Мне как раньше по пояс трава

***

Снимать просторную двушку пополам, по их скромному мнению, оказалось действительно лучше, чем тесниться в крошечных апартаментах. Частый контрастный душ вдвоём, раритетные диски с играми и постоянные букеты из полевых цветов. Ленивые ласки во время приготовления омлетов и вечерние массажи, перетекающие во что-то большее. Это казалось им вполне соответствующей наградой, после пережитого стресса от конфликтов с домашними. Слишком много произошло тогда, но блаженные минуты спокойствия во время домашних репетиций напрочь отшибали мерзкие воспоминания. Воздух наконец-то стал чище. Но центральное правило, вокруг которого волчком вращались их жизни – никаких лишних глаз. Задёрнутые занавески и скрытые аккаунты, о них знают только самые близкие. Какая-никакая романтика в их жизни присутствовала, и рушить все надежды на успешные перспективы одним признанием всему миру они не хотели. И Андрей эту клятву не сдержал. Трезвость суждений покинула Князева ещё в момент телефонного разговора. Звонили ночью, в пол четвёртого. Тогда он впервые услышал пьяную истерику матери Влада и детские крики на фоне, смешавшиеся, на удивление, с лаем собаки, которой у них и в помине не было. Приехал так быстро, как только смог. Выслушал всех, постарался вникнуть в бессвязные бредни, да ничего ему это не дало. Сделал все, что было в его силах, и, кажется, запорол всё, что было можно и нельзя. Лучше бы не приезжал. Взрослые люди, в конце концов, пусть сами свои любовные драмы решают. Но было одно существенное «но», что дрожит от лая собак и вида «готовых» родителей, просит не уезжать домой, не бросать одного. Помочь ему, забрать, спрятать от внешнего мира было обязательным. Он обещал приехать, когда это будет нужно, но лишь для одной цели: пределы ранее родной квартиры, кажется, прокляли. Самое невинное место, которое осталось здесь – детская комната. Безоговорочно, он чувствовал себя самым настоящим идиотом. Он предал Мишку, а вместе с ним и себя, свое обещание и их будущее.

***

          – Андрюх, я приех... Уже двадцать минут Андрей преданно ждёт его у двери. После ждёт, когда Миша договорит, расшнурует берцы и отдаст пакет с вещами, только влажный блеск в глазах унять никак не может. Внешний вид парня обрывает Горшенёва на полуслове: Князев виновато гипнотизирует пол, суетливо переминается с ноги на ногу и то и дело поправляет воротник домашней рубашки. Миша мгновенно мрачнеет, скрещивает руки на груди и опирается спиной о дверной косяк.           – Андро, чё это с тобой? – Миша осторожно подходит ближе. В глазах паника, а во рту сухо. Андрей вжимается в стену, стараясь слиться с виниловыми обоями воедино, лишь бы Мишка не заметил, не рассматривал так пристально. – Да не грусти ты, ё-моё! Мне Шура с деревни самогонки дедовской подогнал, щас ка–а–ак нажрёмся! Приторный кисель из мыслей в голове Князева разбавить не получалось. Отговорки сомнительного характера качаются на устах, но, как ни крути, не вытекают. Горшенёв такую шутку, в лучшем случае, не оценит. А должен ли?           – Нет, Миш. Дело не в этом... Горшенёв чешет затылок, перебирает в голове всевозможные Андреевские загоны и довольно расплывается в глуповатой улыбке. Пакет с бутылкой бессовестно гремит на дощатом полу, а тёплые руки нежно касаются аккуратных Князевых плеч. Он тянется ближе, мягко целует парня в дрожащие губы, и каждая клетка его тела наполняется напряжением, исходящим от Андрея. Отстраняется, но за руки держаться не перестаёт. Быть может, Мишке прямо сейчас поведают самую страшную тайну? О той, которой никому более неведомо?           – Андрюша, тебе не шестнадцать и ты не можешь принести мне в подоле, всё остальное - херня. Колись, кто тебя обидел, пока меня не было? – Миша заигрывающе гладит Князева по выпирающим рёбрам, цепляя края рубашки, отводит взгляд и, в конце концов, натыкается на следы присутствия посторонних: на полке для обуви халатно расположилась пара детских кроссовок. – Или всё-таки можешь? Андрей озлобленно фырчит себе под нос, проклинает всё живое и мёртвое, но оправданий собственной безалаберности найти не может. Упирается лбом в Мишкину грудь и просто не знает, куда себя деть. Что говорить, думать, и как вообще дальше жить.           – Ты где ребёнка надыбать успел, Андрюх? Миша приглушённо шепчет ему на ухо что-то успокаивающее, но Князев дыхание выровнять не в силах, все к Горшенёву липнет, а мерзкий ком, что проглотить не получается, норовит миру открыться со страшной силой.           – Объясни по-человечески, – Горшенёв, в попытках унять колкую дрожь, оглаживает голову горячей ладонью. На собственной шкуре ощущет, как тревога давит на лёгкие, пуская по спине табун мурашек. Андрей неспроста так волнуется, произошло что-то поистине дикое. Вздохнуть полной грудью не получается ровно до тех пор, пока Горшенёв не ощущает сильный толчок со спины, а после что-то увесистое, повисшее на его ноге, как коала. Они долго молчат. Воздух, по ощущениям, стал тяжелее пыли.           – Вот те раз... – раскалённый стыд от интонации пробирается к Князевскому затылку и Миша томно вздыхает, поворачивая голову, – Андрюх, мне бутылку обратно везти? Нянчиться будем? К ноге жмётся что-то маленькое и дрожащее. У Князева земля из под ног ушла, как только Горшок прошёлся ладонью по мягким волосам. Боялся, что толкнет, ударит, прогонит. Накрутил себя донельзя, а сам, небось, даже Мишке доверять перестал.           – Маленький такой... – Миша отпускает Андрея и садится на корточки перед ребёнком, – прикольный. Это чей подкидыш? Влад отходит, понимая, что обознался. Он носом трётся о Князевскую коленку, бормочет что-то под нос и глаза опухшие растирает. Мнительно шмыгает носом и мнёт в ладонях ткань пижамных штанов брата. Какое-то щемящее чувство разгорается внутри Миши, когда тот мальчишку разглядывает. Он хрипло дышит и взгляд его потерянный от Князева до Горшенёва мечется с бешеной скоростью. Боится он его, от этого защиту в Андрее и ищет, который до сих пор не сказал ни слова. По взволнованному взгляду Горшенёва видно – их ждёт крайне продолжительный и глубокий разговор.

***