Не смотри назад

***

— Тебе не надоело это место? — спросил Дазай, сворачивая на проселочную дорогу. Машину слегка затрясло от грубого щебня под колесами, а через открытые окна просочился запах пыли и скошенного сена. — Нет, — ответил Федор, обмахиваясь ладонью. Жара стояла невыносимая, кондиционер сломался на полпути, и теперь в салоне машины была настоящая парилка. — Люблю природу. А тут тишина, благодать… — Благодать? — он приподнял солнцезащитные очки, вытащил из бардачка старый леденец, болтавшийся там почти полгода, и отправил в рот. — Это с каких пор тебя потянуло на стариковское времяпровождение? — Кто знает… — Федор разглядывал его, подперев голову рукой. Жара вынудила Дазая собрать волосы в хвост и подвернуть рукава футболки. Выглядел он очаровательно, особенно с этим чертовым леденцом во рту и в коротких шортах, не скрывавших бледные крепкие бедра. Как давно он не прикасался к ним? Два дня? Три? Федор, сделав над собой усилие, отвел взгляд. Его внимание привлекла пчела, залетевшая в салон машины. Та недолго покружила над их головами и села на пустой кофейный стакан, потирая лапки. — Когда я был в приюте, нас каждый год водили на клубничные плантации. Говорили, ешьте столько, сколько уместится в ваших животах, а остальное, будьте добры, в корзину. И вот сидел я между этими грядками в старой изношенной панаме, джинсовом комбинезоне, резиновых сапогах, с вымазанными в клубнике губами и слушал, как кусты шелестят, ветер воет, а вокруг тишина… И чувство такое странное, двоякое, не понять сразу. То ли это грусть, то ли спокойствие. Отдыхаешь от шума и людских голосов, но спустя пару часов их почему-то не хватает. Может, не просто так говорят, что человек социальное существо и не выдерживает долгого одиночества. А кто иное говорит, никогда с ним по-настоящему не сталкивался. Дазай опустил свободную руку на бедро Федора и слегка погладил, не отрывая глаз от дороги. — Ты так редко рассказываешь о своей жизни в приюте. — А нечего рассказывать, — он высунулся из окна, разглядывая раскинувшиеся впереди огромные поля и густой лес, окружавший их с двух сторон. Если приглядеться, можно было увидеть вырисовывающиеся разноцветные крыши домов, потонувшие в зелени. — Там было не плохо и не хорошо. Воспитатели были добры к нам, внимательны. На праздники мы получали подарки, а летом нас водили на экскурсии и походы. В свободное время мне нравилось готовить, и я часто околачивался на кухне. Есико-сан даже научила меня печь пироги. — Так тот легендарный пирог, который ты испек на первое наше свидание… — Дазай приподнял бровь. — Да, я научился этому в приюте. Готовка меня отвлекала, — произнес Федор с ностальгией. — Но долго это продолжаться не могло. Сам понимаешь. Мальчишки в таком возрасте мнят себя мужиками и на все смотрят свысока. Есико-сан так и сказала, что оставила бы меня на кухне, будь я девчонкой. А иначе меня свои же заклюют. Тут она, конечно, была права. А насчет друзей… — Достоевский наклонился и услужливо приоткрыл крышку на стакане кофе для пчелы, — полагаю, ты помнишь их куда лучше меня. Особенно Юи. Осаму усмехнулся. Конечно, он помнил. Их первую встречу, первую перепалку и первую драку. Федора всегда тянуло на общение с подростками постарше. А этот Юи был неплохим парнем, однако восемь лет назад, в силу своей незрелости, Дазай был о нем иного мнения. Cколько лет им тогда было? Одиннадцать? Двенадцать? Он ехал с отцом домой, погода стояла примерно такая же, в салоне прохлада от кондиционера, тихо играет радио. Дазай, уставший, посапывает в кресле, обхватив обеими руками ремень безопасности, и тут внезапно раздается пугающий звук, скрип шин и машина слегка накреняется влево. Какие-то шутники посчитали забавным разбросать на дороге шипы для прокола шин. Может, это было чистой случайностью, а может, виновные намеренно разбросали ловушки, чтобы заманить потенциальных клиентов на заправку и автомастерскую неподалеку, нынче уже закрытую. Эвакуатор приехал спустя полчаса, и все это время Дазай молча сидел в салоне машины, слушая причитания отца и проклятия. В автомастерскую они добрались к полудню, и Осаму вновь испытал стыд за отца, услышав, каким надменным тоном тот говорил с юношей, который растерянно озвучил ему сроки починки и стоимость. Со своими партнерами по работе этот человек вел себя иначе. А тут высокомерие так и лилось как из рога изобилия. Не желая ждать починки два часа под жарой и в окружении резких запахов, Дазай-старший решил переждать в кафе через дорогу, Осаму же остался в автомастерской, уверив отца, что не голоден. Тем неловким худощавым парнем, назвавшим стоимость замены двух колес, и был Юи. Долговязый, рыжеватый и веснушчатый. Одет в старый джинсовый комбинезон, который, вероятно, не стирали очень давно. Везде пятна, мелкие дыры и запах машинного масла и бензина. Вид у него был добродушный, но Дазаю он не понравился. Может, разозлил его поучительный тон, или он расслышал в нем снисходительность. Парень предложил Дазаю стул, но тот, скорчив мину, отказался. Однако спустя полчаса ноги таки затекли, и, устав переминаться с ноги на ногу, под смешливый взгляд Юи он притянул стул к себе и сел возле распахнутых ворот, сложив на груди руки. Спустя еще полчаса из маленькой комнатушки, которую Осаму сразу и не разглядел, вышел мальчишка примерно одного с ним возраста, держа насос в руках. На секунду их глаза встретились, и тут же промелькнули взаимные искры раздражения. Этим мальчуганом и был Федор, позже признавшийся, что его разозлил «барский» взгляд Дазая, которым тот на всех глядел. Осаму же кольнул в самое сердце равнодушный вид Достоевского, словно напротив него не живой человек сидел, а кусок бревна. Одет был Федор иначе. Никаких костюмов и джинсовой формы. Всего-то черные бриджи, шлепанцы и серая майка с огромным пятном от машинного масла подмышкой. Определенно он тут не работал, уж слишком был юн. Либо помогал Юи от скуки, либо приходился тому братом, что тоже маловероятно, судя по тому, как разительно отличалась их внешность. Было в том Федоре что-то дикое, холодное и недосягаемое, в отличие от простака Юи. Дазай молча наблюдал за ними, дрыгая ногами и время от времени поглядывая на кафе через дорогу, где сидел его отец. Вот тебе и разница двух миров, думал он. Сидит он на стуле, одетый с иголочки и с прилизанными волосами, а эти двое поглядывают на него, как на избалованного дурачка, чуть что капризно топающего ногой. Федор, перебросившись парой фраз с Юи, прикрепил шланг насоса к камере шины и принялся качать. Дазай, пристально глядевший на него, вдруг громко фыркнул. — Кто так качает колесо? Ты неправильно делаешь. Достоевский вскинул голову, приподнял бровь и, нахмурившись, продолжил работать. Дазай возмущенно вскочил со стула. — Эй! Я с кем разговариваю? Говорю, ты неправильно качаешь, налегая на него всем телом. — А ты у нас, что, знаток? Сколько машин уже починил, гений автомеханики? — саркастично бросил Федор, вытерев со лба испарину. — Ты вообще держал в руках что-нибудь тяжелее золотой ложки, чтобы про насосы тут распинаться? — Оо-о… понятно, — протянул Осаму, пытаясь скрыть досаду и злость в голосе. Очередной сноб, судящий его по одежке. — Мне, в отличие от тебя, достаточно одних глаз и наличия мозгов, чтобы сложить два и два и сделать как надо! — Эй, а ну успокоились! — беззлобно бросил Юи, ставший свидетелем их перебранки. — Ты все верно сказал, — произнес он, обращаясь к Дазаю и вытирая масляные руки о тряпку. — Но для его возраста качать «по-правильному» тяжело. Так что это была моя идея… с налеганием на насос. Губы Федора растянулись в ухмылке, стоило ему заметить, как стушевался Дазай. Как же хотелось подстрекнуть этого выскочку. — А в чем была проблема сказать об этом сразу… — буркнул он. — Я не обязан перед тобой отчитываться, — бросил Федор. И тут Дазай понял, что его так бесило в этом ублюдке. Глаза, полные равнодушия и скуки. И цвет у них… странный. Уродливый! Точно уродливый! — Рано или поздно ваше заведеньице обанкротится, если и дальше будете разговаривать с клиентами в таком тоне! — Лучше уж обанкротиться, чем уронить свою честь, выискивая перед такими отбросами, как ты. А что было дальше, Дазай плохо помнил. Красная пелена перед глазами, гнев такой силы, который все его органы и части тела завел, словно мотор. Он бросился на Федора, и началась драка. Юи, этот бедолага, пытающийся разнять катающихся по грязному полу мальчишек, получил от одного из них ногой прямо в нос и, заскулив, отошел в сторону. Нецензурная брань, драка и тумаки продолжались еще несколько минут, пока из кафе не выбежал Дазай-старший, метая искры и молнии из глаз. — Какого черта здесь творится?! — взревел он, оттаскивая сына за ворот полосатой рубашки. Дазай поднялся, вытирая разбитую губу, и Федор следом, пытаясь отдышаться. «Богатенький избалованный мальчик» дрался на удивление хорошо. — Ответит мне кто-нибудь или нет?! — Прощу прощения, Дазай-сан! — Юи подбежал к нему и низко поклонился, заодно дернув за собой вниз Федора. — Это моя вина. — Сдались мне твои извинения, болван! Как знал, что не стоит сюда ехать! И шипы, небось, вы по дороге разбросали, никчемные ублюдки! — Просим прощения… — повторил Юи, ниже опустив голову. — Я вызову такси! Машину эвакуируют позже в нормальную автомастерскую, — зло рявкнул он, затем перевел взгляд на сына. — А вот за это вы точно ответите, оборванцы. Никто не смеет поднимать руку на моего сына! — он вытащил телефон из кармана и отошел в сторону. Осаму, придерживая рукав у разбитой губы, посмотрел на парней, молча стоящих напротив. У Юи слезы бессилия и обиды в глазах, а лица Федора он не увидел. Наверняка все то же раздражающее равнодушие и отстраненность. — Пап… — Осаму подошел к отцу и робко потянул его за рукав костюма. — Это я виноват. — Что?.. — гаркнул он. Федор удивленно вскинул голову. Дазай медленно перевел дыхание. — Я первый ввязался в драку. Они ни при чем. Дазай-старший раздосадованно поджал губы. В динамике телефона раздался знакомый голос Цутому, адвоката их семьи. Несколько мгновений стояла напряженная тишина, затем Осаму схватили за шиворот и грубо поволокли в сторону кафе. Федор и Юи озадаченно переглянулись. Такова была их первая встреча. Не самая приятная, но однозначно запоминающаяся. Вторая встреча случилась спустя полгода в торговом центре, куда Дазай пришел в поисках новенькой камеры. Столкнулись они на эскалаторе, по разные стороны. Юи что-то бормотал, уткнувшись в телефон, Федор же, мгновенно выцепив глазами в скудной толпе Осаму, ошарашенно уставился на него, впрочем, как и сам Дазай. Гляделки длились несколько секунд, затем оба нацепили гордые мины и отвернулись кто куда. Третья встреча произошла на удивление быстро. Всего через две недели, в том самом заведении Нияки, где Федор и подрабатывал после уроков в школе. Прежде оно называлось «Домашние закуски Нияки», а позже было переименовано в «Саке и домашние закуски». — Ты что, преследуешь меня? — спросил Дазай, сощурив глаза. Федор, ничем не выказав удивления, протянул ему меню. — Я здесь работаю. Кто еще кого преследует. Тот фыркнул, выхватил меню и ткнул пальцем в первое попавшееся блюдо. — Принеси мне вот это. Достоевский прочитал название и приподнял бровь. — Уверен? Оно острое. — Уверен, — небрежно отмахнулся он. — Я люблю острое. — Как скажешь, — он молча забрал меню и ушел. Осаму наконец выдохнул и потер висок. Почему он каждый раз чувствовал себя не в своей тарелке в присутствии этого черствого придурка? И что он вообще заказал? По правде, Дазай даже названия блюда толком не прочел. «Ну и черт с ним, — подумал он, откинувшись на спинку стула. — Если не понравится, скажу, что приготовлено паршиво». В заведении было шумно и все столики заняты. Где-то сидели и выпивали одиночки, а где-то шумные компании песни распевали. Весело тут, однако. Спустя пятнадцать минут вернулся Федор, поставил на столик поднос с блюдом и выпрямился. — Приятного аппетита, — сухо произнес он. — Ага, — буркнул Дазай, взяв палочки. От такого пожелания «приятного аппетита» только подавиться насмерть. Он покосился на Достоевского, все еще стоявшего напротив, сложив за спиной руки и внимательно глядевшего на него. И чего он встал тут как вкопанный? Других дел нет, что ли? Схватив палочками кусок мяса, Дазай отправил его в рот и начал жевать. Первые секунды еда казалась ему и впрямь вкусной, ничуть не уступающей стряпне Мими, однако еще через мгновение весь его рот обдало жаром. Настоящим адским огнем. Он покраснел, удивленно вытаращил глаза, а на шее аж вены вздулись. Но не мог ведь оконфузиться перед этим парнем. Перед кем угодно, черт возьми, но не перед ним. Воззвав все свое терпение и волю, он обхватил столешницу рукой и намертво впился в нее пальцами. Он не понимал, жует ли он по-прежнему свинину, или его челюсть, онемев, давно перестала двигаться. — Господи, да признай ты уже, что блюдо острое! — гаркнул Федор, громко поставив перед ним бутылку с водой, которую прятал за спиной все это время. Дазай, увидев долгожданное спасение, еще и покрытое конденсатом, не раздумывая схватил бутылку, откупорил крышку и жадно присосался к ней губами. И лишь целиком испив всю холодную воду, он вытер губы ладонью и смахнул слезы с глаз. — Боже! И это кто-то заказывает?! — Бывает, — Федор вновь поставил перед ним меню и мягко улыбнулся. Дазай затаил дыхание. Не ошибся. Фиалковые. — О-о… Так ты умеешь улыбаться? — протараторил он, пытаясь вернуть голосу прежнее звучание. — Да, — Федор воровато огляделся и, наклонившись к его уху, прошептал: — Мне ежемесячно выдают по три купона на улыбку. — Что?.. — Шутка, — бросил он, нацепив привычную маску равнодушия. — И на этот раз прочитай, что заказываешь. Придурок… — добавил он тише. — Эй, мне послышалось или ты только что назвал меня… — Дазай замолк, выдохнул и махнул рукой. — Впрочем, неважно.

***

— …Кстати, а что с Юи стало? Вы поддерживаете связь? — Ничего интересного. Закончил учебу, женился, двое детей. Живет в Хоккайдо. Недавно открыл свою автомастерскую. Правда, особой популярностью она не пользуется. — Не знаю почему, но иногда мне его жалко становится, — произнес Дазай, притормозив перед большими механическими воротами. — Вид у него такой… Как у побитого щенка. Федор высунулся из окна, разглядывая внутренний двор, террасу, фасад особняка, облицованный круглым камнем и обвитый местами плющом, огромные окна, железные отливы, на которых сидели птицы, толстые деревянные перголы и патио с кострищем посередине. Он усмехнулся, взглянув на окна второго этажа. — Непривычно заходить сюда через двери, а не лезть в окно. Дазай слегка пихнул его в плечо и, смеясь, вышел из машины. Рюноске, услышав шум мотора, бросился к окну, но улыбка на его лице померкла, стоило ему увидеть Достоевского возле брата. Отец с матерью уехали на два дня, и он весь прошлый вечер прикидывал, чем бы заняться вместе со старшим братом. Даже дедовскую лодку привел в порядок на случай, если тот согласится покататься с ним на озере. Впрочем, подобные вылазки Дазай не особо жаловал и не мог долго усидеть на одном месте. Предусмотрев и такой исход событий, он позаботился о закусках, подобрал несколько фильмов исходя из предпочтений брата, и даже испек его любимые кексы, разузнав рецепт у Мими, которая, прежде чем написать его, подтрунивала над бедолагой добрых десять минут. Но в который раз план в кои-то веки провести время в компании Осаму был разрушен появлением Федора. С тех пор, как он появился в его жизни, все остальные люди для Дазая перестали существовать, что изрядно выводило Рюноске из себя. Но ведь это он сделал его таким. Это Осаму приучил его говорить с ним по душам каждый вечер. Осаму закрывал глаза на то, как каждый раз Рюноске пробирался к нему в комнату посреди ночи и запрыгивал под одеяло, несмотря на запреты. Это Осаму каждый раз ласково поглаживал его по голове после того, как его отругала мать или отец повысил голос. Это Осаму, старший брат, которого он боготворил, мог дать оплеуху любому, кто его обижал на улице. Мог часами валяться с ним в траве и говорить. Неважно о чем. Просто говорить. А теперь все исчезло. Разрушилось в одно мгновение. Он либо не отрывался от телефона, либо всегда находился в компании этого человека. А Рюноске просто хотел поговорить. Что бы он ему рассказал? Например, как удачно сдал экзамены. Как познакомился с Амайей Ханма, девчонкой из параллельного класса, и набрался смелости взять у нее номер телефона. Он рассказал бы о том, как устроился на подработку в библиотеку. Как поругался с Ацуши, потому что забыл про его соревнования и не пришел, а Накаджима смертельно обиделся. Четвертый день делает вид, что они не знакомы. В гневе он страшен. Повезло, что еще не надрал ему задницу. А еще Рюноске хотел поговорить об отце. Тот каждый раз с весьма довольной и гордой улыбкой говорил, что ничуть не переживает о его учебе и будущем. Хорошо, что он не берет пример со старшего брата, пускающего всю свою жизнь под откос. Правда, Рюноске не понимал, что Осаму делает не так, ведь учился он ничуть не хуже. Разве что часто перечил отцу, что выводило старика из себя. А Рюноске просто повезло, что его жизненные планы совпадали с планами отца на него. Он не был бунтарем, не был остер на язык, как Осаму, и предпочитал идти по уже протоптанным безопасным тропам. — Рю! — Осаму помахал рукой, заметив того на террасе. Он уже несколько минут стоял, прислонившись плечом к деревянной балке, переминаясь с одной босой ноги на другую на нагретых солнцем досках, и угрюмо наблюдал, как эти двое, активно переговариваясь, вытаскивают пакеты с покупками из багажника машины. — Я думал, ты сегодня у Ацуши. — Мы поругались, — ответил он, внимательно наблюдая за реакцией брата. — Правда? — вскользь бросил Дазай, затем обратился к Федору. — Можно устроить пикник в поле. Или ты устал? Достоевский забрал у Осаму оставшиеся пакеты, затем посмотрел на Рюноске и негромко спросил: — Надеюсь, ничего серьезного? И тут Рюноске словно молнией поразило. Он догадался, что тот знает о его неприязни. Говорил об этом его взгляд — понимающий, проницательный, читающий его насквозь, словно открытую книгу, отчего становилось не по себе. До чего неприятный тип. — Нет, — сухо бросил тот и скрылся в темноте холла. — Что это с ним? — спросил Дазай, захлопнув багажник. — Поле… — задумчиво ответил Федор. — Давай пойдем в поле.

***

— Хоть и знаю, что они умеют летать, каждый раз удивляюсь, когда вижу их в небе, — сказал Дазай, наблюдая за утками, пролетевшими над их головами с громкими криками. — Там в реке еще одна с утятами, — ответил Федор, облокотившись на деревянные перила моста. — Ага, взрослые уже совсем. Пару дней назад один из них отбился. Не мог на берег выпрыгнуть, так я его подтолкнул, а у самого ноги в иле застряли, — он засмеялся, бросив в реку мелко крошенный хлеб. — Им нельзя. Ты ведь в курсе? Хлеб может разбухнуть в их желудке и вызвать пищеварительные расстройства. А еще брожение, которое в итоге приведет к… Дазай, закатив глаза, схватил его за руку и поволок через мост. Голые колени и босые ноги тут же мазнула высокая трава. В нос ударил сладкий аромат цветов, запах скошенного местами сена и знойного жаркого ветра. Стрекотание кузнечиков сливалось с жужжанием пчел и кваканьем лягушек, от реки пахло тиной, камышом и мокрым деревом. Впереди поле, огромное, не имеющее ни конца ни края, а вокруг океан разноцветных гипсофил — фиолетовых, белых, голубых, а среди них прорастают высокие кусты лаванды, слегка опавшие, унылые — уж слишком сильно греет сегодня солнце. Чуть поодаль редкие и неподвижные деревья, под которыми лежит утомленный скот, лениво пожевывая сено. Значит, где-то поблизости и старик Фукуда сидит, вырезает что-то из дерева. Дазай упал в траву и растянулся, широко раскинув руки и ноги. Федор сел рядом, наблюдая за ним с полуулыбкой. Говорить не хотелось, да и не о чем. Только лежать, прижавшись друг к другу, и наслаждаться моментом. Если бы Федор в очередной раз признался, насколько он красив, как у него дыхание перехватывает, стоит увидеть его улыбку, теплые глаза, пышные ресницы, отбрасывающие на щеки тень, эти полноватые алые губы, созданные для того, чтобы их любовно целовали, покрутил бы пальцем у виска или глаза закатил, кто его знает. На смущающие речи он всегда реагировал по-разному. — Давно я тут не был, — наконец произнес он, сжав ладонью ягодицу Дазая. Тот перевернулся на бок и подпер голову рукой. — Двусмысленно. Очень двусмысленно, любовь моя. Где именно ты давно не был? — спросил он, бросив многозначительный взгляд на его ладонь. Достоевский засмеялся, убрал руку, а затем, оглядевшись, поджал под себя ноги и начал аккуратно срывать гипсофилы и складывать их на коленях. — Чего удумал? — спросил Дазай, весело дрыгая ногами. Тот молча потрепал его по голове и вновь вернулся к работе. Осаму приподнялся и сел рядом, удивленно наблюдая, как ловко он начал плести венок, смешивая разноцветные гипсофилы, цветы лаванды и тростинки. Управился он за пятнадцать минут и торжественно надел «цветочную корону» возлюбленному на голову. Дазай зарделся, робко прошелся пальцами по цветам, затем неловко прочистил горло и произнес: — И как я должен с вами расплатиться, господин? — Услуга совершенно бесплатна, — деловым тоном уверил тот. — О, нет. Любой труд должен оплачиваться, — настойчиво протянул Дазай, после чего, опрокинув Федора на спину, оседлал его бедра и слегка поерзал. — Значит, будете платить натурой? — Больше у меня, увы, ничего нет… — наигранно-горестно вздохнул он. Оба уставились друга на друга, а спустя мгновение одновременно расхохотались. Горячие руки Федора юркнули под ткань шорт, по-хозяйски сжали крепкие ягодицы, слегка раздвинули их, поддразнивая, и начали мять большими пальцами, оставляя на коже красные борозды. Дазай, нависнув над Федором, целовал его, прикрыв глаза, томно и лениво. Вдруг Достоевский замер, превратившись в слух. — Ты чего? — прошептал Осаму, целуя его за ухом, затем в шею и плечи. — Кто-то идет, — ответил он и резко поднялся, придерживая Дазая. Тот молниеносно слез с его колен и отсел, торопило поправляя одежду. Шелест позади становился все громче, а спустя каких-то полминуты перед ними вырос Фукуда, вытирая губы от яблочного сока. — Как знал, что мне не померещилось! — выкрикнул он. На старческом лице заиграла открытая широкая улыбка, обнажая почти беззубый рот. — Фукуда-сан. Давно не виделись, — Дазай приподнялся и поклонился старику. То же самое проделал и Федор. Изэнеджи, казалось, встрече был рад больше всех. Он едва ли не приплясывал от радости, увидев знакомые лица. Вероятно, скучно ему было сутки напролет проводить в одиночестве, в компании одних коров и унылого ветра. Поговорить не с кем, а толкуя с самим собой, того и гляди, рассудка лишишься. — Я вас, парни, еще на мосту приметил. Отвернулся потом на минуту и потерял из виду, — он, словно вспомнив что-то, быстро полез в плетеную сумку, висевшую у него на плече, вытащил несколько красных маленьких яблок и протянул им. — Угощайтесь. Сам выращивал, — гордо подытожил он. — Спасибо, — парни снова поклонились. Дазай надеялся избежать встречи со стариком, уж очень он был словоохотлив. Федор же его всегда жалел. Детей у Фукуды не было, а жена который год с постели не вставала из-за больных ног. Работал он пастухом от скуки, да и деньги какие-никакие. — Как ваше здоровье, Фукуда-сан? — справился Федор, отчего Дазай незаметно закатил глаза. — Вырезали с нашей прошлой встречи что-нибудь новое? — А как же?! — просиял тот и вновь полез в сумку. — Глаза у меня уже нынче не те, руки трусятся, но что-то да еще получается. Погляди. Он вытащил вырезанного из дерева жирафа, небольшую статуэтку Будды и мамонта с загнутыми наверх длинными бивнями. Фукуда тратил на это увлечение почти все свободное время. Бывало, сидел где-то в тени, под деревом и вырезал фигурки часами. Это успокаивает, говорил он, и мысли приводит в порядок. Впрочем, как и любое любимое дело. Федор его понимал, так как и сам мог часами сидеть в одной позе, занимаясь разработкой эскизов, проектированием техники или сооружений и просчетом нагрузки на них. Дазай время от времени, околачивающийся в небольшой комнатушке парней в общежитии, порой искоса поглядывал на хаотично разложенные на столе схемы, чертежи, непонятные расчеты и цифры, и изнуренно потирал виски под смех мальчишек. Ему казалось, еще минута-две неотрывного взгляда на эти чертежные бумаги, карандаши, циркули и готовальни, его голова распухнет и взорвется. Федор был о нем того же мнения, когда разглядывал его учебники, разложенные по полкам в строгом алфавитном порядке, посвященные управлению, менеджменту, бизнесу и праву. Ей-богу, есть ли что-то на свете скучнее? Однако, в отличие от Достоевского, который своим делом горел, Осаму делал как правильно. Как хотели того дед и отец. Он учился хорошо, не пропускал занятия, был одним из лучших на курсе, но делалось все это лишь для того, чтобы не давать отцу очередной повод поворчать или вызвать его на ковер. Опять-таки, если подумать, а когда это Осаму делал что-то против своей воли? О-о, этот бунтарский дух и упрямство. Значит, причиной его выбора стал все-таки дед, которого Дазай любил сильнее родной матери. Всего одна фраза или пожелание старика в улыбчивой добродушной форме могли подтолкнуть его к этому выбору. Федор аккуратно осмотрел самодельные фигурки, затем вернул их Фукуде. Тот убрал все в сумку, посмотрел назад и всплеснул руками. — Опять эта скотина куда-то подевалась! — Вам помочь? — справился Достоевский. Изэниджи торопливо похлопал его по плечу и улыбнулся. — Спасибо, сынок, но тут я сам управлюсь. Думаю, жажда их замучила, вот и пошли все в перелесок к ручью. Несмотря на преклонный возврат, бегал Фукуда быстро и уже через пару минут скрылся за высокой травой. Дазай, молчавший все этот время, поднялся, отряхнул одежды и потянулся. Оставаться тут не было смысла. Отдых испорчен. А Изэниджи, отогнав коров обратно, будет бегать к ним каждые полчаса, либо поглядывать со своего пригорка, где обычно он сидел под деревом, держа под своими зоркими глазами всю поляну. — Подхалим, — буркнул он, стряхивая траву с колен. Федор засмеялся. — Очень миловидный старичок. Чем он тебе так не нравится? — Я не говорил, что он мне не нравится, просто болтлив и любопытен до ужаса. Не люблю людей, которые суют нос не в свои дела, — он закинул сумку на плечо и собирался было уйти, но Федор схватил его за руку. — Подожди минуту, — попросил он и, присев на колено, начал неторопливо срывать цветы. Дазай сложил руки на груди и приподнял бровь. — Сдались они тебе? — У тебя в комнате они будут смотреться очень хорошо. На подоконнике, например. А то одни книги и побрякушки, никакой растительности. — Не люблю цветы, — ответил Дазай и тем не менее опустился на корточки рядом с ним, плечом к плечу, и подпер голову рукой. — Они чахнут, портятся, теряют красоту, а затем и вовсе вянут. Цветы должны быть там, где они растут. Федор щелкнул его по носу, а затем оставил легкий поцелуй. — Знаю. Но гипсофилы не завянут и не зачахнут. Высохнут, конечно, да, но красоты не растеряют. Если тебе не понравится их внешний вид, скажем, через неделю-две, можешь выбросить. Но, знаешь… они почему-то ассоциируются у меня с тобой. Как вижу их, мысли сразу о тебе. Выбросить? — подумал Дазай. — Разве я смогу избавиться от того, что напоминает мне о тебе? И кто говорит столь смущающие слова даже глазом не моргнув? — Тогда… сорви и лаванду, — прошептал он смущенно, заправляя волосы за уши. — Гипсофилы будут напоминать тебе обо мне, а я, глядя на цветки лаванды, буду думать о тебе. — А говорил, что не романтик, — прыснул Федор.

***

Теплый предзакатный свет сочился сквозь кусты ивы. В траве стрекотали кузнечики и цикады, вокруг летала мелкая мошкара и пчелы. Птицы сидели на отливах окон и на крыше дымоходной трубы, крутя головами и лениво хлопая крыльями. Вода в озере сверкала угасающими солнечными бликами, высокий тростниковый камыш тихо шелестел, покорно склонившись в направлении ветра. Увидел бы их сейчас Сигэнобу, какой бранью разразился бы. Сколько лет он пытался выкорчевать их, но все напрасно. Федор снял обувь и слегка зажмурился. Доски террасы были все еще нагреты дневным солнцем. В кострище под высокими плотными перголами тлели угли, вероятно, Рюноске побывал там недавно. Входные двери были распахнуты, их открывали, когда отключались все кондиционеры в доме, либо для проветривания кухни и холла. Эту часть дома Федор никогда не видел, впрочем, как и весь первый этаж. Все те два года, что они вместе, он взбирался в комнату Осаму тайком, через окно, которое тот предусмотрительно оставлял открытым для него. Как-то пару месяцев назад за этим занятием застукал его Рюноске, когда Федор еще до восхода солнца медленно спускался вниз, цепляясь за лианы в качестве подстраховки. Оба удивленно вытаращились друг на друга. Рюноске спрятал сигарету за спину, невозмутимо глядя на окутывающий его дым, Федор же, бросив удрученный взгляд на окно, неловко кивнул ему и ушел. Об этом случае с тех пор умалчивали оба. — Понятия не имею, где мама хранит вазы, — Дазай прошел на кухню и начал открывать все дверцы. Федор прошел следом, бережно положил букет на мраморный стол и сел, разглядывая интерьер. Интересно, они хоть раз собирались тут всей семьей? Если да, нетрудно представить, какой это неловкий ужин, завтрак или обед. Атмосферу за столом всегда разбавляла Мими, суетившаяся вокруг. Эта женщина была сурова, но так же полна жизни и веселья. Когда Дазай-старший в своей излюбленной ворчливой манере принимался портить всем настроение, Мими могла осадить его в два счета и даже пристыдить. В его же отсутствие беседа в кругу семьи проходила весьма спокойно и уютно, словно туча над головой куда-то уплывала. — Можно и простую банку приспособить, — ответил Федор, глядя на панорамные окна, сквозь которые на кухню проникали последние солнечные лучи. Дазай в ступоре поскреб голову и открыл соседние дверцы, почесывая комариный укус под коленом босой ногой. Достоевский встал позади, приобняв его рукой за талию, и принялся придирчиво разглядывать расставленные в ровный ряд стеклянные банки. — Вот эта как раз подойдет, — наконец произнес он, вытащив банку из-под горчицы. — Тут совсем немного осталось, можно ее вымыть и поставить цветы. — Недаром ты у нас будущий инженер! — восхитился Дазай, подбежав к раковине. — Эй… — посетовал Федор, — не умаляй мои навыки и будущую профессию такими постыдными сравнениями. Любой дурак… — он замолчал, не договорив. — Что? Камень в мой огород? — хмыкнул Осаму, брызнув в него каплями воды. — Готово! Где цветы? — спросил он, небрежно вытирая мокрые руки о грудь. Федор взял букет со стола, придирчиво осмотрел его и протянул. — Держи. — Этикетку с банки содрать? — Не нужно. — А воду залить? — Нет. — Но… — Ничего с ними не будет, — в который раз повторил он. — Ты, главное, не трогай их, когда высохнут, чтобы не осыпались. Поднимался Дазай по лестнице, торжественно выставив перед собой букет. Правда, он не любил цветы, никогда не держал их в комнате, не любил ухаживать за всем «скоропортящимся». Какой прок тратить на это силы? Мими часто срывала гортензии в саду и розы, приносила их в дом, тщательно обрезала стебли и шипы, а затем разносила вазы по комнатам. Но как бы она ни заботилась о них, рано или поздно все они увядали и чахли. Дазай, бывало, глядел на сухие опавшие листья на подоконнике и невольно чувствовал тоску. Оставь их Мими в саду, они бы и по сей день радовали глаз своей красотой. Ох уж этот человеческий эгоизм. Толкнув ногой дверь, Дазай прошел в комнату и поставил банку на подоконник, смахнув рукой все лишние побрякушки. В душе, глядя на этот хаотичный букет, он испытывал восторг. Это были не просто цветы, сорванные Мими в саду и бездушно расфасованные по вазам. Это был подарок. В этой дешевой стеклянной банке и простеньких цветах, мимо которых в поле наверняка каждый третий прошел бы, даже не удостоив их взглядом, словно зародилась душа. Дазай взобрался коленями на кровать и уронил голову на подоконник, любовно разглядывая цветы снизу вверх. — Никогда их не выброшу. Даже если однажды они превратятся в пыль, — мечтательно произнес он, слегка толкнув банку пальцем. Федор присел рядом, разглядывая комнату. Каждый раз, оказываясь в этом месте, он задавался вопросом, почему этот парень так не любит, когда книги лежат на полке. Огромные стопки всегда возвышались возле его кровати, и с каждым месяцем их количество росло. Иногда он приобретал книги, которые даже не собирался читать, а попросту складировал их на полу. С прошлого визита Федора тут мало что изменилось, разве что аквариум с рыбками пропал. Спрашивать о его судьбе он не стал, очевидно, бедолаги померли, несмотря на все усердие, которое Осаму прикладывал, чтобы создать идеальные условия для них. Впрочем, дело это нелегкое. Поначалу рыбок завести хочется, просто чтобы глядеть на них, нервишки успокаивать, а позже выясняется, что существа-то ужасно капризные. То вода им не такая, то грунт, то температура. Коротко говоря, много мороки, трат и мало удовольствия. Но в этом и был весь Осаму. Возьмется за дело, а затем давай уже детали выяснять. Среди одной из стопок книг Достоевский заметил свою, которую потерял пару недель назад. В.В Вересаев «Записки врача». Он-то думал, что оставил ее где-то в метро, а Осаму, скорее всего, и не заметил. Даже самую скучную книгу он мусолил изо всех сил, лишь бы не оставлять непрочитанных страниц. Эта странность возлюбленного всегда удивляла Федора. Сам он считался лишь с одним принципом в этом деле — не понравились первые пятьдесят страниц, бросай это к черту. Осаму же, напротив, всячески измывался над собой, злился, ворчал, бывало, в приступе ярости швырял книгу об стену, а спустя пару минут отходил, поднимал книгу с пола и вновь принимался за чтение. Это такой марафон, говорил он, сойдешь с дистанции, и все, в строй не вернешься. Бросишь одну книгу, так они все разом какие-то не такие станут. Странный, подумал Федор, потянув Дазая на себя. Ужасно странный и такой непредсказуемый. Но разве не в этом его очарование? Тот распластался на его коленях, вытянул ноги и заложил руки за голову. — Давно не чувствовал себя так спокойно, — прошептал он, полуприкрыв глаза и наслаждаясь чужими прикосновениями. Федор мял его загоревшие плечи, о чем-то призадумавшись. — Из-за отца? — Может быть, — ответил Дазай. — Тут все сразу. Иногда думаю, как хорошо было бы, родись я вторым ребенком. Никакой ответственности, полная свобода выбора, живи своей жизнью и получай удовольствие. А от старшего всегда завышенные ожидания. Ведь как будущий глава семьи… А-а-а, к черту! Не хочу снова думать об этом. — Наверное, хорошо, что я сирота, — улыбнулся Федор, лениво водя пальцами по бледному подтянутому животу Дазая. — Никто ничего от тебя не требует. Всем все равно. Не спился и не попал в дурную компанию, уже молодец, есть чем гордиться. Хотя мне… — он вдруг нахмурился, почувствовав под пальцами борозды свежих шрамов, резко задрал футболку и припустил шорты. — Что это? — грозно спросил он, уставившись на порезы. Дазай собирался подняться, но Федор с недюжинной силой уложил его обратно. — Ты снова этим занимался? — спросил он с едва сдерживаемым гневом в голосе. — Ничего серьезного. Я просто… — Что просто, Осаму?! Так нравится играть со смертью?! Дазай оттолкнул его руки и вскочил с кровати, метая искры из глаз. — Хватит делать из мухи слона! Это всего лишь царапины! Не собираюсь я себя убивать! — Тогда зачем, черт возьми? Тебе приносит это удовольствие? Так нравится балансировать на грани?! — Да! — фыркнул Дазай. Он собирался сказать что-то еще, но, заметив ужас на лице Федора и сильнейшее беспокойство, замолк и принялся ходить кругами по комнате, потирая переносицу. — Ты не понимаешь, Федь… Это всего лишь отправная точка! Начало чего-то нового! Да, я наношу себе все эти увечья, но каждый раз меня останавливает страх, что я уйду без тебя. Оставлю одного в этом никчемном мире, полном жестокости, эгоизма и предрассудков! Представь, как было бы романтично умереть одновременно? Почему все так боятся смерти? Что в ней плохого? — он эмоционально всплеснул руками, его глаза горели каким-то диким блеском. Федор поморщился, с трудом дослушав его до конца. — Потому что это билет в неизвестность. — Откуда тебе знать?! — Как и тебе! Дазай уперся ладонями в письменный стол и долго молчал. Федор, поджав губы, смотрел в окно, сжимая в кулаки мелко трясущиеся руки. — Пойду приму душ, — наконец произнес Дазай бесцветным голосом и вышел, тихо прикрыв дверь.

***

Федор за час не сдвинулся с места. Застыв на кровати в одной позе, он смотрел куда-то в стену, сминая пальцами одеяло. В голове стоял туман, а в мыслях хаос. Каждая ссора выбивала почву из-под ног. Пять лет. Пять гребаных лет Дазай одержим идеей смерти, и с каждым разом это помешательство становится сильнее. А может, у него депрессия? Может, это окружение усугубляет его тягу к саморазрушению? Может, он видит спасение в побеге от реальности? Но как объяснить ему, что ничего прекрасного в смерти нет? Никакая это не романтика и не начало чего-то нового. Это слезы, скорбь, сырая земля и черви, поедающие плоть. Смерть каждого настигнет рано или поздно, это неизбежно, так зачем же упрощать ей работу? «Я не уйду без тебя» — такие слова сказал Осаму. Значит, Федор его якорь? Единственный человек, не позволяющий перешагнуть черту. Но надолго ли? Слишком уж он импульсивен. Надо что-то делать, подумал Федор, устало потирая руками лицо. Надо забрать его отсюда любыми способами. Входная дверь за его спиной приоткрылась. Тихие неторопливые шаги заглушал ворсовый ковер на полу. Скрипнула кровать, и холодные руки обвили его со спины. — Прости меня, — прошептал Дазай, положив голову на плечо Федора. — Я так… люблю тебя. И не хочу снова ссориться из-за этого. — Достоевский молчал, глядя на капли воды, стекающие с мокрых волос. Осаму покусывал его шею, пальцами ловко расправляясь с мелкими пуговками на его рубашке, а затем толкнул его и оседлал, уперевшись ладонями в твердый живот. — Скажи, что не сердишься. — Я не… сержусь, — ответил он, слегка приподнявшись. Осаму выдернул ремень из его брюк, бросил на пол и слегка спустил их, обнажая самую интересную часть его тела. Из одежды на Дазае был всего лишь тоненький черный халат, кое-как прикрывающий его наготу. Федор много раз видел его обнаженным, но всякий раз у него перехватывало дыхание при виде этого тела. — Скажи, что любишь меня, — потребовал Дазай, медленно распахнув полы халата. Рюноске убрал телефон в карман спортивных штанов, наскоро пожелав Накаджиме спокойной ночи после долгожданного примирения. Следить за братом он не собирался, но повышенные голоса, а затем шум воды привлекли его внимание. В коридоре стояла полутьма, а из комнаты Осаму просачивался желтый свет. Рюноске прислонился спиной к стене, заглянул в тонкий проем и тут же зажал рот ладонью, пораженный увиденной картиной. Его старший брат медленно двигался, сидя верхом на этом ублюдке. Черный шелковый халат припущен до поясницы, голова откинута назад, губы поджаты, глаза закрыты от удовольствия, и лишь ресницы трепещут. Тихий стон прозвучал словно гром среди ясного неба. Рюноске вздрогнул и случайно задел рукой дверь. Дазай открыл глаза и повернулся. — Ты слышал? — спросил он, торопливо натягивая халат. Рюноске со всех ног бросился в комнату и упал лицом в кровать, закрыв голову руками.