away from god.

      Мне кажется, это худшая осень за всю мою жизнь.       Я чувствую себя запертым в четырёх стенах классной комнаты. В кабинете гробовая тишина, только тикают в стенках черепа стрелки часов, а если прислушаться, то в голову вбиваются звуки чиркания ручкой по дешёвой хрупкой бумаге цвета десятилетнего белого шкафа, спящего под толстым слоем полупрозрачной пыли на чердаке.       А вот в Иркутске солнца нет.       Ладно, я вру. Есть одно.       Его зовут Никита. Лыткин Никита. Мразь, уёбище, запуганная маленькая скотина. Он на год младше меня, а поведением напоминает пятиклассника. У него противный тихий голос, он выглядит как задолбавшаяся проститутка, которую отфотошопили под парня, и от него отвратительно воняет. Никто с ним не общается, одноклассники недолюбливают его. Не понимаю почему: то ли из-за неряшливого вида и неухоженных, постоянно сальных волос, то ли из-за зашуганности и страха хоть слово сказать не так, то ли и вправду из-за вони. Не любят его, ненавидят, чморят. А мне смешно с этого. Бывает, сижу в коридоре школы, прижавшись спиной к низкому подоконнику, вижу, что он идёт ко мне. Проходит мимо, неловкой походкой, неровной, зато спокойной. И слышно, как за его спиной, словно взрывы в дешёвом боевике, раздаётся: “Эй, Джимбо, опять, как собачка, к хозяину бежишь?”. А Никита, противоположно киногероям, оборачивается на обзывательства и шипит тихо, озлобленно: “Сдохни”.       Урок закончился ровно в ту же секунду, как прозвенел звонок. Это штука редкая в школе, но видимо учительница заебалась настолько, что заморачиваться не стала. Домашку нам уже дали, значит перемена, можно на пятнадцать минут расслабить мозги. Я выхожу из класса, ловко пролезая через дверь, пока через неё проходят другие одноклассники. Рюкзак перебрасываю сверху, в итоге роняю, но подбираю его с пола и иду к кабинету на следующий урок. Никиту я никогда не выискивал в школьных, постоянно переполненных коридорах, да и не надо было, ведь он и вправду как собачка: всегда ищет меня и сам бегает за мной. Этот раз – не исключение. Он бегает забавно, не торопясь и неловко. А догоняя, всегда нежно, осторожно касается моего плеча, словно постоянно боится, что его прикосновение оставит ожог.       Но оно, прикосновение, всегда тёплое.       – Артём... Как прошёл урок?       Уёбищно, как и всегда. Я ненавижу эту обоссанную школу и всех, кто в ней находится. Если бы я мог купить пулемёт, я бы расстрелял каждого в этом коридоре. В моих венах кипит только бешенство, когда я вообще осознаю факт существования одноклассников.       Ненавижу.       Ненавижу.       Ненавижу.       – Нормально, как обычно... У тебя как?       Никита оглядывается, словно смотрит, не стоит ли кто-то рядом, не может ли подслушать наш уже и так бессмысленный, пустой, как полая ракушка, разговор.       – А нам трудовик рассказывал, как завязать петлю для суицида. Я бы ебанул, если честно.       Его смех был похож на хихиканье игривой гиены. Мой смех похож на жалкую попытку сделать вид, что я хоть как-то отреагировал. Это все похоже на нелепый, глупый и кривой спектакль, в котором роль Леди Макбет доверили мне. Смех – понятие делимое, и после каждого короткого смешка, отнимающего воздух в лёгких, начинает казаться, что ты задыхаешься. Секундная боль в рёбрах, и ощущение, что всё внутри, в зоне живота, сворачивается в водоворот, а потом разлетится в стороны кровавой массой, и только кишки останутся неделимыми.       Всё делимо. Смех, конечности, время. Обиды, печаль, злоба. Самоубийства.       – Пиздатая шутка. Используй потом для какой-нибудь песни.       Никита ухмыляется, словно выиграл микроволновку в лотерее, рекламируемой на пачках чипсов.       – Если я повешусь, "какой-нибудь" песни уже не будет.       Я понимаю, что он шутит. Не насчёт того, что следующей песни не будет, но о целой концепции того, что он самоубьётся. Слабак он, не повесится. Хочет внимания, всегда хотел. Я часто бываю холоден, да, соглашусь, но что мне прикажете делать после этих слов? Умолять его подумать о жизни, начать нести хуйню про мои глубокие чувства к нему и поддаваться этому цирку? Нет уж, спасибо, откажусь.       В школьном коридоре становится только громче, шумнее. Гул бьёт по моим ушам, и я неосознанно хмурюсь, словно раздражённый. В смысле да, это бесит, но скорее пассивно.       Солнце тоже делится на атомы, и градусы делятся на маленькие отрезки на термометре.       Я ненавижу быть отзывчивым, ненавижу, когда люди получают то, что хотят. Ненавижу, когда пытаются манипулировать мной, когда врут в лицо, чтобы привлечь внимание, "повторить поступки популярных людей", вследствие чего выходит лажа.       Лажа – понятие тоже делимое.       – А если серьёзно, давай без этого, о'кей?       Зачем ты это говоришь, Артём? Зачем эти жалкие попытки добровольно стать теплее, подобно тому, как тебя касаются? Зачем жертвовать собой и брать за руку что-то, чья температура представляет собой 15 миллионов градусов по Цельсию?       – Ты часто про это шутишь в последнее время. Может, тебя правда что-то тревожит?       Ха-ха. Жалкая забота. Жалкий, убогий спектакль.       – А... Да всё нормально, – по интонации Никиты, если честно, кажется, что он скорее спрашивает меня (может, и себя), всё ли с ним в порядке. Нет, с нами ничего не в порядке. – Тебе правда не о чем беспокоиться.       Он тепло улыбается мне губами. Совершенно легко, словно ветер поздней весной, когда уже пропали холодная слякоть, грязь и лужи, а из школы идёшь в футболке, спортивках и кроссовках, и волосы развеваются нежно. Одноклассники бегут домой со свешанными с одного плеча рюкзаками и толкают друг друга в плечи холодно, до боли.       Никита не такой. Его смех не делится на вздохи, его характер не делится на отдельные тома в книгах, тепло его тела не делится на градусы. Он – одно целое, неделимая единица. И пусть единица, но существующая. В ней ничего не измеряется, никому она не нужна, но от нарисованных мерных полосочек без названия он отличается. Имя у него есть. Никита Лыткин.       Он – моя любовь, если честно.