, in your passion, I was lost

Марина не помнила, как они рассчитались за ужин и добрались от ресторана обратно до его мастерской. Она была взвинчена возбуждением и пьяна от своих собственных смешанных чувств, которые невообразимо влекли её к Ксавье. К Ксавье, которому напрочь снесло голову от её провокаций. Стоило им переступить порог творческой обители художника, как последние крупицы его самообладания, кажется, сорвало напрочь. Марина и пискнуть не успела — он прижал её к стене и обрушился с горячими, глубокими, обжигающими поцелуями. Ее кожа плавилась, а сознание плыло в сладкой неге под таким страстным натиском. Их словно захлестнуло какой-то безумной, сумасшедшей волной. Движения были лихорадочными, рваными и поспешными. Дыхание судорожно сбивалось, застревало в легких. Стоны оглушали, становясь все громче, эхом отталкиваясь от стен. Руки Торпа казалось были везде — обвивая тонкий девичий стан, оглаживая упругие бедра и комкая ткань платья, задирая его все выше и выше. Марина напрочь теряла голову с каждой новой секундой, впиваясь острыми алыми ноготками ему в плечи и податливо изгибаясь в его объятиях. Звук расстегивающейся молнии её платья слышался приглушенно, словно сквозь огромный слой ваты. Однако, когда шелковая ткань мягко упала к её ногам, Драч отчетливо услышала, как жадно и со свистом Ксавье втянул в легкие воздух, пораженный красотой увиденного. На мгновение парень застыл. Просто стоял, не касаясь и любовался телом ведьмы, запоминая каждый изгиб, чтоб позже подробно воспроизвести это в своей голове. — Хватит пялиться, Торп. Ты не в музее. — пробурчала Марина, недовольная отсутствием желаемых ласк. — Такая нетерпеливая. — проворковал парень с усмешкой, мягко касаясь её щеки и скользя длинными пальцами по шее вниз, к ключицам. Пылающий взгляд зеленых глаз жадно следил за вздымающейся от частого дыхания грудью, облаченной в прозрачное алое кружево. Напряженные соски призывно оттягивали ткань, дразня его взор. Ксавье не удержался — наклонился и обхватил один губами, лаская языком прямо через прозрачный материал бюстгальтера. Вырывая из уст девушки шумный вздох. Марину мгновенно бросило в жар от столь необычных ощущений. Наличие препятствия в виде белья никак не уменьшало интенсивность ласки, даже наоборот — кажется, лишь добавляло пикантности происходящему. И видимо не только для нее одной. — Это мы на тебе оставим. — отстранившись, прохрипел Торп, позволяя пальцам мягко скользнуть вдоль красной лямки. Марина не успела ничего ответить, потому что художник вдруг возобновил прежний лихорадочный натиск. Осыпая её кожу горячими поцелуями, он плавно опускался все ниже и ниже, заставляя ведьму дрожать всем телом все больше и больше. Очнуться удалось лишь тогда, когда, устроившись перед ней на коленях, Ксавье проворно стянул с нее кружевные трусики и обдал дыханием чувствительную кожу лобка. Драч шокировано распахнула глаза и уставилась вниз немигающим взглядом. Торп усмехнулся, осознавая, что сейчас её повадки чем-то напоминают ему реакции Уэнсдей. «С кем поведешься…» — мысль пронеслась в голове, надолго там не задерживаясь. Потому что у него было более важное дело. И более желанное. — Расставь ноги шире. — его голос искушает в той же степени, в которой и волнует. — К-ксавье… — дыхание ведьмы загнанное. Она вдруг смутилась, вмиг забыв о страсти и похоти. — Не надо… Это все слишком интимно, слишком откровенно… Это… Просто слишком. — Не надо? Почему? — художник вопросительно приподнимает бровь, сверкая в ее сторону лукавым взглядом. — Не ты ли просила показать, каково это — быть трахнутой мной? Лицо Марины буквально горит от стыда — она ощущает себя вдруг очень неловко. Торп хмурится, замечая смену в её настроении. — Разве тебе не нравится то, что я делаю? — спрашивает вкрадчиво. Поглаживая кончиками пальцев мягкие складочки, он ощущает характерную влагу и едва сдерживает самоуверенную улыбку. Он знает — Марина возбуждена. Чувствует, что она хочет его. Понимает, что несмотря на всю напускную раскрепощенность, происходящее сейчас очень её волнует. — Ты слишком много думаешь, Марина. — он мягко вводит в нее два пальца, вынуждая ведьму откинуть голову назад и томно выдохнуть. — Просто расслабься и получи удовольствие, которое заслужила. Его голос, словно зов преисподней, творит с ней что-то невообразимое. Повинуясь собственному желанию и невообразимо приятным касаниям Торпа, ведьма выгибается в пояснице. В этот самый момент она вдруг понимает, как на самом деле похожи Ксавье и Уэнсдей. Какими восхитительно властными они могут быть. И как чертовски это заводит. Стесняться парня глупо, в особенности после того, что с ней творила Аддамс. И потому Драч сдается — шире расставляет ноги, стремясь углубить проникновение. — Вот так… — удовлетворенно шепчет художник. А затем его пальцы исчезают, сменяясь горячим языком. Марина громко и несдержанно стонет, мгновенно зарываясь парню в волосы — в попытке то ли отстранить от себя, то ли прижать ближе. Ксавье не останавливается — активно работает ртом, самозабвенно вылизывая клитор. И спустя несколько минут становится ясно, что отстранять его никто точно не собирается. Марина чувствует себя словно в лихорадке. Все ее тело плавится, извивается, а ноги сотрясает ощутимая дрожь. Торпу приходится крепко вцепиться ей в бедра, чтоб удержать ведьму и не позволить ей сползти по стене. Она двигает бедрами, толкаясь навстречу его рту. Скользит самыми чувствительными точками по его языку так пошло и так откровенно, словно делала это всегда… — Ксавье! Ах. Ещё. Пожалуйста. Прошу! Ксавье! Торп стонет, упиваясь тем, как неистово она выкрикивает его имя. И этот стон горячим дыханием опаляет её кожу, отдаваясь по всему её телу ощутимой вибрацией. Мастерская уже давно начала расплываться перед глазами ведьмы, ибо голова кружилась от переизбытка чувств. А затем, словно мощный выстрел, по всему телу пронеслась волна крышесносного оргазма, вынуждая Марину на миг утратить способность дышать, чтоб потом хватать ртом воздух с удвоенной силой. Тело расслабилось, пульс стучал в ушах, словно сумасшедший, а внизу живота все еще ощущалась едва заметная пульсация. Драч улыбнулась счастливой, немножко обалдевшей улыбкой, ощущая спиной прохладу стены. И томно, удовлетворенно выдохнула. «Это было чертовски хорошо» — пронеслось в её голове. Звон пряжки ремня оторвал ее от мыслей и вынудил открыть глаза. Ксавье стоял напротив нее, расстегивая джинсы, а его напряженный член недвусмысленно оттягивал ткань. Серые глаза завороженно следили за дорожкой вен на мужских руках, пока искусные пальцы художника приспускали с бедер штаны. — Впечатляюще. — выдохнула Марина, стоило стояку Торпа высвободиться из-под одежды. — Я знаю. — самоуверенно заявил художник, одним движением стаскивая через голову футболку. Его глаза пылали каким-то опасным блеском, затаенной похотью — грешной и абсолютно всепоглощающей. Марина завороженно приблизилась к нему, коснулась пальцами крепких мышц пресса, провела ладонью выше, останавливаясь на широкой груди. Аккурат на уровне его сердца, ощущая, как неистово оно бьется в тахикардическом ритме. Ксавье позволил ей этот миг, эту минутную слабость, это призрачное ощущение власти. А затем расстановка сил вновь поменялась. Марина не успела заметить, как он развернул её к себе спиной. Обхватил руками за талию и теснее прижал к себе. Вынуждая её кожу вновь покрыться мурашками, а тело — выгнуться дугой. Ведьма вновь загнанно дышит и судорожно стонет, когда широкие ладони цепляются жесткой хваткой за ее бедра, а затем он делает один плавный толчок, проникая в нее сразу на всю длину. Они замирают, оба привыкая к ощущениям в теле. Ксавье — от того, насколько восхитительно узко внутри нее после первого оргазма, а Марина — от той великолепной наполненности внутри, которой ей хотелось, кажется, с того самого момента, как он впервые коснулся её сегодня вечером. А затем Торп начинает свои размеренные толчки, которые с каждой минутой становятся все более не сдержанными. — Твою мать… — стонет Марина, откидывая голову ему на плече, и позволяя бронзовым кудрям разметаться по его груди, щекоча и лаская кожу. Ее ладони сами тянутся к собственной груди. Обхватив оба полушария она мягко их сжимает, пропускает между пальцами соски, играя через ткань. Зеленые глаза любуются открывшимся видом. Обнаженное тело, украшенное лишь маленьким алым кружевом, сводит его с ума, а ее маленькая шалость лишь еще больше распаляет, приближая к оргазму. И тогда длинные пальцы художника ныряют между ног ведьмы и находят клитор. Дополнительная стимуляция, вперемешку с глубокими, жесткими толчками быстро доводит ведьму до предела. И оба поддаются желанному импульсу, когда оргазм вынуждает их задрожать в унисон…

❤️

Так все и началось — эта чертова игра в треугольник измен, в центре которого оказалась Марина. Ксавье назначал ей встречи в непримечательных ресторанах, где обязательно была удобная уборная или вип зона, изолированная от чужих глаз. Аддамс снимала номера в хороших отелях, с качественной шумоизоляцией или глухими соседями. Драч могла заявиться к Торпу в мастерскую для вдохновляющего грехопадения, а уже через пару часов для таких же целей позвать к себе домой Уэнс. Порой ей казалось, что вся её жизнь стала одной сплошной чередой хорошего и умопомрачительного секса. И ни одно чувство вины не могло обуздать ее похоть и тягу продолжать эти запутанные отношения. По крайней мере она так думала. До того момента, пока не получила приглашение на очередную выставку Торпа. Без возможности отвертеться от похода, как в прошлый раз… За последние полгода Марине успешно удавалось избегать встреч втроем. Ведьма знала, что это не сможет продолжаться вечно, ибо однажды придется столкнуться с проблемой лицом к лицу. И сделать выбор, что повлечет за собой последствия. Но все равно оказалась не готова к этому так скоро. А правда состояла в том, что она не хотела выбирать. Ей было хорошо с ними обоими, с каждым по-своему. И чем больше проходило времени, тем сильнее Марина понимала — она хотела их обоих. Одновременно. Стоило ей прикрыть глаза и в голове тут же рисовались откровенные фантазии, участниками которых являлись они все — трое. Это возбуждало в той же степени, в которой и пугало. До выставки оставалась ровно неделя и этого события ведьма ждала, словно судного дня, абсолютно не зная, что же ей делать… Внутреннее чутье подсказывало — скоро все кардинально изменится. А кричащее название выставки «Секс — это искусство» натолкнуло ведьму на размышления о том, что впечатлительный художник вполне мог вдохновиться их романом. И что бы он не нарисовал на своих холстах — Аддамс догадается. Не глупая. И Марина видела для себя на данном этапе лишь один выход: успеть урвать для себя как можно больше счастливых моментов за то короткое время, которое у нее еще есть.

❤️

Душевая кабина давно заполнилась паром, теплые струи воды стекали по худощавому мужскому телу, дразня и распаляя и без того разгоряченную кожу. Длинные пальцы художника упирались в холодный кафель, словно в поисках какого-то ориентира — того единственного, что удержит его сознание в этом мире, не позволяя уплыть в экстаз так позорно быстро. Его глаза были зажмурены, а давно насквозь намокшие пряди волос прилегали к шее, словно вторая кожа. Весь он был подобран и напряжен, до выступающих на руках вен и кубиков пресса на животе. «Великолепен. Идеален. И в моей власти» — хищно и удовлетворенно думала девушка, взирающая на него снизу-вверх. Струи воды, что настырно стекали сверху, никак не могли помешать ни ее самозабвенному занятию, ни желанию любоваться им в такой момент. Его стоны были лучшей наградой, распаляя девичье желание еще больше. Вынуждая её еще активнее работать ртом, вбирая и всасывая максимально глубоко — так, как Ксавье нравилось больше всего. Она застала парня врасплох, внезапно нарушив его уединение, присоединившись к нему в душе. И обезоружила в мгновении ока, когда без слов просто опустилась перед ним на колени. Было что-то запредельное, что-то греховно возбуждающее в том, с каким нарочитым послушанием она ублажала его, неизменно стреляя своими искрящимися от похоти глазами, ни на секунду не выпуская член изо рта. Когда Торп впервые увидел это зрелище — кончил в ту же секунду. Позорно быстро и сокрушительно интенсивно. Потому, когда такое счастье выпадало повторно, художник изо всех сил сжимал веки, дабы подольше продлить миг искусной, сладкой пытки… Но помогало это не существенно — ведь порочный образ давно отпечатался на сетчатке его глаз и виделся ему подробно, стоило лишь закрыть глаза. Ее сбитое дыхание и удовлетворенные причмокивания, вторившие его стонам никак не помогали Ксавье устоять, с каждой секундой лишь сильнее разгоняя кровь и ускоряя пульс до тахикардического ритма. Его бедра вторят движениям манящих девичьих губ и языка — ритмично толкаясь ей навстречу, выкручивая интенсивность на максимум. Пальчики с коротким, алым маникюром то выводят замысловатые узоры на коже его живота, то сжимают мышцы ягодиц впиваясь ногтями до сладкой боли. Когда тело художника начинает сотрясать знакомой дрожью, а мышцы внизу живота заходятся сладким спазмом надвигающегося оргазма, Ксавье резко распахивает глаза и позволяет себе утонуть в бездонных обсидиановых омутах, кончая так, словно его тело вот-вот разлетится на атомы… Сквозь дымку перед глазами, парню не сразу удается рассмотреть хищную, довольную улыбку, которую ему дарит Уэнс, прежде чем подняться с колен. Торп оглушен оргазмом, разморен истомой и частично дезориентирован, но скольжение прохладной фарфоровой кожи по его разгоряченному телу быстро приводит его в чувство. Когда проворные девичьи пальчики обхватывают острые мужские скулы, художник наваливается на нее всем телом, прижимая к кафелю. На миг их взгляды встретились и мир вокруг замер, словно пораженный единением их душ. — Mon coeur, ты играешь грязно. — его губы растянулись в широкой искренней улыбке, позволяя ей насладиться видом ямочек на его щеках. — Но ведь тебе это нравится. — Аддамс облизывает губы, специально провоцируя его, ожидая поцелуя. Однако Ксавье не спешит поддаваться на ее поддразнивание. Он тянется к одной ее ладошке, аккуратно снимая её со своего лица и лукаво осматривает пальцы, окрашенные в нехарактерный, алый цвет. — А еще мне нравится твой маникюр, Mon coeur. Теперь настала очередь Уэнсдей сверкать ямочками на щеках. — Думаешь, ей тоже понравится? — ее голос был пронизан сомнением. — Я точно знаю, что она будет в восторге. И завтра на выставке ты в этом убедишься. — бархатно шепчет, прежде чем притянуть Уэнсдей к себе для глубокого поцелуя. Вода продолжает стекать сверху, обволакивая их тела. Черная смола длинных волос Аддамс липнет к коже, переплетается между пальцами Торпа. Но их обоих это, кажется, абсолютно не заботит. Есть лишь они двое, их движения в унисон и одно дыхание на двоих…

❤️

Галерея Ксавье, в которой проходила выставка, была огромным пространством старинного зала с высокими потолками и большими окнами, через которые проникал мягкий дневной свет, создавая атмосферу изысканности и утонченности. Холсты, висящие на стенах, маняще влекли к себе взоры посетителей, стоило лишь переступить порог очередного зала. То тут, то там мелькали официанты, угощая гостей игристым вином или безалкогольными напитками на любой вкус. Атмосфера царила приятная, что явно сулило Торпу очередной успех. Марина, облаченная в одно из своих лучших элегантных платьев, неторопливо расхаживала по залу, потеряв дар речи еще с первых секунд своего появления тут. Ведьма не знала, чего именно она ожидала от выставки с кричащим названием, но явно не того, что увидела. Ксавье безусловно рисовал мастерски и образы передавал четко, пусть и довольно размыто для чужих глаз. Но не уловить свое присутствие на этих картинах было невозможно. Изобилие красного цвета, словно вызов, кричало о её грехе. Сплетенные в танце страсти тела привлекали взор, вынуждая сердце пропускать удары. Особенное волнение вызывали холсты, изображающие двух женщин, что будто богини, поклонялись красоте друг друга, столь откровенно и изысканно эротично… И рассматривая очередное полотно, где их с Уэнс копии предавались самозабвенной любви, Драч вдруг почувствовала себя до одури глупо. Потому что только сейчас подумала о том, о чем следовало сообразить уже давным-давно. Ксавье ведь экстрасенс! Достаточно было одного сна, который мог подарить ему абсолютную ясность происходящего между его девушкой и подругой. То же самое касалось и Аддамс с её способностями ясновидящей. Одно касание — и правда раскрыта. Что если они оба давно в курсе измен? Но если так, то почему тогда молчали? И что это все для них значило в таком случае? Была ли это лишь игра? Или что-то более серьезное? Столько вопросов, на которые можно получить ответы лишь задав их в лоб обоим своим любовникам. И стоило мыслям пронестись ураганом в голове, как глаза цвета серебра зацепились за образы тех, кого она так жаждала увидеть. Двое изгоев, словно сошедшие с обложки модного журнала, стояли в гуще толпы, отвечая на вопросы журналистов под вспышками фотокамер. Элегантные, облаченные во все черное, они оба держались с достоинством и уверенностью — чувствами, которым Марина сейчас могла лишь позавидовать. Поразительно, как много эти двое значили для нее, раз одно лишь их присутствие вызывает в ней ворох самых разнообразных эмоций: от паники до практически слепого обожания. Дыхание спирает, волнение душит мертвой хваткой у горла, а мысли разлетаются, будто рой бабочек — столь непостоянных и хаотичных, как большинство вещей в этом мире. И лучше не становится, когда обсидиановые глаза вдруг смотрят в упор, встречаясь с ведьмой взглядами. Лицо Уэнсдей, как всегда, безэмоциональная маска. Но глаза — блестят азартом, похотью и какой-то беззащитной нежностью. В них столько всего, что Марина рискует утонуть, захлебнуться чужими эмоциями, раствориться в них прямо сейчас — полностью, без остатка… Один почти незаметный кивок писательницы, словно тайный знак, немое обещание… Которое ведьма считывает вмиг, легко кивая в ответ. Дышать становится в разы легче. Потому что, чем бы не закончился этот вечер и каким бы не был диалог между ними тремя, Марина теперь уже точно знает — она не останется одна…

❤️

A little party never hurt no one

So we stay out late

A little party never hurt no one

That's what your friends say

You put your life out on the line

You're crazy all the time

Спальня в квартире Марины погружена во мрак, укрыта от остального мира плотной тканью штор. Где-то там, за оконным стеклом, нещадно барабанит дождь, даруя городу желаемую прохладу, принося ощутимое облегчение терпкому воздуху. Матрац огромной кровати проседает под весом трех обнаженных тел, что самозабвенно сплетаются в объятиях друг друга, словно желая стать одним целым. Стоны эхом отбиваются от стен, воспламеняя и подстегивая изгоев еще больше. Обнажая самые тайные и порочные желания — вынуждая превратить их в жизнь. Марина словно в бреду отвечает на поцелуи и принимает ласки, которыми её столь щедро одаривают уже далеко не один час. Это похоже на сладкую пытку, завершать которую ей бы не хотелось ни при каких обстоятельствах. Будто вторя ее мыслям Уэнсдей углубляет движение своих пальцев, задавая ритмичный темп внутри её тела. Ноги ведьмы непроизвольно раздвигаются еще шире, из-за чего Аддамс удовлетворенно стонет и вновь припадает горячим языком к чувствительному клитору, распаляя пожар, который и без того пылает в теле ведьмы лихорадочным огнем. Марина выгибается, а сердце стучится в груди словно сумасшедшее. Дыхание давно сбито к черту, а дрожащие пальцы лихорадочно путаются в волосах Торпа, сладко терзающего её груди своим ртом. Он играет — дразнит оба соска по очереди, иногда слегка прикусывая, доводя до исступления. Отрываясь лишь для того, чтоб шептать ей на ухо сладкий, обезоруживающий, томный, романтический бред, в стиле: «Ты — само совершенство» или «Ты — наше искусство». Бред, который неизменно вызовет отклик у её сердца и души… Горячие интенсивные волны прокатываются по телу, пульсируют во всех нервных окончаниях. Очередная судорога разносит тело вдребезги, отключает напрочь сознание, словно маленькая смерть. Драч уже не считает — оргазмы давно перетекают из одного в другой, с каждым разом становясь все более интенсивными. И она, разобранная на части от столь крышесносного удовольствия, распластанная под натиском двух самых желанных тел хочет лишь одного — раствориться в их объятиях, чтоб остаться тут навсегда. В этом моменте и этих чувствах… …которые навсегда будут принадлежать лишь им троим.