Плоть и Кость [Flash and bones]

      — Почему ты мне так долго лгал, то есть... что, блядь, это сделало для тебя, что это сделало дл...              Кулаки дяди Гора бьют по деревянному кухонному столу, опрокидывая две пивные бутылки. Обрамление из их прозрачного стекла падает во внезапной тишине, прежде чем разбиться о плитку.              — Следи за тоном, пацан! — его глаза загораются синим пламенем, которого я никогда раньше не видел, словно они пытаются поглотить меня. Сэм отходит от стола, медленно отступая в гостиную, он чувствует, как напряжение в комнате нарастает, как в затопляемой лодке.              Я ощущаю, как кровь приливает по венам, мой разум затуманивается от ярости. Последние десять лет проносятся сквозь меня.       Я смотрю на эти горящие шары и сквозь стиснутые зубы говорю:              — За тоном... за тоном? Ты, блядь, шутишь? — я чувствую, как меняется динамика силы, когда встаю, впервые возвышаясь над своим дядей. Первый и единственный раз.              Я чувствую, как молнии начинают прорываться сквозь бреши моей защиты. Потоки проносятся по моим венам и прокладывают глубокие траншеи вдоль предплечий, когда окружающий воздух начинает заряжаться энергией.              — Десять лет я верил, что моя мать была святой! Что ее убил отец в порыве ревности! — я обвожу руками комнату, чтобы показать всем, кто готов меня слушать. — А теперь, теперь я узнаю, что у меня должен был быть брат. Но он забрал и его.              Бах... бах... ты подстрелил меня.              Голос срывается, тяжесть этого сокрушает.              — Я не понимаю, почему он это сделал, почему он убил собственного ребенка? Почему она позволила ему, почему...              Дядя Гор поднимает глаза из-за стола, его зрачки затуманены, красные от боли, от страданий, от усталой и иссохшей длани возраста.              — Потому что вы не были его детьми, Макс.              Тишина.              Что... что?              — Что... что ты только что сказал? — мой голос кажется далеким, призрачным.              Вены на висках дяди Гора начинают пульсировать. Он кладет кулаки на стол и встает, говоря:              — Я сказал, что вы не его блядские дети! Дошло наконец? Перестань винить свою мать во всем этом! Ты позволил ее образу быть запятнанным ненавистью и болью, когда все, что она делала, это пыталась найти для вас, детей, надлежащее место! Подле настоящего отца! Зе…              Внезапная молния падает с неба, сотрясая дом и почти выбивая электричество, в то время как раздается раскат грома, сотрясающий все окна в доме. С севера поднимается порыв ветра, проносясь по долине с ураганной скоростью, не ощущаемой в этой части Аркхэма. Шторм, мощный шторм, похоже, закручивается над домом.              Она... изменила... она была прелюбодейкой.              Сэм вернулся на кухню в какой-то момент в предыдущие несколько минут и стоит рядом со мной, положив руку мне на плечо.              — Макс, думаю, нам пора уходить, — в моей голове прокручиваются лишь ссоры, когда отец выкрикивал обвинения, когда он называл меня «ублюдком, не своим сыном, куском дерьма» перед моими друзьями. Когда он держал мать за волосы, заставляя меня смотреть, как он «оскверняет храм».              Зевс.              — Человек из грома… — все, что я могу сказать, прежде чем дядя Гор снова садится, как раз когда за окнами начинает лить ледяной дождь.              — Да… человек из грома, как ты и говоришь. Я знаю не много, она никогда не рассказывала мне о нем, только то, что она отправилась на юг в путешествие и вернулась беременной тобой. Это не было тем, чего хотела твоя мать. Никогда не было.              Его серебристые локоны падают на лицо. Он достает из нагрудного кармана предмет, небольшой круглый кулон с прикрепленной к нему серебряной цепочкой, висящий почти как четки. Он кажется миниатюрным в его огромных руках.              — Эта… эта вещь, она дала ее мне, когда ушла во второй раз. Она хотела, чтобы это было у тебя. В конце концов. Как только ты узнал, как только она ушла.              — Как только я узнал о… нем? — мой голос дрожит от ярости и гнева.              Лета… лебедь. Он… он что…?              Гор кладет предмет на стол передо мной. Я поднимаю его и чувствую его вес, огромная сила почти сразу посылает ударную волну по всему телу. Я чувствую, как эти глубокие и тяжелые голоса приближаются извне, сверху, много и со всех сторон, кажущаяся плотина ментальной энергии и космической силы прорывается через бронзовые двери, которые я возвел в детстве. Я чувствую физическую вибрацию, исходящую из основания позвонков, будто тысяча фунтов давления была снята, я чувствую себя… сильным и… разъяренным.              Какой бы катастрофический шум ни приближался, он огромен, я чувствую, что должен попытаться подготовиться к нему, но есть что-то еще, какой-то прохладный успокаивающий голос, который теперь начал мягко направлять мои руки.              Посмотрев вниз, ожидая момента, когда эти голоса, эти существа наконец дойдут до меня, я вижу, что на кулоне есть гравировка, каждая буква выступает сама по себе, отмеченная неведомыми мне ножом или ручкой.       

      Κεραυνός

      λ Zεύς

      

      Зевс.              Последовательность голосов почти достигла моей ментальности, и все же я сижу там, загипнотизированный объектом, ожидая забвения. Я не мог остановить это, даже если бы попытался. Все начинает нарастать, кровь закипает, и, не осознавая этого, я вздрагиваю, теряя всякий контроль, который, как я думал, у меня был над силой, текущей по каждой вене, пульсирующей среди раскаленной добела энергии. Повязки вокруг рук начинают разворачиваться и распадаться.              Дядя Гор встает и быстро отодвигает стулья, подбирая мелкие осколки стекла из бутылок, упавших ранее. Сэм приседает, чтобы помочь дяде Гору, но он кричит:              — Я понял! Я понял! — чуть не сбивая Сэма с пути.              В этот момент прибывают посланники. Тысячи голосов одновременно выкрикивают мое имя, скандируя: «Макс! Макс! Макс!» на древних языках, которые я не могу понять, с сообщениями, которые я не в силах разобрать. Каждое из них кажется срочным, словно им нужно добраться до меня сейчас, сейчас же!              Глубоко укоренившаяся ярость высвобождается, и ее сила начинает проходить через глубины души. Она огромна, я чувствую, что вот-вот взорвусь. Мелькают лица, некоторые юнцов, некоторые старцев, каждое говорит на языках, которые я едва понимаю, многие на древнегреческом, на котором иногда говорила моя мать. Шепот каждого деформирует и искажает золотистый поток энергии, свободно льющийся через меня. Он манит, чтобы взять верх, как будто только мое тело может отвечать на неизвестные команды.              Я стискиваю зубы, напрягаю шею и поворачиваюсь к дяде Гору, когда взрыв битвы разрывает мои мысли.              — Не кричи на него… — все, что я могу выдавить.              Я отбрасываю талисман обратно на стол с тяжелым стуком, он не катится и не отскакивает, а остается точно там, где приземлился. Отражение луны в дождевых каплях на окне бросает водянистый свет на поверхность талисмана.              Дядя Гор смотрит на меня из своего согнутого положения, держа бокал в руке, концы его серебряной робы впитывают пролитое пиво.              — Что…              Я взрываюсь громом, что выстреливает волнами энергии с каждым слогом.              — Я сказал, не кричи на него, блядь.              В этот момент два окна разбиваются, впуская хлещущий ветер и холодный дождь, пока электричество набирает обороты. Роскошный рев шокирует, почти сбивая с ног дядю Гора и Сэма. Я рассеиваю мысли и голоса в самых дальних уголках своего разума. Усилие оставляет меня почти бездыханным, стоящим в центре кухни, возвышающимся над двумя людьми, оставшимися на этой планете, которые заботились обо мне в любом виде.              Оба сидят на полу, глядя на меня. Мое дыхание тяжелое, затрудненное, и только мои собственные мысли тихо возвращаются.              Зевс. Лета. Лебедь. Зевс. Лета. Лебедь. Зевс. Лета. Лебедь.              Сэм.              Сэм.              Его глаза широко раскрыты, он боится, а я...              Испытываю стыд.              Я выдыхаю, будто его держали декаду, когда ко мне возвращается некое подобие самосознания.              — Сэм, я не...              Посланники снова врываются в мой разум, тысяча могущественных древних голосов тянутся ко мне одновременно.              — Макс, Макс, Макс, Макс...              Я стискиваю зубы и прикладываю руки к вискам в попытках остановить мысли, сбросить ношу смешения голосов, криков, смеха. Мне отчаянно нужно прорваться сквозь ту битву, что сейчас ведется, прорваться сквозь этот циклон, который быстро растворяет мою способность контролировать. Побег, это слишком. Моя собственная мать... Я не могу так продолжать, но... но с Сэмом...              Там, на ветру, я слышу, как ее тихий голос оттесняет остальных.              Макс, иди ко мне, дитя, я наконец-то нашла тебя.              Сэм встает и кладет свою ладонь на мою. Каждая точка соприкосновения ощущается тонной; электрический разряд почти отбрасывает его назад, прежде чем он проталкивается и тянет обе мои руки вниз. Ее голос исчезает, когда Сэм обнимает меня.              — Макс, открой глаза, пожалуйста, — шепчет он мне под ухо спокойно, хотя я чувствую напряжение в его теле.       Волосы чуть ли не встают дыбом, когда эта электрическая сила течет через меня, пульсируя с каждым вдохом. Хотя я слышу Сэма, я не могу ответить.              Электрические импульсы начинают исходить с кончиков моих пальцев, дугообразно переходя от одного к другому. В моем сознании ведется война, вопрос жизни и смерти, в то время как схема наращивает кульминацию электрических токов и мощности.              В его взгляде я вижу отражение молнии моего; бесконечный шторм, сменяющийся взад и вперед, пока дождь стучит по окнам, которые непрерывно сотрясаются от нескончаемой цепи молний и грома.              Голоса теперь становятся тяжелее, плотнее в моем сознании:              — Послушай... меня... не смей... мост...              — Иди, иди, иди же, ты дурак, уходи...              — Мой дорогой. Найди меня…              — Ублюдочный сын…              — Сбереги свои силы…              Мощные всплески смеха заполняют уголки разума, блокируя любые другие голоса, прежде, чем все затихает.              — Макс?              Мама?              Вдали я вижу ее стоящей в белом плаще, ее голова покрыта украшением из золотого венца.              — Видишь, Макс? Оно разрушено. Исчезло. Проклятье. Теперь ты знаешь. Приди же ко мне, будь со мной и своим братом. Позволь нам снова стать счастливой семьей. Дай мне шанс объясниться.              — Я... я не могу... разрушено?       Единственное, что здесь разрушено — это я! Сколько раз я, блядь, пытался быть с тобой? А теперь...              — Прости меня, Макс, он заставил меня это сделать. Они всегда останавливали нас; они всегда препятствовали тебе, не давая добраться до меня. Ты можешь быть здесь со мной только благодаря своим собственным рукам. Теперь, когда ты знаешь, тебя ничто не остановит от встречи со мной. Он создал тебя и знает, что ты открыл себя, свое истинное «я», свою силу бросить им вызов. Теперь иди же ко мне, будь со мной, будь со мной, будь со мной и отпусти все это, пусть эта жизнь, полная страданий, закончится, иди ко мне, иди ко мне, иди ко мне.              Должно быть, я выпал из реальности, потому что следующее, что я помню, — я еду на постоянной скорости семьдесят миль в час по темной и пустынной дороге, ведущей к единственному известному мне выходу. К мосту.