Black Sheep

      Гейзенберг ценил одиночество. Оно, вот уже столько лет, было его верной спутницей, другом, бронёй и преимуществом. Не заводи себе кумиров, любимцев и детей.       Исключением являлся Пёс. Но Карл готов был поклясться, что у этого засранца инстинкты самосохранения выкручены на максимум, так что, если назреет по-настоящему адская взбучка, он со всей своей собачьей прытью унесётся за горизонт. И будет прав, чёрт возьми! При иных обстоятельствах Карл, не раздумывая, последовал бы за ним! Но он не собака, да и Псу пришлось потесниться, впуская в круг особо важных существ одну наглую, безумную, сисястую сучку. А бежать втроём уже не эффективно.              Карл посмеялся в кулак, выплёвывая обрывки сигарного дыма. А затем еще, и еще сильнее, так что пришлось бить кулаком в грудь, выбивая остатки, осевшие в бронхах.       Теперь одиночество – это роскошь. Сидеть на крыльце под хмурящимся небом, неспешно потягивая сигару и изредка запивая её терпкую горечь ирландским пойлом, до тех пор, пока из недр дома не раздастся грохот, хлопок или еще что похуже – недоумевающий голос заскучавшей Теа.              Карл просчитался. Но где? И просчитался ли?              Нужно было сдать засранку матери, потребовать еще парочку кусков земли за возврат, целостность и сохранность ненаглядной племяшки, забить переносной холодильник пивом, затащить Пса на заднее сидение и свалить куда-нибудь в отпуск. Карл не любил море. Но любил патрулировать дикие пляжи. Застукивать малолеток, плещущихся в воде, а голубков в покачивающихся автомобилях и палатках. Пугать их до усрачки. И гонять по лесу, раз и навсегда отучая от купания и секса в неположенных местах.              Гейзенберг потряс головой и проморгался.              Да что с ним такое, черт возьми!? Сиськи, секс! Он, конечно, ценил и то, и другое, но эта навязчивость уже не лезла ни в какие ворота! А ведь прошла всего неделя с тех пор, как Альсина укатила в поисках своей рыжей киски, а Теа тронулась умом, должно быть, надышавшись смрадом кишочной ванны. Если бы Карл знал, что купание в отходах разъест остатки здравого смысла в её седой башке, он бы действовал на опережение и вынес бы бедолаге мозги. Но момент безвозвратно упущен и тот, кто был охотником, стал несчастной жертвой в лапах Димитресковского отродья.              Недокуренная сигара летит в лужу перед крыльцом. Карл хлопает себя по лицу и задерживает дыхание, с усилием сгребая мысли в кучу. Дома подозрительно тихо, а значит, опасность может поджидать прямо на пороге. И Гейзенберг готов молиться всем возможным богам, чтоб в этот раз опасность была одета и не хватала своими цепкими ручонками дядьку за хер.              Что-то переклинило в белокурой головке. Пару дней, после отъезда матери, Теа бесновалась в комнате, разнося её в щепки, выбивая стёкла и вышвыривая мелкую мебель во двор. Затем стало тихо. Слишком тихо, так что, казалось, проблема решилась сама собой, и Теа покинула этот несправедливый, грязный мир. Но, решив-таки проведать гостью, Карл не застал Теа в ожидаемом виде окоченевшего трупа. Девчонка сидела в окружении разломанной мебели и читала какой-то дешевенький порно-роман. Накручивая на палец прядку седых волос, и искусывая в кровь и без того истерзанные губы, она тщательно впитывала новую информацию, а в её блуждающем по тексту взгляде отчетливо читалось громкое и яркое «Эврика!».              Карл осторожно окликнул племянницу и навлёк на себя неизбежное. Он вздрогнул, когда поймал на себе её похотливый, голодный, заинтересованный взгляд. Взгляд, от которого по телу хладнокровного убийцы и садиста забегали такие мурашки, о существовании которых до этого момента Карл даже не догадывался.              Вот оно – начало конца.              Карл Гейзенберг – великий охотник, по своему скромному мнению. Добытчик. Завоеватель. Покоритель сердец. Внешность бывает обманчива и тот, что несёт в себе угрозу и разврат по первому взгляду на самом же деле является тем, кто окутывает в свои сети, отнимая право выбора и заставляя желать. Его касания, его поцелуи, его ласку и внимание. Выбирая себе новую жертву для удовлетворения первобытных инстинктов, Карл расставляет шахматные фигуры на доске и начинает игру. Процесс завоевания распаляет куда больше, чем прелюдии.              Тело может быть прекрасным, но пустым. Мозг в женщинах Гейзенберг любил ничуть не меньше, чем их сиськи и задницы. Ему далеко до молодых самцов, рыщущих в поисках свободной дырки на ночь. Да к этому он и не стремится. Прожив столь длинную жизнь, волей-неволей переосмысливаешь саму суть своего существования и утоление жажды перестаёт быть её приоритетом. Связь на одну ночь до безобразия предсказуема и, в последствие, растворяется в воспоминаниях, словно её и не существовало.              Поэтому поведение Теа обезоруживает.       Оскорбляет.       Обесценивает.              Девчонка решила, что вольна устанавливать свои правила в доме. Решила, что подавать дядьке кофе в одном переднике – то, что должно распалить огонь в его чреслах и заставить Карла желать её. Решила, что короткие шорты и полупрозрачные топики – кратчайший путь к его «сердцу», тому, что пульсирует между ног. Но если бы она знала, как глубоко заблуждается, она бы снова разнесла свою комнату в щепки и выкинула большинство мебели в окно, пугая несчастного пса.              Эти выходки потешны и редкий раз доводят Карла до громкого смеха. Девчонка смешна в своих попытках добиться любви, а её неведение и сложенные бантиком, надутые от обиды губы, бьют в самое сердце, пропитанное виски и никотином, заставляя подавиться собственным смехом и замолчать.              Бедное дитя. Лишённое не только любви, но и самого понимания – что есть любовь. Отверженная родителями по крови, отданная в жертву монстрам замка Димитреску. И это, пожалуй, лучшее, что могло случиться с малышкой из сектантской деревни. Альсина, будь она не ладна, злобная сука, но в её стремлении стать матерью хоть кому-то ей нужно отдать должное. Теа познала тепло. Но откуда сисястой суке номер один знать, как воспитывать детей? Чужих детей, как бы она не стервенела и не злилась, стоило Карлу затронуть этот вопрос за чашечкой чая-виски в её холодном замке.              Теа – белая ворона, отверженная глупым стадом. Одному богу известно, сколько раз Карл ставил вопрос о том, чтоб Димитреску отдала малышку под его седое крыло. И вот она – взрослая телом, но такая же маленькая, брошенная и наивная разумом. Зря Альсина упиралась лбом в своё «я её мать, закати губу, старый извращенец».              Карл любил её. С восторгом наблюдал, как гадкий утёнок расцветает прекрасным лебедем и с таким же унынием отмечал её одиночество, что плескалось в глазах всякий раз, как дядя покидал замок. Карл, стараясь заполнить эту пустоту в душе девочки, часто приносил гостинцы и подарки, и брал с собой на прогулки, даруя девочке настоящую свободу. Позволяя босиком носиться по лужам под проливным дождём, уча бросать камушки в воду так, чтоб они несколько раз подпрыгнули, прежде чем опуститься на дно и разделяя её восторг от поимки изумрудной ящерки – он ценил это и в глубине души надеялся, что и она это ценит.       Теа не понимала, насколько она ценна. Да и сам Карл гнал от себя печальные мысли о том, какую дыру в своём сердце он пытался заткнуть, балуя седовласую малышку и заигрываясь с ней. Колыбельные, что доводилось ему петь в те редкие разы, когда Теа не могла уснуть, испугавшись разбушевавшийся грозы, когда-то предназначались не ей. Это было так давно, но Карл был рад дать жизнь затухающим воспоминаниям, вместе с тем вдыхая пламя в костёр собственной ненависти к той, кто отнял у него всё.              Карл осторожно прощупал нагрудный карман, различая под тканью рельеф маленькой деревянной фигурки: четыре ноги, изогнутая шея.       Тело, изнурённое влажной жарой, предвещающей ливни, сковало холодом.       На мгновение мир лишился красок, очертаний, запахов и света. Карл закрыл глаза, пропуская сквозь себя ощущение потерянности и одиночества, с силой сжимая фигурку поверх кармана.       Лицо потеряло эмоции, а челюсти сжались, грозя раскрошить зубы.              Пёс, преданно лежащий рядом, уныло вильнул хвостом, вклинивая морду под локоть хозяина. Его взгляд, слишком понимающий для животного, искал в лице мужчины успокоения.              — Всё нормально. – С болезненной ухмылкой прохрипел Карл, опуская ладонь на голову пса, трепля того за ухом.              Слёзные протоки давно пересохли, так что Гейзенберг ощутил лишь неприятно першение в переносице и зажмурился, пережидая, пока это ощущение стихнет и растворится в прошлом.              — Пошли. Сегодня будешь спать в доме. И возражения не принимаются.              Карл похлопал пса по шее и медленно поднялся. Пёс, раззадоренный вниманием, забил хвостом о половицы и резво подскочил следом, кружась в ногах хозяина и подпрыгивая на задних лапах, стремясь вложить свою морду в широкие ладони.              И всё же, опасность поджидала за дверью. Карл слышал тихое шевеление за стеной и жалобный скрип досок. Его губы тронула ухмылка.              Стоило двери открыться, как в его объятия влетела Теа. Всё как и ожидалось: девчонка откопала где-то лиф от купальника хальтер, который был той не по размеру и едва сдерживал её наливные бидоны, что при малейшем движение норовили выскочить наружу, и шорты, которые, вероятнее всего, когда-то были джинсами, но под влиянием ножниц и чьих-то кривых рук превратились в джинсовые трусы.              — А король то голый! – Хохотнул Карл, оборачивая сопротивляющуюся и пыхтящую девчонку в подготовленную заранее рубашку, в которую и поймал налетевшую на него похотливую племяшку.              — Жарковато, да, пташка? Будет дождь. Ты убрала инструменты с улицы?              Теа недовольно рычит и старается вырваться из цепких дядиных рук, но тщетно, Гейзенберг сильнее оборачивает ткань вокруг нее и умудряется ввинтить щелчок по носу.              - Тебя волнуют... только железяки? - голос девушки прерывался от усилий, теперь цель высвободиться была совсем иной, а именно в отместку за щелбан стащить сигару из кармана, ну, или на худой конец добежать до бара и утащить к себе бутылку вискаря.              Гейзенберг лишь посмеивался и наслаждался трепыханием племянницы.       Теа не привыкла легко отступать. Она не знала зачем ей это, но "это" не шло из головы. И дурацкие картинки из книжек стояли перед глазами и никак не отпускали. У сопротивляющийся Газировыч лишь усиливал навязчивые мысли.              Теа чувствовала себя странно, ей казалось, что так чувствует себя воздушный шар, если его отпустить. Его кидает из стороны в сторону порывами ветров, несет куда-то, подкидывает, снова отпускает и вновь вышвыривает вверх, и нет конца и хоть какой-нибудь опоры под ногами. Может быть так выглядит свобода? У Теа больше нет целей. Нет тормозов. Нет никого, а Гейзенберг шарахался от любых попыток сблизиться, так, словно от нее до сих пор несет смрадом из злосчастного корыта. Пожалуй, тут она могла бы согласиться, она сама периодически улавливала этот "аромат" и с трудом удерживала в себе ужин.              Теа возненавидела мать и любовницу еще сильнее после последнего визита. Естественно, они ее искали, безумие, вот-вот готовое накрыть мерзавку, вот истинная причина. Нашли бы и прямо здесь заставили бы Теа дать ей кровь. Но Карл перехитрил сестру, и бестия сбежала. Теа изловчилась и вцепилась зубами в дядино предплечье, наконец заставив его разжать захват.              Теа привела в порядок голубые растрепанные волосы, отросшие до плеч с момента последней стрижки, и хищно зашипела, облизывая зубы.              - Какие мы ранимые. Может запретишь мне загорать голышом? Помнится в детстве ты не был таким снобом.              Теа всегда любила подтрунивать над дядей и отбивать остроумные высказывания. Между ними было и есть особое понимание вещей. Они всегда стояли как бы "над". Над сложными отношениями внутри правящих семей. Над политической и религиозной тиранией Матери Миранды. Над запретами и правилами леди Димитреску. Теа припоминала, как Газировыч утаскивал ее подальше от строгих правил замка и надзора матери. Но совершенно не могла добиться от воспоминаний, в какой момент все резко оборвалось. Где-то на стыке между человеческой жизнью и вампирским существованием. Между детством, полным сектантских злоключений, обретения семьи и протестами капризного подростка. Где-то. Остались лишь колкие шутки и подтрунивания. А теперь эта навязчивость. Назло Альсине? Назло рыжей мерзавке? Теа тоже умеет соблазнять. А Карл в конце концов сломается, во всех десяти книжках, что она прочла все так и происходит. Таких, которые ей никогда не попадались на пыльных полках библиотеки в замке и каковые приоткрыли для нее довольно любопытные подробности. Теа вдруг стало невероятно интересно поиграть с кем-то кроме себе подобных. В любом случае "чужим" она не доверяла и никогда не станет доверять. Даже родной отец отдал ее для жертвоприношения. Родные братья затыкали рот и связывали руки. А этот пропахший алкоголем, табаком и бензином здоровяк, читал ей книжки, непонятные с какими-то странными рисунками железных хреновин, но читал же. У Теа в голове все соединилось в стройную картинку. Но Гейзенбергу почему-то все это совершенно не приемлемо.              - Дурак! - Теа показала Карлу язык и рванула к бару.              У Гейзенберга было достаточно времени, чтоб изучить повадки своей сожительницы. Поэтому, действуя на опережение, он хватает пташку под локоть, не позволяя той сделать и шагу в сторону его святыни.              — В детстве у тебя не было сисек размером с голову каждая, — Карл хмыкнул, крепче сжимая локоть Теа в ответ на трепыхание той, — Да и, не хотелось бы утонуть в слюнях случайных прохожих, которые увидят тебя голой. Тут и так влажновато перед бурей.              Карл дотащил девчонку до гостиной, небрежно толкая ту на диван и плюхаясь рядом. Теа в своих попытках добраться до бара была слишком читаемой, поэтому, чтоб не упустить нахалку, Карл обнимает её за плечи и прижимает к себе, запуская пятерню девчонке в волосы, игриво ероша их и зачесывая, нарушая прическу и создавая хаос.              — Это новый этап твоего протеста? – Хохотнул Гейзенберг, наблюдая, как меж его пальцев переливаются длинные синие пряди, — Сбрось с себя одежду, выкрась волосы в яркий цвет, набей татуху-бабочку над жопой и проколи соски? А еще лучше вместе с языком, чтоб хотя бы недельку твой рот продержался закрытым, а сиськи и жопа - прикрытыми.              Кажется, сопротивление прекратилось и Теа сидела спокойно, не предпринимая попыток к бегству. Но Карл был не так глуп. Усыплять бдительность покорностью перед тем, как сунуть нож под ребро – отличная тактика. Но провальная, если применять её к опытному вояке.       Карл подтянул девчонку к себе, зажимая её голову под шеей одной рукой, костяшками кулака второй принимаясь быстро тереть макушку.              — Что в твоей голове, принцесса? А ну колись! Я уже устал ходить по собственному дому в страхе за сохранность собственной невинности!              Теа насупилась и скрестила руки на груди.              - Так перестань бояться, Газировыч, где твой дух авантюризма? Или ты боишься старую каргу? Судя по тому, как часто ты говоришь про мои сиськи, они тебе покоя не дают. Мне не 15 лет, быть может ты забыл, что я уже старушка по человеческим понятиям. Даже как-то глупо.              Младшая резко развернулась и задержала лицо напротив, охреневших от такой прыти, глаз Гейзенберга:       - Поцелуешь, и я сегодня от тебя отстану, так и быть.              Теа закусила нижнюю губу и прищурилась в ухмылке. Она знала, что дядя только с виду такой весь из себя моралист. Ну, не может быть, что ее старания проходят зря.              Юная, очаровательная старуха. Если так судить, то Карл, должно быть, уже давно сделался трухлявым пнём – подуй и разлетится мелкой стружкой по ветру, въедаясь в волосы, залипая в ноздри настойчивой племяшки престарелого возраста.       Рука сама ложится на подрумяненную солнцем щеку некогда бледной поганки. Осторожно оглаживает, проходясь мозолистыми пальцами по нежной коже. Ухоженное, чистое лицо и огромная, пропитанная мазутом и машинной смазкой рука, с грязными, обломанными ногтями и ветвистыми шрамами от недавно заросшей рваной раны.              Какой контраст.              Карл заводит руку за голову Теа, осторожно цепляя пряди и пропуская их сквозь пальцы, подставляя те свету, наблюдая, как синева вновь плещется в его руках, отблёскивая в свету умирающей лампочки.              Нужно бы её заменить.       Нужно бы её изменить…              Взгляд устремляется сквозь сидящую на коленях фигуру. Гейзенберг замирает, смакуя истерзанную губу, срывая тонкую кожицу, обнажая едва затянувшиеся ранки. Вкус собственной крови расплывается по поверхности языка. Карл перепробовал столько крови, что своя едва ли отличается от воды с лёгким привкусом ржавчины. Но он смакует. Грызёт и сглатывает, складывая в голове безумные картинки.       Боится ли он старуху? Какую из? Ту, что на своих коготках способна жарить шашлыки? Или ту, что помешалась на своих грязных экспериментах и давно простилась со здравым смыслом в попытках вернуть к жизни давно переработанную трупными червями дочь?       Боится? Должно быть, но позорно ли это? Ничуть. Бояться это естественно и то единственное, что напоминает Карлу о том, что он когда-то был человеком.              Боялся. Совершал ошибки. Страдал…       Любил.              Собственный голос, несущий колыбельную, отзывается эхом и становится менее звонким. Он отдаляется, вместе с тем, как от него всё дальше, оставляя кровавые следы на белоснежном кафеле, уходит силуэт ребёнка. Девочки. С белокурыми кудряшками, выбивающимися из небрежно заплетённой косы. Она идёт вслед за голосом отца, хромая, постепенно утопая в собственной крови и вскоре пропадая из виду, скрываясь в непроглядной темноте. В тени, отбрасываемой крылом Матери Миранды.              Сердце пропускает удар и замирает. Образы, словно унесённые ветром, развеянные, собираются в очертание ключиц, плеч, шеи, нижней части лица и щели между сиськами.       Теа ждёт действие или ответ и, судя по игривой ухмылке, готовится отразить очередную колкость, ожидаемую от дяди.       Карл часто заморгал, отрывая взгляд от яремной впадинки Теа. Красивый образ, глупо отрицать...              Глупо отрицать и красоту расцветшей племянницы. Тепличная девочка, взращённая на отборной крови, извращенной любви и заботе, под крылом властной женщины и оплеухами трёх трахнутых на голову сестёр. Глупо отрицать, что и сама она трахнута на голову не меньше. Не меньше, чем и сам Карл. И Теа это понимает, не осознаёт до конца, но в её головке мелькают справедливые умозаключения и мысли. Она играет на тонких струнах души старого сварливого пса, не забывая поиграть и на толстых струнах его животных инстинктов, которые всё чаще затмевают собой человечность, давая волю внутреннему зверю, стоит тому вцепиться когтями в жертву, разрывая её на мелкие куски или терзая, ставя собственные опыты в подгнивающем сарае. Так почему бы зверушке не выйти наружу в поисках самки? Особенно, если самка сама активно трётся задницей о его колено.              Теа ждёт насмешек, ухмылок, смеха. Но впервые за долгое время лицо Карла не выражает ничего. Лишь в глазах плавно гаснут задорные искорки, даруя взгляду беззаботность и безмятежность. Даруя безразличную мягкость. В уголках губ виднеются морщинки, заложенные частыми улыбками, ухмылками и смехом и это всё, что напоминает о том, что Гейзенбергу свойственны эмоции.              Карл делает медленный, но глубокий вдох. Замирает. Затем медленный выдох.       Запах перегара не сгоняет девицу с колен. Тогда Карл снова делает глубокий вдох и выдыхает уже в потолок, запрокинув голову и раскинув руки в стороны, располагая их на спинке дивана.              — Не отстанешь. Ни за поцелуй, ни за бутылку, ни за карандаш в жопу, будь ты проклята. Хотя на последний ты активно напрашиваешься последние несколько дней. – Карл звучит непривычно сухо, тихо и безразлично.              Гейзенберг фыркнул, лениво отмахиваясь от Теа.              — Бухай, хер с тобой. Только Пса покорми. Иначе он тебя с говном сожрёт, а я буду не сильно против.              И ведь девчонка не поймёт, что похотливое желание не приведёт к любви. Что зверь, которого она так агрессивно дразнит, не знает жалости, нежности и меры. Он знает боль и всё о ней, теперь отчаянно желая возмездия, при любой возможности вбивая свои знания в чужое тело. Через удары. Пытки. Секс.              Нет, конечно, жертвы последнего чаще всего уходили, или сказать, ухрамывали от Гейзенберга довольными и просветлёнными, обещая обязательно вернуться и изъявляя желание повторить. Но едва ли Карл готов посвящать малявку в тонкости БДСМ.              Теа рычит в открытую шею Гейзенберга и срывается с его колен. Она жаждет вцепиться в глотку дяди и причинить боль, какую испытывает она сама. Но вместо этого, она хватает две самых дорогих бутылки Виски, а остальное вышвыривает на пол резким движением руки. Бутылки разлетаются по пыльному полу без особого ущерба для себя. Теа снова рычит и убегает в спальню. Она начинает сомневаться в том, что Гейзенберг вообще способен на секс. Может у него больше не стоит? Стыд от своих безответных действий гложет и разъедает душу, не хуже гадкого пойла. Чертов импотент. Да как он смеет так с ней обращаться. К концу второй бутылки Теа строит план ухода к чертовой матери из этой полуфермы-полузавода.              - Да кому ты нужен? Старый пень... я сама... себя... я найду кого... кто... блять...              Теа встала, спотыкаясь о собаку, что сердито зарычала и посмотрела осуждающе. Она решительно направилась к выходу. Не желает, да и черт с ним. Она прямо сейчас пойдет и найдет того, кто захочет ее любви и внимания. И место это ей хорошо известно.              ***              Когда Альсина Димитреску поднималась по ступеням собственного дома она надеялась на облегчение. Этот замок, эти высокие каменные стены были разочарованием, поводом ненавидеть весь мир, тюрьмой, очень долгое время, а затем внезапно стал единственным безопасным местом. Местом, где она могла контролировать абсолютно все без исключения: какая посуда подается к ужину, какая мебель стоит в гостиной, обои, свечи, прислуга, сколько людей в подземелье, сколько дочерей она готова принять в семью , сколько убийств в месяц удовлетворят ее жажду, и кого именно она хочет или не хочет трахать. Точнее кого именно она не хотела трахать много сотен лет. И правильный ответ здесь - никого. И вот она шагает по ступеням в надежде успокоиться и злится так, что очередной шаг зашвыривает дорогую туфельку вперед на несколько ступеней. А следующий освобождает вторую ногу быстрым нервным дерганием ступни. К черту туфли. Леди Димитреску шагает босыми ступнями по каменной лестнице и внезапно испытывает то самое расслабление. Не подобающее леди. Она приподнимает подол платья, что стал слишком длинным и замечает несколько жирных капель на молочно-белой ткани. Альсина быстро улыбается. Что сказали бы дочери, приготовив она собственноручно ужин? Полсотни лет назад она пекла пироги для Теа. До того момента, как та стала неожиданно неуправляема и зла. Альсина хорошо помнила этот день. Теа тогда было около тринадцати. Она впервые за ужином села рядом, а не на колени, за весь завтрак не сказала ни словечка, лишь поглядывала исподлобья. А после заявила, что хочет спать в покоях матери. Кассандра была самая жестокая в своих насмешках, Бэлла отмолчалась, а Даниэла впервые сблизилась с кем-то из обитателей замка. Она ни разу не готовила для дочерей. Альсина остановилась и уставилась на каменную стену. Ни разу. Никогда. Не было необходимости. Они все были уже взрослыми, когда Альсина их приютила. Альсина присела на грязные ступени, выпустив подол из пальцев. А зачем бы ей готовить для них? А зачем вообще готовить? Она готовила для Теа, для маленькой Теа, чтобы что? Наверно она хотела казаться доброжелательной? Зачем? Чтобы эта раздражающая маленькая девочка перестала прятаться? Заслужить доверие? Леди Димитреску закатила глаза. Сколько времени она потратила на ЭТИ ЕЕ ИГРЫ В ПРЯТКИ! Она уже забыла. Теа постоянно. ПОСТОЯННО. Постоянно пряталась. Единственный способ выманить ее из-за укрытия был запах свежеиспеченного пирога Альсиной. Может она нарочно пряталась в пределах кухни? И чертовски хорошо, надо отдать ей должное, но она всегда вылезала из укрытия к ужину, когда Альсина готовила его. А самое раздражающее и необъяснимое то, что она распознавала, когда готовит кто-то кроме матери. Стоит приготовить ужин кому-то другому и Теа не приходила. Она перестала приходить на ужин после того случая со спальней. А Альсина перестала готовить. Женщина пригладила растрепанные волнистые волосы и не смогла сдержать возглас:       - Господи! Это всего лишь ужин!              Ветер подхватил звук ее голоса и унес в сторону.       Она ни разу не готовила ни для кого кроме Теа по собственной воле. И сегодня она приготовила этот злосчастный пирог для Донны из жалости и все поменялось? Чувства — это отвратительно! Ничего хорошего! Как бы то ни было, больше ни для кого готовить она не собирается. Она хозяйка замка древнего рода Димитреску. Графиня! Готовит пусть прислуга. Не вина Альсины, что ее дочь не догадалась нанять кухарку и теперь Донна голодает. Альсина подскочила и зашагала ко входу в замок. Она втянула носом воздух, сама не зная для чего, и оцепенела. Воздух пах Мирандой.              Сердце стремительно заколотилось. Что здесь делает ее мать? Неужели что-то случилось с Теа или с дочками? Или... к Альсине навстречу выбежали несколько служанок. Одна, охая, принялась собирать туфли по ступеням, другая, заикаясь, прошипела про гостиную, госпожу Миранду и принялась извиняться. Она бежала за Альсиной то и дела, бросаясь в ноги. Леди Димитреску начинала раздражаться, она никак не могла понять, что щебечет мороайка. Что-то про одежду, постель и чаепитие. Альсина резко остановилась, чтобы перевести дыхание, позволила служанке надеть туфли на ее ступни и распахнула двери. Она вошла с прямой спиной, так как шляпка, обыкновенно мешавшая войти, осталась валяться где-то далеко позади. Леди Димитреску едва не лишилась чувств.              Бестеа сидела возле низенького столика, вытянувшись струной вдоль спинки, одной рукой, вцепившись в край стула. Другой она держала чашку, ходящую ходуном. Бестеа была абсолютно голая и ничего не прикрывало наготу, даже волосы, убранный в тугой узел на затылке. Ее кожу покрывали огромные рванные раны и ссадины, как тогда, в тот день, когда Альсина взяла ее силой. В ее глазах читался шок, она была бледна и только дрожь, выдавала в ней живого человека. Завидев Альсину, она ахнула, взгляд увлажнился, а лицо приняло умоляющее выражение. Альсина заставила сделать выдох, медленно вдохнула и перевела взгляд на вторую фигуру, беззаботно прихлебывающую из фарфоровой чашечки.              Матерь Миранда всегда выглядела по-разному. В зависимости от обстоятельств и необходимости кожа ее красивого статного лица и тела то молодела, заставляя любоваться, то приобретала налет зрелости, а иногда и вовсе морщинилась и внушала почтение. Единственное, что сопровождало любой ее облик, всепоглощающее чувство ужаса и расплаты за грехи. Она просто пила чай, подносила чашечку к губам и делала глоток, затем вновь опускала руку и смотрела на хозяйку замка уничтожающим взглядом. Альсину парализовало. Что произошло? Что Миранда сделала с ее любимой? Она пыталась справиться со своим телом, сделать хоть что-то, но не могла. Она не имела ни малейшего понятия, что привело к такому чаепитию и что с ней сделает Миранда. Она чувствовала тошноту и головокружение, словно ее застали за самым постыдным в мире занятием. Миранда не спешила что-то говорить, она явно наслаждалась эффектом, произведенным на Альсину, потерявшую ее маленький большой секрет.              Камин располагался достаточно близко, но его широкие, игривые, тёплые языки вовсе не дарили тепла. Всё тело словно сковало льдом, а некоторое время спустя это ощущение дополнили затёкшие от сидения в одной позе поясница, шея и руки. Чай в чашке давно остыл. Кэссиди не притронулась к нему, лишь делала вид, когда Матерь Миранда одаривала её строгим, прожигающим взглядом.              — Как тебе чай? – с фальшивой заботливостью в голосе щебечет она и эта неестественность, словно перемешенная с чем-то еще, проходится по позвоночнику невидимой плетью, пробуждая в теле Бестеа волну холодных мурашек.              К чему эти игры? Девушка лишь натянуто улыбается в ответ и отхлёбывает из чашки, демонстрируя гостье, что чаша еще полна и в добавке она не нуждается. Глоток – и губы окрашиваются собственной кровью, а в горле образуется комок. Как часто людям предлагают выпить чай с собственной кровью? Кэссиди готова поклясться, что таким экзотическим напитком мало кто догадывался себя побаловать.       Но Миранде этот спектакль доставлял удовольствие. Её власть была неоспоримой, однако упустить такую возможность, лишний раз насладиться ею, было непозволительно. Стоило девушке ослабить спину и плечи и холодный, грозный голос разрезал пространство, заставляя кровь в венах стынуть, а тело напрячься, вновь принимая идеально-ровную позу.       Матерь Миранда. Кэссиди слышала о ней, но не надеялась, да и не сильно горела желанием, познакомиться лично. Еще и при таких обстоятельствах. Хотелось бы хотя-бы иметь возможность одеться, но на соответствующую просьбу ледяная леди лишь рассмеялась, так что, кажется, за окном, с громким гомоном, разлетелась стайка ворон.       Миранде нравилось разглядывать обнаженное перед ней тело. Нравилось наблюдать, как по бледной коже стекают алые капли, выливающиеся из свежих ран. Нравилось наблюдать, как часто вздымается грудь и как пульсирует вена на шее, выдавая страх, который испытывала Кэссиди. Она чувствовала превосходство, непоколебимое и неоспоримое. Новое или, быть может, хорошо забытое старое ощущение трепета перед её величеством. Да, её верные псы в лице Донны, Мороя, Альсины и не совсем верный старый пёс Гейзенберг склоняли перед ней свои головы и даже шли на поводу, но практически каждый из них, будь их воля, способны противостоять своей создательнице. И даже имеют шансы одержать победу. А эта бедняжка. Она не может даже слова вымолвить. Не может скрыться от пытливого взгляда. Не может прикрыть свою наготу и скрыть первобытный ужас, который испытывает. Молодая кровь. О эта молодая кровь…       Миранда отпила из своей чашки.       Альсина предстала перед ней в своём новом образе: пятно на платье, перепачканный подол, растрёпанные волосы, неприкрытые шляпой и такой же перепуганный и встревоженный вид, как и у её новой игрушки. Кэссиди и Альсина посмели пересечься взглядами. Миранда усмехнулась, растягивая губы в мёртвой, фарфоровой улыбке.       Молчание затянулось. Тишину прерывал лишь костёр, потрескивающий поленьями и редкое постукивание фарфоровой чашечки о блюдце.              — Повтори мне, будь так любезна. – её речь звучит натянуто, Миранда нарочно имитирует дружелюбность, стремясь навести еще больше страху на окаменевших Альсину и Бестеа.              Из тени показалась мороайка. Обтерев кинжал о полотенце, она подошла к Бестеа и, прислонив остриё к её запястью и одним резким движением рассекая нежную кожу.       Кэссиди вздрогнула и ахнула, роняя и разбивая чашечку. Снова потеряв осанку и твёрдость, она согнулась, прижимая руку к груди. Миранда наблюдала за происходящим, не стирая улыбки с лица. Она поставила чашку на кофейный столик и дождалась, пока прислуга обновит её, долив свежий чай и разбавив его свежей кровью, сцеженной с запястья Бестеа.              — Держи спину, дорогая. И не смей скрещивать руки. Ты должна с гордостью демонстрировать своё тело, пусть твоя хозяйка любуется новыми узорами, которые расцветают на нём.              Миранда медленно повернула голову к Альсине. Улыбка не спешила исчезать, лишь взгляд переменился: она смотрела на названную дочь с насмешкой и неприкрытым азартом.       Она – победила и не спешила подводить итоге. Спектакль только начинается и Альсине стоило бы начать играть по сценарию.              Вероятно, именно запах крови Бестеа резко включил все инстинкты древней вампирки. Глаза расширились, ноздри яростно втянули сладкий аромат.              - Приветствую, дорогая Мама, - голос леди Димитреску, наполненный уверенностью и душащим теплом, отразился от холодных стен. – Я счастлива, принять Вас в своем замке.              Альсина проследовала к столику с высоко поднятой головой и присела на стул, который пододвинула прислуга. Госпожа Димитреску подняла пустую чашку с блюдца и посмотрела на мороайку приторно любезным взглядом.              - Не откажусь от чая, я немного устала от дороги.              Служанка на долю секунды замешкалась, явно не ожидающая такого приказа, но тут же повторила действия с запястьем оцепеневшей девушки. Альсина улыбалась, глядя в глаза Матери Миранды, излучая благодарность. Проиграть это сражение означало проиграть войну, а этого хозяйка замка никак не могла допустить. Какой бы не была цель визита Миранды – ясно, последствия будут касаться всех. Леди Димитреску прижала ко рту чашечку с чаем, по телу пробежала дрожь, даже волосы зашевелились на затылке. Женщина сделала глоток и на мгновение растворилась в эйфории. Нельзя! Нельзя! Альсина боролась с головокружением, сражалась со всем своим естеством. Проклятая старуха знала, как подействует на дочь ЭТА кровь. Кровь ее любовницы. Миранда устроила представление ради доказательства. Она знает. Знает все. Но откуда? Мысли носились в голове хозяйки замка, пока она делала глоток за глотком в абсолютной тишине, улыбаясь и лихорадочно ища выход. Еще никогда в своей долгой жизни Леди Димитреску не радовалась образованию, которое она получила в юности.       «Настоящая леди НИКОГДА не смеет демонстрировать свои эмоции на публике»!       Ненавистный голос гувернантки вырвал Альсину из оцепенения. Женщина посмотрела на Мать ледяным бесцветным взглядом. Губы по-прежнему изображали усмешку, но теперь они расслабились, желваки перестали сжиматься. Хозяйка замка легко откинулась на высокую спинку стула и окинула себя взглядом.              - Прошу прощения за этот дорожный вид, дорогая Мама. Я навещала Донну, и Вы знаете, как она может быть непредсказуема в шалостях. Если бы я знала о Вашем визите, то перенесла бы поездку. Что я могу для Вас сделать? Я полагаю, у Вас ко мне какое-то срочное дело?              За все несколько минут, Альсина не бросила ни единого взгляда на бледную фигуру третьей участницы чаепития, словно она была лишь частью чайного сервиза. Действительно, какой смысл разговаривать с кофейником? Не было ни одной мысли, касающейся хоть какого-либо отношения к Бестеа. Ледяная стена надежно защищала подсознание. Альсина слишком хорошо знала свою мать, и уверено шла к победе. Все последствия стоили того.              В носу словно копошились мошки, старательно прогрызая себе путь наружу. Всё происходящее казалось страшным, нелепым, унизительным сном, от которого хотелось отмахнуться. Тело, принявшее вынужденное положение, отзывалось тянущей болью в лопатках, плечах, пояснице. Ноги, сомкнутые в коленях, дрожали, потому что по требованию незваной гостьи приходилось касаться пола кончиками пальцев, от чего ступня находилась в натянутом положении, словно Кэссиди балерина. Но нет. До той, к кому должно быть восторженное внимание ей далеко.       Кровь, стекающая из свежих ран, казалась липкой и холодной. Хотелось смахнуть её с себя, промокнуть, но стоило Кэссиди шевельнуться, как пронзительный взгляд Миранды приковал её незримыми лесками к месту. Так что даже сглотнуть застоявшийся в горле ком стоило Кэссиди больших усилий.              — Донну? – впервые Миранда звучала так звонко, — И как же поживает моя дорогая кукольница? Гейзенберг достал для неё лекарства? Белла до сих пор исправно трудится в её поместье или неизвестное мне происшествие вынудило и её отказаться от своих обязательств?              Миранда медленно перевела взгляд с Кэссиди на Альсину и смерила её взглядом. Потрёпанный вид благородной хозяйки замка заставил её выпустить смешок, лишь на мгновение оттеняя её лицо лёгкой улыбкой.              — Давно я не видела тебя в столь неприбранном виде. И я не слышала каблуков, неужели ты решила прогуляться босиком! Боже! – Миранда воскликнула, отставляя чашку на блюдце и сделалась сочувственной, — Надеюсь, ты не испытываешь недомоганий! Только скажи и я найду для тебя лекарство.              Бестеа нахмурила брови, медленно переведя взгляд на Леди Димитреску. И правда, она тоже не слышала цокота каблуков. Её внимание привлекло пятно на белой ткани платья госпожи. Брови медленно поползли вверх. От Альсины пахло выпечкой. Так сильно, что этот запах перебил запах её парфюма. Должно быть, Миранда тоже это заметила, но не заострила на этом внимание. Или оставила лакомый кусочек на потом?              — А впрочем, — Миранда скользнула взглядом по Бестеа, заставляя ту вновь выпрямиться и поднять взгляд, — Есть кое-что более интересное. Это дитя. Должно быть, твоя новая игрушка?              Матерь Миранда вспорхнула с места, словно перо, подхваченное ветром. Обогнула столик, шагнув к побледневшей от страха Бестеа. Длинным ногтем она провела по её плечу, очерчивая ключицы и проходясь по шее, заставляя девушку поднять голову и посмотреть Миранде в глаза.              Мраморное, мёртвое лицо. Казалось, если Миранда улыбнётся, то по коже тут же разойдётся паутинка из маленьких трещин. Но стоило её лицу ожить, оно лишь немного преобразилось, оттеняясь лёгкими мимическими морщинами. Миранда улыбалась. Легко, но за этой улыбкой бушевал пожар, зачинщицей которого была она сама. Она ликовала. Превосходство било в ней, вырываясь с новыми языками пламени и Бестеа было впору сгореть в нём, вместе с её хозяйкой.              — Хороша. Послушна. – Миранда подняла руку Бестеа, осматривая порез, — Свежа и питательна. Чувствуешь, Альсина? Этот необычный вкус... Есть в нём что-то большее, чем кровяные тельца. Кровь подобна вину из твоей винодельни, непревзойдённое, ярко раскрывающееся в бокале. Я нашла её в твоей кровати. Не хочу знать, что зверушка забыла в постели хозяйки, но предположу, что ты тоже заметила её особенность. Такую нельзя держать далеко от себя. В ней слишком много жизни. Новообращенная. – Миранда крепко сжала локоть Бестеа, притягивая её к себе, заставляя подняться.              Кэссиди тут же постаралась прикрыться, но Миранда пресекла её попытку одним лишь взглядом. Повинуясь, Кэс выпрямила спину, расправила плечи и опустила руки к бёдрам, гордо поднимая голову. Но она дрожала. Не только от страха, всё её тело гудело от напряжения. Хотелось как можно скорее рухнуть в мягкую постель, а еще лучше – погрузиться в воду. С головой. Чтоб смыть с себя всю незримую, липкую грязь.       Миранда провела пальцами по напряженному животу Бестеа, заставляя ту вздрогнуть.              — Хороший экземпляр. Она была бы мне полезна в моей обители. Из неё вышла бы прелестная работница. Послушная, хоть с виду и не скажешь. В её глазах искры. Признайся, дочь моя, ты ведь так и не смогла обуздать эту стихию?              Каждое слово высыпалось изо рта Миранды сухим и мертвенно бездушным тленом. Альсина смотрела на матерь, вытянувшись в звенящую струну и радовалась, что та не умеет читать мысли. Раздавить. Размазать по холодным каменным стенам. Стереть в труху из мира живых и мертвых. Но вслух произнесла лишь ледяное:       - Зверушка там, где ей приказано быть, дорогая мама. Вам, вероятно, показалось. Что до уникальности, Вы правы, я оценила по достоинству и вкус, и все возможности, и прошу простить меня, но я оставлю ее при себе.              Леди Димитреску подцепила чашечку легким движением руки и сделала глоток. Бестеа выдержит, она была уверена. Но вот последствия придется разгребать.              - Донна выглядит гораздо лучше, Бела хорошо о ней заботится. Дорогая мама, еще раз прошу простить меня, я Вас не ожидала. Я могу что-то сделать для Вас?              Альсина подавила желание вздохнуть и выдать раздражение. Вся эта неприятная встреча начинала досаждать. Альсина с удивлением прислушивалась к собственным чувствам. Что происходит? Визиты матери Миранды всегда сопровождались оживленными беседами и приятным времяпровождением, не даром леди Димитреску ее правая рука. Но стоило владычице Обители посягнуть на Бестеа, дотронуться до нее своими отвратительными мерзкими конечностями... Сердце застучало в висках хозяйки замка. Что же это? Миранда молча наслаждалась представлением. Может Карл все же капельку прав на счет их матери, временами она перегибает палку. Вот только ее лично это не касалось, все доставалось Гейзенбергу, Донне. Про Мороя Альсина предпочла не думать, в отношении его она никогда не проявляла справедливость. Она еще раз посмотрела на Миранду в ожидании ответа.              Едва уловимое подрагивание голоса величественной леди Димитреску трогает Миранду до глубины души, так что она не в силах сдержать улыбку. Игра складывается по всем правилам, кажется, виден каждый шаг, который предпримет противник, но партия затягивается и кажется утомительной.              — О, дорогая! Ты, должно быть, думаешь, что я спрашиваю твоё мнение? – Миранда усмехается и слегка качает головой, ладонью оглаживая напряженный живот Бестеа, медленно поднимая руку к груди и сжимая её.              Миранда строгим взглядом смеряет подрагивающую в её руках игрушку, через ладонь считывая биение её сердца. Бестеа не смеет шевельнуться, смотрит строго прямо, вгрызаясь взглядом в стену и периодически сглатывая, словно стараясь продавить подступающий к корню языка комок. Еще немного и её стошнит.              — Слишком велики риски. Ты – последний столб, на котором держится наша семья, Альсина. Кем я буду, если позволю этой паршивке вскружить тебе голову?!              Глаза Миранды вдруг сделались стеклянными. Безжизненными. Словно искусственные стекляшки, вставленные в кукольные глазницы. Её челюсти сжались, вычерчивая на мраморном лице очертания скул. Она сверлила Бестеа взглядом, с усилием сжимая мягкую грудь, вонзаясь длинными когтями в нежную кожу. Вскоре по пальцам заструилась кровь и сладковатый запах с привкусом железа ударил Бестеа в нос.              Это была последняя капля.              Пытка подчинением и молчанием была нарушена в тот же час, как изо рта девчонки вырвалась кровавая рвота. Бестеа закашлялась и упала на колени, когда ошарашенная Матерь Миранда отступила назад, стряхивая с руки попавшую на неё жидкость и оседая на пол.       Такой провал партии предусмотреть она не могла. Шахматную доску опрокинул ворвавшийся в комнату пёс и все фигуры, окровавленные, разлетелись по комнате. Почему пёс? Почему именно пёс?! Миранда нахмурилась. Зубы сжались сильнее, и она злобно зыркнула на Бестеа, а затем на Альсину, не в силах принять сиюминутное решение. Злость билась о грудную клетку, распирая и обжигая изнутри. В комнате, казалось, стало темнее. Цепкие тени поползли по стенам, оттеняя Миранду. Вот-вот разразится гроза и Бестеа находилась в самом её эпицентре, одна, в открытом поле под набирающей силу стихией.              Лицо Миранды сделалось серым, а губы, плотно сжатые и вытянутые в тонкую нить, побелели. Её зверь, не терпящий презрения, трепетал. Ситуация вышла из-под контроля. Мысли, терзавшие владычицу, сбились в торнадо, раздувая бушующую ярость.       Убить. Убить мерзавку, прижать Альсину к полу, выпороть, показательно, до кровавых ран и уничтожить всё, что она так трепетно оберегала и любила. Сравнять поместье с землёй. Измучить тройняшек и негодницу Теа!              Миранда прилагает усилия, чтобы сделать глубокий вдох. Задержать в лёгких воздух. В носу клокочет привкус свежей крови, вперемешку с чем-то кислым. Неважно. Владыка словно сделалась статуей, а разворачивающиеся в небе грозовые полотна замерли, давая Бестеа возможность отползти к ногам своей хозяйки и укутаться в подол её и без того грязного платья, пряча наготу и раны. Бестеа дрожит так, словно провела ночь в зимнем лесу без одежды. На глаза невольно наворачиваются слёзы, а к горлу подступает истерика. Бестеа не осмеливается смотреть на застывшую в оцепенении Матерь, она жмурится, скрывая лицо за тканью и утыкаясь лицом в бедро леди Димитреску. Если та решит закрыть вопрос, убив предмет споров, то пусть будет так. Уж лучше погибнуть от рук желанной женщины, чем сгинуть в подвале мраморной стервы.       Секунды кажутся вечностью, а повисшая в воздухе тишина режет слух. Но когда Миранда издаёт смешок, Бестеа скулит, обвивая голень Альсины руками и замирая, затаив дыхание.              — Черт с ней! – Миранда хохотнула, и её смех отозвался грохающим эхом, — Слухи преувеличены. Нравится трахать подтухшее мясо? Что же! Не мне тебя судить.              Миранда вспорхнула с характерной плавностью и лёгкостью, одаривая Альсину надменным взглядом. Жалкое зрелище. Перепачканная хозяйка, у чьих ног пресмыкается перепуганная сука, скулящая, просящая успокоительной ласки. Вздор!              — Не смей провожать меня, особенно в таком виде. Хватит с тебя пренебрежения и неуважения на сегодня, Альсина! – Миранда презрительно фыркнула, но в следующее же мгновение вновь сделалась одухотворённой, а её серое лицо оттаяло, искажаясь подобием улыбки, — Вернёмся к этому разговору через год. И к следующему моему визиту, будь добра, приведи себя в порядок!