Мне как раньше по пояс трава

***

      – Так, давай сначала. Тёплый свет разливается по небольшой кухне блеклыми пятнами. Откуда–то со спины дёргается стрелка настенных часов. У Андрея пока что дёргается только глаз – он и выдаёт его с потрохами, обнажая всё внутреннее напряжение.       – Миш, ты не подумай..       – Андрей, я за последние сутки столько всего надумал уже, не тяни кота за... Горшенёв под напором тяжёлого Андреевского взгляда послушно замолкает. Смотрит на детское, заспанное личико перед собой, на эти доверчивые глазёнки и стыдится своего жаргона, но от темы увильнуть Князеву не позволяет. Ловко уклониться, отступить, выиграть в молчанку ему никто не даст. Тишину кухни не разрушает даже Влад, для которого в холодильнике нашлись вчерашние макароны с сыром.       – Его мать звонила вчера ночью с неизвестного номера, – Андрей кашляет в согнутый локоть, трёт шею и бегает взглядом по комнате, лишь бы не встретиться им с Мишей. – Говорит, мол, у нас пьянка, сейчас дядьки в форме приедут, надо какого–то ребёнка к себе взять, чтобы не забрали, а то пособия платить перестанут. Я даже не вкурил, что за ребёнок и откуда он. Потом вспомнил, как какая–то женщина приезжала разбираться с отцом. Горшенёв молчит. Трёт кольцо на безымянном пальце, хмурит тёмные брови и сосредоточенно закусывает губы, сводя их в единую тонкую полосу.       – Мы встречаемся три года, почему я не знал, что у тебя есть брат? Я ведь от тебя Лёшку не прятал, – почти обиженно спрашивает Миша, но быстро отходит. Понимает, что его жениху врать смысла не было никогда. Андрей невинно пожимает плечами. Стресс сходит на нет – силы медленно рассасываются под шум дороги за окном, и даже зубочистка в руках вмиг становится неимоверно тяжёлой. Он не спал целую ночь. Даже две. Остатки здравого смысла цепляются за то, как Влад в окне разглядывает двор, который до этого никогда не видел. Андрей болезненно вспоминает, что до того спального района они ехали неприлично долго (счётчик цены за такси тогда вытянул равносильно неприличным).       – Он мне не родной. Я сам про него недавно узнал. Отец мутил с какой–то женщиной на стороне, она ему сына родила. Он вырос, перестал быть умильным, короче говоря, «характер показывать» начал. Надоел он ей, она его на отца и свесила. Тот охренел знатно, а она его ещё обвинила в неуплате алиментов, хотя сама ребёнка скрывала.        – Заебись. А отец свесил на нас?        – Выходит, что так. Мих, я его вчера первый раз в жизни увидел. Долго игнорировать слона в комнате не удаётся, и их соображалки приходят к неутешительному выводу – нужно что–то оперативно предпринимать. Влад сидит между ними, слушает вполуха и лениво болтает ножками, свесив их с высокого стула. Для Андрея главное, что тот больше не нервничает, что он согласился умыться, позавтракать и не рассказывать о произошедшем никому из других взрослых. Эдакая импровизированная «военная тайна». Влад, как будто бы, и не переживал вовсе. Или переживал, но молча – у детей нервная система работает иначе, Миша неспроста уже десять минут смотрит на то, как крепко тот держит вилку. Вчера он в усмерть перепугался Андрея и определённо не хотел идти с незнакомым дядькой за ручку в незнакомое место, но после целительных словесных пиздюлей непутевой мамаши смирился. Андрей чуть было не поругался с женщиной прямо на пороге, но та стремительно захлопнула дверь перед его носом. Парень хотел волком выть на лестничной площадке, но ребёнок, стоящий рядом с ним, стойко глотал подступающие слёзы и крепко сжимал три пальца Князева в свой кулачок, понуро разглядывая свои новые кроссовки с Человеком–пауком на липучке. Он запрокинул голову, встретился с ним своими огромными зелёными глазами и что–то крайне обиженно пробурчал. Разборчивой оказалась только фраза «не уходи», и болезненный укол пришёлся куда–то слева. Он заметил, как на тонком детском запястье расцветала тёмная гематома, словно нечаянное доказательство того, что Андрей слишком сердечно перепугался за него. В порыве бешенства на всё своё неблагополучное семейство он дёрнул Влада слишком сильно, будто хотел наказать его. Придурок. Дома Андрей обработал ему кисть, где с великим упорством продолжал разрастаться багровый синяк. Миша не комментировал, понимая, что тот и без его слов спокойно жить не сможет. Помог переодеться в вещи, которые "шли в комплекте с самим ребёнком", закинул ношеную одежду в стирку и набрал номер отца, предварительно заметив, что последний раз он звонил ему два месяца назад.       – А куда его девать? Он к нам насовсем?        – Нет, – невесело усмехается Князев. – Батя соответствующие документы на него оформит и себе заберёт. У той бабы ещё фамилия такая угарная – Коноплёва.       – Пиздец, – Миша пытается подавить ехидный смешок. Не получается. Андрей улыбается тоже. Андрей закрывает глаза и медленно считает до десяти. Вся эта ситуация – абсурдная до одури и ничего, помимо беспросветного пиздеца внушить не способная. Родители из них никакие. Балунов, разве что, научит говорить слово «жопа», а после будет восторженно хлопать в ладоши похуже четырёхлетки, повторяющего это слово до икоты. Влад вяло поднимает взгляд на Мишу и продолжает ковырять остывающие макароны. Миша, в свою очередь, мечтательно бросает взгляд на бутылку травяной настойки. Не сегодня. Он ловко достаёт разогретое молоко из микроволновки, тянется к растворимому химозному какао и добавляет пару ложек. Размешивает, попутно разглядывая Влада, будто невзначай: худой, сонный, с футболкой «Том и Джерри» и светлым пухом вместо волос. Тот за сутки не сказал ни слова, боялся показаться шумным и лишним, не хотел привлекать внимания и чтобы кто–то ругался. Он тихонько водил пальчиком по узору на клеёнке и дёрнулся только тогда, когда Миша протянул ему какао в кружке с позорной надписью «Михаил всегда прав», которую Андрей дарил ему на первую небольшую годовщину. Влад посмотрел сначала на неё, потом на руки парня, с которых на него глазели зловещие черепа и улыбающийся пень с отрубленной башкой. После окинул взглядом и самого Мишку – он казался ему неимоверно огромным, но не пугающим. Он медленно взял кружку из его рук, кивнул и, озираясь, присосался к ней, смешно сёрпая напитком.        – Ну и пусть у нас сидит, он не мешает, – Горшенёв, не будь дурак, кивает собственному отражению в кружке. – Андрюха, сердце за него болеть будет, если отдадим его в тот дебош. Лучше нас назовут гомосеками, чем чужую жизнь загубят. Будем няньчится. Балу с Поручиком позовём, пусть проходят курсы отцовства. Владос, останешься? Андрей впервые за день спокойно выдыхает. Вопрос про ребёнка ещё долго будет преследовать их в виде звонков от отца, но сейчас, когда Мишка написал Балу и Поручику, чтобы те приехали «поржать», но ни в коем случае не забегать в ближайший продуктовый за чекушкой, он чувствует себя защищённо. Влад поднимает взгляд на Мишу и шумно шмыгает носом. То ли простыл вчера, пока салон такси обдувало ледяным ветром, то ли собирался с духом, чтобы от души расплакаться. Видимо, первое. Пронесло.