Black Sheep

      Было ли Альсине стыдно за то, что целые сутки мерзавка тряслась в багажнике? Нет. С ней поступали по-хорошему. Разговаривали. Объясняли. Прощали. Давали шанс. Больше шансов не будет. Водитель то и дело поглядывал на хмурые глаза Госпожи в зеркало. Несколько раз прокашлялся. Наконец на одной из стоянок он не выдержал. — Мэм, вам не кажется, что нужно вывести вашу дочь в туалет?       Леди Димитреску злобно зыркнула, но может он и прав. В конце концов, сколько еще денег она обязана выложить за эту несчастную поездку? Еще и чистку этой железяки оплачивать не хочется. Впрочем, может быть, Бестеа уже захлебнулась собственной рвотой и туалет не актуален. Проверить не мешает. Госпожа приказала открыть багажник. Девушка лежала на боку, не шевелясь. Повсюду рвота. Альсина закатила глаза. Все-таки платить. Водитель похлопал Бестеа по щекам, та не сразу, но застонала. Госпожа едва заметно вздохнула. Что ж судьба не так милосердна к бедняжке, потому что месть Дома Димитреску хуже смерти. — Живая. Очевидно, туалет не нужен больше. Поехали, до дома всего час. Там приведу ее в порядок, — глаза женщины сверкнули.       Протестовать против поездки в багажнике было бесполезно и отчасти опасно, поэтому девушка, смирившись с участью, как могла устроилась и даже смастерила подушку из подручных тряпок.       Вырубило быстро. Но в дороге в багажнике укачивало сильнее, чем обычно в салоне, поэтому проснулась Кэссиди, тут же выплевывая полупереваренный стейк и подливу из желудочного сока, виски и остатков картошки.       Голову словно сжимали щипцами. Дышать со временем становилось тяжелее, видимо багажник не был оснащён хорошей системой воздухоснабжения, и это ощущалось особенно остро.       Несколько раз девушка просто теряла сознание, приходя в себя лишь в период рвотных позывов и сильной тряски на дороге, когда блевать уже попросту было нечем.       Всё ощущалось, словно в бреду. В полуобморочном состоянии, когда сознание не спешило отключаться, обрекая девушку на болезненные муки, она нашарила в штанах телефон, кое-как набирая номер матери и прижимая устройство к уху.       Она не надеялась, что кто-то возьмёт трубку. Хотелось в последний раз услышать родной, любящий голос, прежде чем навсегда погрязнуть в холодной, липкой ненависти и злости, которой пропитаны стены замка Димитреску.       Так она и отключилась, снова и снова прослушивая записанное сообщение, слушая горестные всхлипы и плачь. Хотелось бы верить, что уснула навсегда.       Но боль, разлившаяся в груди с вдохом свежего воздуха, и хаотичные шлепки по щекам, словно клешнями вытянули её из заслуженного упокоения.       Свет фонарей слепил в непривыкшие к свету глаза. Перед взором всё плыло и смазывалось. Кто-то внутри жалобно скрёбся о стенки, умоляя взмолиться о пощаде, но Кэссиди лишь сморгнула накатившиеся слёзы и прикрыла глаза.       Всего час. Этого едва ли хватит, чтоб сгнить заживо в собственной блевотине и слезах.       Подъехав к дому, Альсина обнаружила всех трех дочерей, встречающих машину в полном всеоружии. Госпожа вылезла наружу и саркастично выплюнула. — А вот и они, тут как тут.       Дочери окружили леди Димитреску, косясь на водителя. Это было необычно. Мать никогда не позволяла чужакам въезжать на территорию замка. Кассандра развернулась и направилась к авто. — Стоять! — Госпожа рявкнула так, что все присутствующие немного присели. — В багажнике мои вещи, несите в дом. И чтобы ни одного лишнего движения.       Альсина сверкнула взглядом, кивнула водителю, который заметно выдохнул. Сегодня он останется в живых. Альсина кровожадная маньячка, но не идиотка. Привлекать излишнее внимание опасно. Не больше одного трупа на клиента раз в полгода. Таковы условия сделки. Женщина проследовала в дом. Что за отвратительная поездка. Госпожа мечтала скинуть с себя мерзкую неудобную одежду и погрузиться в ванну с бутылкой лучшего вина.       Дочери поспешили выполнить приказ, безвольное тело Бестеа за руки—ноги втащили следом за Хозяйкой. — Мама, что пожелаешь? — Кассандра осмелилась первой нарушить тишину. — Куда ее нести?       Альсина обернулась. У дочерей был вид нашкодивших детей. Разочарование. Злоба. Месть. Где-то за пасторальной красотой витали чувства, пытаясь вырваться наружу. Госпожа устала. — В темницу. Приковать. Хотите, облейте ее водой, мне все равно. Но не трогать, я с ней позже разберусь. Если изловчится, поужинает крысами. Ко мне не подходить, я с вами тоже завтра кое-что решу.       Госпожа оставила дочерей в страхе и зашагала прочь. — Что натворила эта тварь? — Кассандра пнула безвольное тело девушки, только что брошенное на пол камеры. — Мама никогда так с нами не разговаривала. Все складывается против нас. Еще и Теа куда-то съебалась. Нельзя было оставлять ее одну с этой ненормальной!       Кассандра посмотрела на Беллу: — Именно в то утро у тебя были дела! Из-за тебя она сбежала, из-за тебя мама злится. И эта ебанашка подливает масла в огонь. Так бы и придушила. Как хорошо было без них. Только мы четверо. — А чья была идея подшутить над малявкой? — ощетинилась Белла? — ревность тебе совсем мозги расплавила. Все хороши! Не бей ее, мама запретила. Пошли отсюда. Куда же подевалась Теа, черт ее дери.       Девушки покинули подземелье, оставив Бестеа посреди темноты и криков заключенных.       С глубоким вздохом облегчения Гейзенбер медленно опустился на корточки, пряча лицо в ладонях, сразу же, как автомобиль с сестрицей скрылся за горизонтом. Не часто вампиру приходилось прислушиваться к собственному сердцебиению, отмечая, как усердно этот дряхлый насос пытается выломать несколько рёбер, отбивая похоронный марш. Затея с гнилым фаршем сработала — неожиданно, но сработала! Утонченный нос фифочки из замка не заточен на такие частоты, это тебе не Коко Шанель, не Джорджо Армани и даже не бодяга с рынка с запахом розы и ссанины бобра.       Должно быть, Теа спеклась в том душном сарае, обмазанная пахучей корочкой — да так было бы даже проще! И чем он думал, впуская девку к себе? Альсине достаточно одного взмаха лапкой, чтоб разорвать Гейзенбергу его никчемную жизнь на мельчайшие кусочки, такие, что даже ёбнутая куколка не сошьёт воедино!       Карл фыркал, пыхтел и плевался, чертыхаясь и проклиная свою пустую голову.       Но Теа действительно пора бы замочить свою задницу в тазик, должно быть, зловонная маска не лучшим образом отразится на её коже, прям как солнце на коже её мамашки.       Вот жеж, бляди Димитресковские!       Дверь в мастерскую распахивается резко, но Карл не торопится переступать порог. Лишь бросает на пол большое, махровое полотенце. — Давай, крошка, выметай свою жопу на свежий воздух! Укатила твоя…ненаглядная, а за ней и маманя.       Теа не было стыдно. Да, она заблевала пол. Да, размазала мерзкую жижу по стенам в лучших традициях настоящих сумасшедших. Но, черт возьми, это был единственный способ содрать с кожи хоть немного мерзкого коктейля, которым угостил любезный Гейзенберг. Когда открылась дверь, и в нос ударил свежий воздух, у Теа закружилась голова. — Вода тут не поможет, — девушка появилась на пороге, похожая на солдата из окопа. — неси огнемет, или отбойный молоток. И расскажи-ка мне, какого хуя мой мотоцикл уехал в закат? Почему мама так орала? И…и…что здесь делала эта рыжая мерзавка?       Девушка двигалась с трудом, толстая корка на коже мешала. За полотенцем опускаться Теа не решилась, кожа на боках могла полопаться. Девушка протопала прямиком к летнему душу, не заботясь о том, кто смотрит. Содрала с себя одежду и открыла кран.       Так хреново не было даже после смерти. Кэссиди, словно поплавок во время шторма, находилась между двумя реальностями. Всплеск! И удаётся вынырнуть на поверхность, жадно хватая воздух и обжигаясь им. Еще один и сознание уплывает, тонет, словно подвязанное камнем и стремящееся на самое дно. Липкий, вязкий омут подсознательной темницы или же колючий, липкий холод и смрад настоящей — сложно определить, где лучше. Везде одинаково хреново, хотелось бы просто не существовать.       Грубые пинки воспринимаются как удар по онемевшим от наркоза тканям. Неприятная, глухая боль от каждого грубого и неосторожного движения заставляет идти на свет, принимая суровую реальность и невольно вслушиваясь в чужие речи.       Теа. Ненормальная. Ревность?       Бедные девочки остались без материнского внимания, и срывают свою жалкую злость на той, кто ничего не может им противопоставить. Не может и не пытается. На это попросту нет сил. Очередной приступ сознания обрывается также внезапно, как и возник, поглощая дрожащее тело в холодные объятия темноты.       Кэссиди не сразу понимает, открыла ли она глаза. Темно так, что приходится развести веки пальцами, чтоб наверняка в этом убедиться. Невероятная темнота. Душный, спёртый запах заполняет лёгкие с первым неосторожным вдохом и девушка кашляет. Огненный шар мечется в лёгких, обжигая нежные ткани и распирая их изнутри. Дышать невозможно, больно. Сухой кашель раздирает глотку и Кэс, рухнув на колени, царапает собственную шею, словно пытаясь разодрать кожу и добавить отверстий для того, чтоб дышать. На глаза накатываются слёзы, но высыхают практически мгновенно, словно под влиянием невероятно высоких температур.       Это ад? Нет. В её аду определенно нашлось бы место для Леди Димитреску, а может быть и для Теа с её подростковой неопределенностью. Там обязательно был бы Карл и его сальные шуточки. Хотя, стоило признать, с чувством юмора у этого блохастого пса явно получше, чем у местных обитательниц. — Да блять! — сквозь боль и хрипы, девушка запрокидывает голову и валится на спину, царапая грудь по направлению растекающегося жара. Боль такая, словно в нос залили раскаленное масло, и теперь оно переливается из одного лёгкого в другое, прожаривая их до золотистой, хрустящей корочки.       Кашель вновь рвётся наружу. Горло распирает от застрявшего в нём куска и Кэс выгибается, с силой ударяя себя по грудине, а затем ниже еще и еще раз, до тех пор пока склизский, плотный сгусток не лопается внутри, разливаясь мерзкой жижей, воняющей железом и кислятиной.       Тело выбито из сил. Перевалившись на бок, девушка нащупывает образовавшуюся рядом лужу из той самой мерзкой жидкости и плотных сгустков, напоминающих слизней.       Глаза открыты, но ничего не видят. Девушка уже не сомневается в том, что она просто ослепла. Но стоит моргнуть, и мир ослепляет её невероятно ярким светом, словно сотни тысяч люминесцентных ламп направлены на неё одну. Если до этого она не была слепой, то кто—то или что—то решило это исправить.       Сощурившись и прикрыв глаза ладонью, девушка опускает голову, осторожно изучая белоснежный пол, цепляясь взглядом за тонкую струйку алой жидкости и медленно исследуя её, наблюдая за тем, как тонкая нить становится всё шире и шире, в конечном итоге впадая в кровавую, пульсирующую лужу.       Там что-то живое? По телу пробегаются мурашки. Девушка замирает и, кажется, даже перестаёт дышать, когда едва ли привыкшие к свету глаза натыкаются на нечто, заставляющее жидкость дрожать. — Не смотри! — крик доносится из-за спины и чья-то контрастно холодная рука хватает девушку за плечо, грубо разворачивая и утыкая лицом в холодный пол.       Нечто издаёт скрипучий писк, прежде чем безграничное пространство сотрясается от чавкающее-шваркающего звука, свидетельствующее о том, что существо просто раздавили, растерев подошвой по полу. В нос ударяет кисло-сладкий запах гниения, и сознание медленно плывёт.       Тихий писк и шуршание обрывается с появлением резкой боли в запястье. Реакция молниеносная и за испуганным писком, переходящим в визг, слышится тихий хруст, за которым мохнатая крысиная тушка испускает дух. Еще мгновение и маленькое тельце рвётся под давлением мощных челюстей и острых клыков, совсем скоро сминаясь в мясную кашицу и проглатываясь. Каждый глоток свежей крови отзывается приятной дрожью по всему телу. Девушка, забившись в угол, сжимая в руках разорванное крысиное тело, урчит и ёрзает, словно дикий, оголодавший зверь.       Собственная кровь, стекающая по запястью из укуса, смешивается с кровью того, кто посмел нанести эту рану и девушка, не задумываясь, слизывает всё.       Еще тёплое, бьющееся сердце, как вишенка на торте, которое Кэс выгрызает из маленькой груди и усиленно жуёт, прислушиваясь к до боли знакомым чвакающе-шваркающим звукам. — Сколько времени прошло с тех пор, как мы здесь? — Бестеа осторожно выцарапывает нечеловеческими когтями засечку на каменном полу.       От этого зрелища Кэс морщится, сжимая кулаки и вдавливая ногти в ладонь, отлично представляя себе, как это неприятно, сдирать ногти о жесткие поверхности. Но Бестеа нет до этого дела.       Кэссиди вздыхает, подсчитывая в голове дни, но поток ледяной воды, окативший её с ног до головы, вырывает из бредового сна раньше, чем вопрос находит ответ. Девушка вскрикивает, чувствуя, как бурлит в глотке что-то склизкое вперемешку с попавшей в рот водой. Тело, и без того испытывающее скачки из жара в холод, дрожит, резонируя болью до самых костей. Такой, словно миллиард маленьких термитов прогрызают в трубчатой материи ходы, прокладывая путь до самого костного мозга.       Глаза разлепляются с трудом от наросшей на веках гнилостной корочки. Одному Богу, если этот хер существует, известно, сколько всякой заразы за это время успело попасть девчонке в глаза. Кэс помогает себе руками, счищая с лица грязь и смаргивая выступившие слёзы.       В темнице темно. Единственное, что даёт свет, это керосиновая лампа в руках прислуги, что до этого окатила бессознательное тело водой. — На вот, — шепот режет слух, заставляя Кэссиди жмуриться, — Приводи себя в порядок! В тазу вода и мыло, — женщина, чьё лицо едва ли можно разглядеть в такой полутьме, осветила лампой подготовленные для мытья принадлежности.       Не дожидаясь, пока Кэссиди подаст голос или хотя бы шевельнётся, женщина подожгла несколько светильников рядом с камерой девушки, а после, торопясь, зашагала прочь.       Женщина. Это был человек! Не изуродованные костлявые зомби, лишенные ума и воли, это была живая женщина! Кэссиди слышала, как течет горячая кровь в её венах. Очевидно, именно поэтому она поспешила уйти. Знает, что зверь в клетке проголодался. Знает, что одними крысами брюхо не набить.       Вот же черт. Кэссиди с трудом сглатывает накопившиеся во рту слюни, прежде чем медленно подняться, валясь на четвереньки и медленно подползая к тазу с тёплой водой. Железный, здоровенный таз, больше похожий на небольшую ванночку для крещения уже достаточно взрослых детей. Вот же вздор! В этих местах есть место банальной вере? Если только это не извращенные обряды, связанные с местным культом почитания кровожадной дылды и её глупых дочек—сучек.       Кэс фыркнула. — Да пошла ты, Димитреску! Ты не достойна упоминания даже мысленного! Даже косвенного! Катись в ёбаный ад! — неловко перебирая конечностями, она поочередно засунула в воду сначала руки, а затем осторожно перекинула и ноги, с содроганием и вздохом облегчения опуская продрогшее тело в тёплую воду.       Кто-то снял с неё одежду. Кэссиди поняла это, когда, опомнившись, попыталась раздеться, прежде чем взяться за мочалку. Тело не слушалось. Руки, ноги, всё онемело до такой степени, что управление ими вполне можно было бы описать, как управление персонажем в игре при условиях хренового интернета. От осознания действия и приказа к его совершению до самого совершения проходит некоторое время, поэтому моется Кэссиди долго, но, как может, тщательно, оттирая от тела кровавые, блевотные и гнойные корки. Местами к бледной коже присохли волосатые лоскуты. Очевидно, раньше этот мех принадлежал несчастным крысам, что пытались жрать подброшенное им тело, но были сожраны сами пробуждающейся от боли Бестеа.       Кэс ощутила поднимающийся по пищеводу комок и её передёрнуло. Рывок — и меховой лоскут, как пластырь, отрывается от кожи, подтягивая за собой ссохшуюся кровяную плёнку, кожа под которой, казалось, была нежнее, чем попка младенца.       Так вот он какой, вампирский спа-салон. Кэс гоготнула. Уж лучше нелепые шутки, чем снова блевать. А потом блевать, видя, чем блюешь, ведь наверняка в содержимом желудка найдутся и другие части крысиного тельца.       Девушку снова передёрнуло, но на этот раз без рвотных позывов.       Женщина вернулась ровно тогда, когда Кэссиди выбралась из воды и отжимала волосы от влаги. Она молча протянула вампирке огромное, махровое полотенце, а затем, взамен ему, выдала белую, длинную сорочку и панталоны вместо нижнего белья.       Дождавшись, когда Кэссиди оденется, она молча сняла со стены пару железных оков и, разведя их, подошла к решетке. — Дай сюда руки.       Кэссиди усмехнулась, приподняв брови. — Это что еще за игры? — Мне положено прибраться здесь. Ты — опасна. Можешь сбежать.       Да. В таком состоянии точно далеко убежишь, когда каждый шаг даётся с невероятным трудом и каждое движение словно стирает хрупкие кости в порошок. Но Кэссиди не хотела тратить силы на споры. Она молча протянула руки между прутьями, обвивая один из них, и задержала дыхание, чтоб не дай бог не учуять запах свежей, живой крови.       Скрип! Скряп! Щелк! Девушка дёрнулась под тяжестью цепей, прильнув к решетке. Чертыхнувшись, она медленно опустилась на колени. — Можно было и предупредить, что тяжелые! — рявкнула она и вздохнула.       Ответа не последовало.       Женщина несколько раз покидала камеру и темницу, меняя вёдра с водой. За то время, пока она вычищала камеру, не понятно для чего и с какой стати, Кэссиди, привалившись к решетке, снова провалилась в сон. Вероятно, освобождение от оков пробудило бы девушку раньше, но никто не позаботился о том, чтоб наручники снять. Девушка проснулась сама, чувствуя, как что—то гладит её по икре и неловко пробирается выше.        «Крыса» подумалось ей, и девушка постаралась скинуть животное с себя.       Но ведь у крысы не такие пальцы.       Тело пронзило током. Кэс распахнула глаза и уставилась на грязную, огромную ладонь, что шарила под её юбкой. Ладонь перетекала в запястье, запястье в предплечье, а предплечье в плечо, что тянулось за прутья в соседнюю камеру, присоединяясь к мерзкому, грязному телу. Девушка взвыла, пинаясь и брыкаясь, отползая подальше на столько, на сколько позволяли оковы. — Какого хуя?! — взвыла она, что изрядно повеселило соседа по камере и тот, хрюкая, загоготал. — Да ладно, цыпа! Всё равно сдохнем. Давай хоть развлечемся… — Пошел на хуй! — Кэс звучала обиженно.       Женщина вернулась несколько часов спустя. Свечи, зажженные в лампах, уже истлели и догорали. Кэссиди больше не могла спать. Руки слишком сильно затекли и, кажется, распухли, натёртые жесткими кандалами, так то она старалась найти самое удобное их положение, чтоб не чувствовать лишнюю боль. Сосед, довольствуясь воспоминанием о нежной женской коже, уже несколько раз кончил и сейчас спал, привалившись к смежной решетке, видимо, ожидая, что Кэс передумает. Помнится, слыша, как урчит у девушки в животе, он предложил слизать с рук его сперму, за что получил плевок в лицо.       Мерзкий тип. И что он здесь делает? — Велено тебя не кормить, — пронеслось над ухом девушки, заставляя её вздрогнуть, — Но иначе подохнешь или станешь…одной из этих. Госпожу это явно не порадует, так что на вот.       В губы девушки толкнулась трубочка и та, скорее рефлекторно, сделала глоток.       Кровь. Холодная, но вязкая, вкусная кровь. Она лилась по горлу, словно ледяной лимонад в жаркую погоду, этим нельзя было напиться, слишком мало, хочется еще и еще! Кэс вгрызается в трубочку зубами, жадно выдавливая из неё все заветные капельки. Рычит, сопротивляется, когда женщина старается эту трубочку отнять. Но всё тщетно. Жалкий пакетик как капля в море жажды и голода.       Девушка гневно рычит и дёргает скованными руками. — Да какого хуя?! Эй! Хотя бы руки освободи, раз пожрать не дают! Эй! Стой!       Но слова напрасно сотрясают воздух. Женщина, прибрав следы своего непослушания, спешно покидает темницу.       Не сложно догадаться, почему нельзя кормить. Чем голоднее зверь, тем покорнее он перед хозяином. Рычит, но послушно даёт лапу, мечтая о сахарной косточке.       Какая жалкая месть. Сковать и не кормить, подселив в соседнюю камеру хряка—извращенца.       Вот жеж.       Тело всё еще дрожит от холода, и девушка жмётся к прутьям, максимально прижимая к себе ноги и руки, на сколько позволяли цепи. Кровь не питала, скорее, дразнила, поэтому вскоре, окончательно обессилев, девушку всё же сморило в сон.       Альсина Димитреску мерила шагами комнату. В бокале плескались остатки третьей початой бутылки вина. Женщина металась, словно зверь в клетке от одного угла до другого. Наконец она приняла решение и вышла из спальни. Дорога до знакомой комнаты заняла считанные минуты. Женщина села в роскошное кресло, обтянутое голубым шелком и закурила. По пути сюда, она сделала несколько распоряжений, осталось подождать немного и представление начнется. В комнате царил полумрак, освещаемый лишь несколькими свечами. Стены обиты черным шелком. Несколько деревянных конструкций для пыток располагались вдоль длинной стены. В центре стоял деревянный стул с ремнями для конечностей. Именно к нему направились мороаики, тащившие сопротивляющуюся Бестеа. Девушка была сильна, но голод и обезвоживание взяли свое. Бестеа приковали, усадив верхом на стул, и развернули лицом к госпоже. Альсина знала свою любовницу, поэтому рот девушки закрывал кляп. Хозяйка замка не желала слушать оправдания, она желала мстить.       Бестеа даже в таком состоянии была невероятно красива. Госпожа сжала кулаки и кивнула вошедшей Кассандре. — Допрыгалась тварь?       Кассандра ликовала. Она не смела и надеяться, что ей позволят сделать такое с рыжей выскочкой. Вампирка подошла к телу девушки, подцепила сорочку серпом и с силой рванула, оставляя длинную царапину на белой коже. Бестеа зашипела и сильнее затрепыхалась, но ремни, кожаные и широкие терпели и не такие нагрузки. Госпожа смотрела пристально и холодно, затягиваясь и выдыхая густой дым в потолок. Она не будет разговаривать. Она лишь зритель. Шоу начинается.