Что? Где? За что?

И тут под шумок Пупа и Лупа заместо канделябров утащили за локотки единственную даму на селе: правая рука значилась за Пупой, а левая– за Лупой, соответственно. Дама визжала, но не сопротивлялась. С нею силуэты жертв Бодянковской с расстегнутыми до самых щиколоток заблеванными рубахами, и почему-то уже без фраков, пылинками упиздохали, растворяясь в воздухе. Отряд не заметил потери бойца. И продолжал бы не замечать, да и вообще забил бы болт на так называемый диссапиринг, если бы Федя не оповестил о нем протяжным:"Э, куда?". Со словами:"баба с возу—ну и хуй с ней" Андрюша махнул потной ручонкой, ища во взгляде последнего из Сервизян одобрение, но всуе— в серых, как два заплесневевых колодца, в один из которых явно плевали, не взирая на приметы, а в другом уже как два года назад утопился кукуевский слесарь дядя Толя, глазах было пусто. Раздраженный чайник прожигал дыру своими пустотами в пластиковой душе уставившейся на него лошадки. Остановившееся в положении полупрыжка-полураком и, возможно, даже в развитии, непорнокопытное внутри волчка, видимо для пущего драматизма, скривило вытянутую морду, обнажая плоские зубы широко раскрытой пасти с такой горячью, будто сразу после съёмок его ждала незабываемая поездка на завод конячей колбасы. Истошные издыхания Кружкина привлекли внимание общественности ненадолго, ибо всем было решительно увлекательнее наблюдать за продолжением батла между мужиком-невидимкой и ебливым обладателем подносовых дворников, результат которого читатель мог предугадать еще главой ранее— крупье добился того, чтобы его перестали величать гэ-эн-ом, а Жребьевский, приняв участь козла опущения, впал в профессиональную депрессию, и не вылезал из нее до следующего кипиша. В зале царила не менее ужасающая картина: толпа все тех же контуженных с угрюмыми мордами, окровавлеными ушами и извозюканными в этой самой жиже пальцами, уже позабыших за те долгие два с половиной месяца, что автор не публиковал новых частей, что они здесь делают, где они находятся и когда все это кончится, развлекала себя под задорную джазовую музычку как могла. — Ебаный свет, пацаны!- доносилось из самых неосвещенных глубин зала,— я, конечно, ни на чем не настаиваю, но по-моему в твистер играют немного не так,— обратился кто-то к своим четырём товарищам, с преогромным весельем распинывающим согнутое и скорченное в страшной позе тело кого-то из присутствующих на нарисованной ушной кровью пентаграмме. — Правильно,— поддержали его из другой части сходки,— в твистере четыре цвета, а у вас только один. На этой ноте игра в "твистер" временно загнулась. —Что-то я не вижу представителя банка "Долговъ",—по привычке смочивший в пятый раз за день сорванное горло спонсорской водочкой ведущий неожиданно вспомнил о своих обязанностях вести передачу,— он в зале? Оператор аккуратно устроился на коленках господина Долгова для эффективного кадра. Камера вцепилась в худого подшкерыша-вилку, укутанного в подобранный не по размеру пиджак. —Да, мой господин, –представитель магическим образом картавил даже в тех словах, в которых не было буквы "р". А на рэ-содержащих слогах вообще издавал звуки, похожие на что-то между залпом "Авроры" и умирающим, зажевавшим плёнку магнитофоном. — Господин Долгов, отымейте счастье пообщаться со мной,— глаза вилки забегали. Никогда за все века своего существования нержавеющая сталь не выделяла столько влаги.—Что вы скажете про философский, и самое главное, ничуть не идиотский, я бы даже сказал, понятный всем настоящим интеллектуалам вопрос?— ракурс медленно переключился на задний план, обнажая прелестные виды на надутого Жребьевского, наотрез отказывающегося смотреть в камеру, по всем заветам порнофильмов. Господин Долгов, будучи еще не совсем долбаебом, гонимый страхом, что в любой момент хозяин может отыметь его самого вместе со всей его финансовой пирамидкой, охотно поддакивал, делая паузы размером с Казахстан, жмурясь и расплываясь в дурацкой улыбочке. — Да, господин ведущий, мне очень понравился необычный вопрос от уважаемого телезрителя, и от лица нашего банка мне хотелось бы подарить господину из Фрязино две тысячи рублей к сумме от выигрыша. Ему всего навсего нужно прийти в Фрязинский филиал нашего банка, открыть новый вклад, взять кредит на сумму от полтора миллиона рублей и доплатить совсем незначительную сумму. —Ура!— огласил преглушаемый брачными воями саксофона, нескончаемыми хлипкими хлопками, шлепками, и просьбами смущенного хранителя традиций немедленно прекратить повторную попытку домогательств, ведущий, с трудом сдерживая злодейский смех, в конце и вовсе не выдержав, проржав,— Ваш выигрыш ждёт Ва-а-ассхсхсыххы. Начинайте второй раунд. Пупа звезданул в гонг. Лупа крутанул волчок. —Покажите куда указывает стрелка,— требовательно и заранее обиженно в своей манере прогундосил крупье.— Попрошу не дуть на указательный прибор, господин Чашкин! Так. Блиц? Замечательно! Давно пора кончать с этим маскарадом. Крюк повеселел. —Уважаемая публика! Напоминаю вам правила суперблица: я задаю команде знатоков три вопроса подряд, а те бескомпромисно страдают и тешат мою заниженную самооценку. В прошлых сериях игр от команды мог выступать только один знаток, но раз у нас с вами такой запущенный случай, и интеллект всех сегодняшних участников вместе взятых с трудом может сравниться с умственными способностями детсадовца, я, с позволением нашего дорогого, просто охереть какого драгоценного хранителя традиций "Что? Где? За что?", сделаю исключение, и принять участие в суперблице сможет вся команда. Инвалидов. Господин Жребьевский, Вы же не возражаете? —Я хочу умереть. —Прекрасно! Мы начинаем суперблиц! Раздался сигнал, свойственный для начала жёсткого реслинга. Это Пупа звезданул Лупу. За лупу вступилась уже известная нам жертва физического абьюза Его Величество Гонг. Нокаут оказался в пользу позалоченной тарелочки на верёвочке. —Господин ведущий, не могу не отметить что в ваших правилах всё же есть ряд неточностей. —Кто это пизданул?—возмутился хозяин казиныча, про себя думая,—Жребьевский помешать ему снова никак не мог — он сидел рядом и резал вены детским пластиковым ножичком своего любимого фиолетового цвета, напевая что-то про горящий сентябрь. Но кто ещё мог посметь так беспардонно перебивать Его? —Кто этот рядовой шутник? На экране, что транслировал в тёмную комнату управления всю погоду в зале, перед самым носом чертяки всплыл, хер потопишь, образ Чашкина. Словно почувствовав на себе разгневанный взгляд крупье сквозь камеру, капитан сиюсекундно мощно постарел, трижды потерял сознание, стал отцом, но таки смог довести предложение до конца. —Это я, господин ведущий,— многократные потери сознания не могли не оставить за собой последствий, ибо хрипящий Андрей, охваченный леденящим кровь ужасом, не нашел жеста удачнее, чем помахать лапкой в дуло объектива,—просто хотел уточнить из интересов справедливости игры— — Ты смеешь считаешь мои правила несправедливыми?— взрываясь от злости, перебил его динамик. —Нисколько, господин крупье! Я лишь подумал, если этот ваш суперблиц настолько сложен, что нам понадобится приложить усилия всей команды, то можем ли мы получить вторую минуту в качестве компенсации наших...страданий?—с каждым словом жалостливый голосок Андрея становился все выше. Вот-вот и он готов был взять "ми" восьмой октавы. Сервизь, в качестве аморальной поддержки, держа Андрюшеньку за руку, вновь надул щеки. Он кивал на каждом капитановом слове ровно до середины его душевных прошений, когда у него самого чуть не съехала крышечка. —Чтобы использовать вторую минуту, её нужно сначала заработать, господин Чашкин. Ни о какой халявной минуте не может быть и речи! Я и так сделал огромнейшее исключение в вашу пользу. Вам этого мало? — Да! —"ми" была достигнута,—То есть, нет! То есть, да...— своей прямотой Чашкин ввел в конфуз даже себя.— Ну хотя бы предоставьте нам право на помощь клуба и— Это и стало началом конца. —Помощь!? Ты всерьез просишь у меня о помощи? Охуеть! А может тебе сразу ответы высветить? Не, хуле, этого будет мало! Лучше просто, здесь и сейчас, объявить вас победителями! Конкретно Вас! Поздравляю, ептить, господин Чашкин, теперь, отныне и навек, ВЫ, и только Вы являетесь единственным и неповторимым обладателем хрустальной совы, малинового пиджака бессмертного участия в клубе, и моего, сука, правого носка! Мо-ло-дец! МО-ЛО-ДЕЦ! —Я так поражен вашей щедростью, господин Ведущий!—Чашкина несло. —Да ты охуел!—по количеству воплей крупье смело можно было сказать одно: кастрированный лев, видимо, еще опробовал на себе радость депиляции. —Нет, я Андрей! —Это моя фишка!—незаметно ущипнул капитана за локоть расстроенный Максим, пусть ему и пришлось тянуться через весь стол. —Было ваше, стало наше,—кокетливо послали его нахер. —Господин Чашкин,—не унимался крупье,—Господин Чашкин! Спуститесь с небес обратно под землю!—но Андрей не спускался и не переставал показывать Титошову факи. —Да огрейте его чем-нибудь! Миша, прережь его! И тут Миша оживился. Не то чтобы его эксперимент с самовыпилом ранее увенчался успехом, но было видно, как ярко он изменился в лице. Таким счастливым и злым Крюк не видел его никогда. И дело заключалось отнюдь не в жажде крови, как изначально подумал крупье—нет, все было гораздо хуже. Уже в следующем абзаце он очутился точно за спинкой стула Чашкина—фамильярно схватив его за плечи, юрист с азартом убеждал его в чём-то. А Андрюше это, казалось, нравилось. Слова Жребьевского сливались в сладкие речи, которые производили на Чашкина неизгладимый эффект: капитан команды перестал походить на срущую кошку. Он успокоился и впервые за игру перестал потеть. —Господин Чашкин, послушайте меня.—продолжил крупье,—Вы будете отвечать на мой вопрос? Обстановка была накалена до рекордного предела. Из динамика валил дым, из зала валили слабонервные и беременные дети. Из Андрея же валил дух. Вся его душа сжалась и расщипилась до атомов. Из последних сил он взглянул на подмигивающего ему Жребьевского. —Нет! Мы берём музыкальную паузу!—дрожа, гневно и испуганно выпалил покрасневший капитан команды и откуда-то из под стола достал стеклянную статУю гигантской ноты, звучно цокнув ею об стол. —Ну наконец-то,—чертила резко переменился в настроении,— а то че-то мы засиделись. Что ставим? —А давайте нашу!– предложил хрюк-Круг. Так и сделали, и вскоре над стенами роскошного высокоинтелектуального элитарного клуба завальсировал обыденный, можно сказать, родной и близкий сердцам всех присутствующих и проходивших мимо мотив песни "Собака лаяла на дядю фраера". Чашкин расчувствовался и выпил на брудершафт с Сервизём. Макс тихо плакал и вытирал Фединой рукой светлые слезы через линзы своих окуляров. Круг не переставал просить на бис, и собака исправно гавкала в шестьдесят девятый раз. Чашкин с Сервизём настолько расчувствовались, что начали отжигать парный стриптиз прямо на столе. Лошадка под ними мысленно пожалела, что чартерный рейс на малиновскую скотобойню ушёл без неё. Титошов воодушевленно апплодировал товарищам и мастерски насвистывал припев из "I wanna take you to the gay bar". Крупье тоже расчувствовался и пригласил представителя Долгова на белый танец, но тот был так увлечён подъёмом курса доллара в штанах у Максима, что отказался( Под игровым полем уже валялся никакущий Круг на пару с бандой Бодянковских и требовал "Мурку", Сервизь, не решаясь срывать с себя брюки вслед за вошедшим во вкус Андрюшей, требовал предоплаты, лошадка, чей хрустальный купол исподтишка выкрали, дабы использовать как тару под водку, требовала адвоката, а адвокатишка Жребьевский, решив воспользоваться ебучим случаем, потребовал себе прибавку к зарплате и двухнедельный отпуск. К сожалению, все требующие обломились—ибо всё хорошее, как и музыкальная пауза в частности, имеет свойство заканчиваться. — Ну всё, всё.— отдышался ведущий. —Нам давно пора вернуться к нашему суперблицу. — Я протестую, господин крупье!—как и было обещано, назревал кипиш, и вместе с ним на арену вернулся и серый кардинал всех скандальных стычек игры,—Не сочтите за наглость, но я считаю, что знатоки уже сыграли ваш блиц со счётом 1:1. —Ды как ты себе это представляешь?—голос опешил.— Я его еще даже не начал! Вы что, с ним сговорились? —А это не ваше дело!— вскипел Чашкин, уже осмелевший и в трусах. —И на каком же это основании вы имеете наглость утверждать, что знатоки выиграли у меня очко в несуществующем раунде? —Ну как же несуществующем?—в кадр вновь трансгрессировался юрист, рванно, спешно, и почти не глядя, помогая капитану команды застегнуть рубашку.—Вы ясно и чётко объяснили правила, по которым уважаемые знатоки должны ответить на три вопроса, огласили начало раунда, все мы являемся свидетелями этого, и господин Чашкин,— тут его, собственно, Чашкина, погладили по головке и он заблестел от смущения,— отчётливо на эти вопросы дал ответы: вы задали вопрос "кто спросил"— —Я этого не говорил!—бахнуло в смежной комнате. Это досталось ни в чем не повинному монитору. Или Долгов упал с коленок шефа— одно из двух. —Ну хорошо. На вопрос "кто это спизданул?" господин Чашкин честно признался, что это он. Это верно. Вы поинтересовались, считает ли игрок ваши правила несправедливыми—и он, положа руку на сердце, ответил вам, что так не считает. Сами понимаете, если бы он действительно думал, что правила нашей передачи далеки от непредвзятости, он бы здесь не играл. Значит, второй ответ тоже можно считать правильным. И на последний,—тут он нахмурился и изменился в тоне голоса,—я бы даже сказал, философский вопрос: "Вам этого мало?" он ответил "да". Жребьевский всплакнул. Он вообще считал себя крайне сентиментальной девочкой. —Он ответил "да", господин ведущий! Потому что каждый человек склонен стремиться к большему и не останавливаться на том, что у него есть на сегодняшний день! Это логично! Это доказано природой! Это верно! —Браво!—воскликнул рукоплескающий Чашкин, готовый вновь выпрыгнуть из трусов от счастья, благо хранитель традиций помешал ему сделать это, продолжая крепко‐накрепко удерживать за плечи. — Что за чушь! Эти вопросы никак не относились к игре! Их даже нет в сценарии! В доказательство Крюк, за каким-то хером, развернул над собою тонюсенькую тетрадку с криво нацарапанным на обложке словом "Сцынарей", аки алое знамя. Половина страниц была скурена. К слову, вторая половина не содержала на себе никакого текста вообще. —Этого не было сказано,—парировал адвокат,— вопросы были заданы, заданы они вами. И никем другим. Или вы хотите сказать, что в тот момент игры это были не Вы, а ваш брат‐близнец? Тогда как же нам верить всем вашим последующим словам? Вдруг вы зададите команде вопрос, мои подзащитные, —здесь он ненароком перешёл на родимую судебную лексику,— на него верно ответят, и окажется, что этот вопрос —не вопрос вовсе, а просто плод их воображения? Да и если копнуть поглубже, то можно заметить, что господин Чашкин не пошёл на ваши уступки и отыграл этот суперблиц один по всем канонам нашей игры. Я считаю этот жест благородным и достойным зачисления ещё одного очка в пользу знатоков. —Твоего? —Да хоть вашего!—протараторил защитник прав знатоков, с опозданием задумавшись, не сболтнул ли чего-нибудь лишнего. Оказалось, сболтнул. Нет, хозяин не был в ярости. Ярость—слишком мелкое понятие, не способное описать и доли химических, физических, и психоебических реакций, происходящих в его голове на тот момент. Он даже не мог ничего сказать— демон судорожно впился когтями в подлокотники драного кресла и агрессивно, что есть мóчи, моргал. Хлопал ресницами и взлетал. Метафорично, конечно же. —Ты, кажется, хотел умереть, Жребий? — в вот уже шестой раз сорванном голосе больше не звучала ненависть, только тлен и раздражение,—Ну так радуйся— я собираюсь исполнить твоё желание. —Я юридическое лицо, солнышко, меня хер убьёшь. Дьявол был моментально сражен наповал—он понимал эту истину, как никто другой. —Ну так что? Один-один?—юрист многозначительно устремил взгляд к потолку. —Чёрта с два! —Тогда, боюсь, в скором времени в Интернет неизвестным образом попадёт информация о том, что Вы, господин крупье, от лица двенадцатилетней девочки пишете нелицеприятные фанфики про нас с вами. —Валяй. Я телеведущий. Я шоумен, в конце концов! Мне не ведом стыд. —И не защищу вашего тестя в суде. —Да мне плевать! Одним голодным ртом меньше. И тут Жребий собрал в себе всю оставшуюся гордость, смелость, и неиссякаемый опыт четырех лет обучения на юрфаке , готовясь вытряхнуть из рукава свой главный и безотказный козырь: — В таком случае, отсуживайте свою спорную дачу сами! Я ухожу! — НЕЕЕТ! ТОЛЬКО НЕ ДАЧА!— заплакал демон,— господа! Господин оператор! Помощники! Блять, да кто-нибудь, остановите его! Стихия зрительского зала раздвинулась перед ним, как воды перед Моисеем. Стеклянные врата на свободу широко распахнулись, открывая ему взор на подкошенные будки телевизионщиков. Оператор коварно последовал за ним в сад, не предпринимая ни малейших попыток его задержать. —Вернись, дурак, я всё прощу!— умоляюще рычало из чёрной пучины Нескучного ада. —Один-один! — Ни за что! Нет! Стой же!—Крюк уже собирался вырваться из тесной конуры управления, выбежать за ним вопреки всему. И убивать. убиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубиватьубивать.Убивать, наплевав на обязательство не появляться на глаза телезрителям, чтобы не распугать до смерти последние остатки зрительской аудитории.— Блять, ну хорошо! Звучно щёлкнула пара кнопок на панели в комнате управления, и счет на табле изменился под сонные овации. Торжественный музыкальный проигрыш, напоминающий ликующие фанфары, загудел над куполом. –ОЧКО В ПОЛЬЗУ ЗНАТОКОВ! УРА! Доволен? —В мою пользу,– ядовито ухмыльнулся только что вернувшийся и разошедшийся в пылу полемической схватки юрист, сияя от гордости своей победой, пока господин оператор тыкался ему в лицо стеклышком объектива. В драйве он этого не замечал. Настолько непередаваемо безумно его радовали те редкие минуты, когда он мог поставить шефа на место.