Не смотри назад

***

В кафе тихо играла музыка. Народу немного, тишина, из панорамных окон падает яркий дневной свет и редкие солнечные лучи проникают внутрь. На улице снегопад и мороз, жуткий колотун, что выходить не хочется. За людьми, идущими наперегонки друг с другом и плотнее кутающимися в пальто и шарфы, приятно наблюдать из тепла и с сытым животом. Да, именно так думал Ацуши Накаджима, сидя возле окна кафе. Пожалуй, только одно нарушало его идиллию. И этот «нарушитель» сидел прямо напротив, мрачнее тучи, и причитал уже второй час, сжимая в ладонях стакан с остывшим кофе. — Этот ублюдок… Моего брата, — прорычал он, зло сомкнув пальцы на стакане. Кофе слегка выплеснулся на крышку, но Рюноске даже не заметил, слишком ослепленный своей ненавистью. — Он спит с ним! Девушка за соседним столиком повернулась, но, поймав на себе взгляд Накаджимы, быстро отвернулась, слегка покраснев. Тот поерзал на мягком стуле и подпер голову рукой. Кто-то снаружи поскользнулся на льду и упал ногами вперед, уронив недоеденный бургер. Ацуши хохотнул. Рюноске покосился на друга и наконец отодвинул стакан, полный невыпитого кофе, в сторонку. — Ну спит он с ним, и что? — равнодушно ответил Накаджима. — Твой брат взрослый человек. Не надоело уже полгода эту тему мусолить? Рюноске аж приподнялся от негодования. Он ему, значит, тут душу изливает, а он говорит «ничего страшного»! У этого парня ни гроша за душой. Он сирота! Кто знает, как воспитывали этих безродных! Все ли знает о нем Осаму? И неужели его нисколько не смущает тот факт, что они оба мужчины? На какое будущее он рассчитывает? Что станет с отцом и матерью, если они узнают правду? Это позор и клеймо на всю оставшуюся жизнь. — Я бы посмотрел на тебя, окажись твой брат в похожей ситуации! — ответил Рюноске, мрачно поправляя часы на руке. Не поймешь, пока тебя это лично не коснется. — Мы живем в современном мире. Ты не будешь больше пить? — Накаджима притянул к себе стакан недопитого кофе и присосался к трубочке губами. — Нынче за однополые отношения не убивают. А все остальное твои личные заморочки. Повторюсь, какое тебе дело, чем занимается твой брат? Признай уже, что ты просто ревнуешь. И вот это выглядит нездорово, чувак. — Я!.. — начал было Рюноске, но Ацуши сжал его губы пальцами и нахмурился. — Сначала дослушай, — он откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. — Ты привык, что Осаму все свое время уделял тебе, а теперь все по-другому. Твое место занял Федор, и тебя это злит. Но это неизбежно, Рю. Влюбленные… они ведь такие. Никого вокруг не замечают. В сердце одна любовь, понимаешь? А все, что ты тут наплел, родители, осуждение, позор — это только твои глупые оправдания для ненависти. Рюноске не нашел что ответить. Конечно, Накаджима был прав, и это злило его еще больше. Но неужели для ненависти или неприязни обязательно нужна причина? Смотришь иногда на человека, и в душе сразу какое-то отторжение. И непонятно, что именно не так. То ли глаза какие-то не такие, то ли голос, то ли манера поведения. По сути Федор ничего плохого ему и не сделал. Всегда дружелюбен при случайных встречах, и, в отличие от самого Рюноске, плюющегося ядом при одном его появлении, тот всегда оставался раздражающе спокоен. Можно сколько угодно оправдывать свою ненависть родителями и беспокойством о будущем брата, но разве не он сам активно пытался свести его с Накахарой еще недавно? Если бы только этот идиот был немного настойчивее! Сдался после первой же беседы. Кто так делает, ей-богу! Как он вообще догадался, что Осаму состоит в отношениях, поговорив с ним всего один час? За час времени максимум имя узнаешь, род увлечений и место учебы. — И с каких пор мы такие мудрые? — буркнул Рюноске. — С великой силой приходит великая мудрость, — ответил Накаджима, затолкав в рот целиком весь эклер и запив его кофе. — По-моему, фраза звучала немного иначе. — Нет, она звучала именно так, — Ацуши отряхнул ладони и поднялся, озираясь в поисках куртки. — Вставай. Иначе опоздаем в кино, — спешно протараторил он, прихватив со стола недопитый кофе. На улице за два часа не потеплело, напротив, воздух стал еще холоднее. Накаджима морозы ненавидел, ужасно их переносил и часто завидовал Рюноске, даже в минусовую температуру расхаживающему в изящном черном пальто и кожаных ботинках. То ли выпендривается, то ли и правда холод не чувствует. Сам же Ацуши носил огромный синий пуховик с глубоким капюшоном, обрамленным мехом, маску на пол-лица и сапоги на высоченной платформе. И тем не менее в их дружеском дуэте мерзляком по-прежнему оставался он. — Ветер противный… — пожаловался он, нацепив перчатку на одну руку. Рюноске вышел следом, застегивая пуговицы на пальто. Несмотря на обильный снегопад, на улице было многолюдно. Снег в Йокогаме шел нечасто, а такой обильный и вовсе был редкостью. Термометр у двери показывал пять градусов, а казалось, что температура упала до минуса. — А нам обязательно идти в кино? Снова там твои актрисульки, да? — Не ной. Я плачу за билеты. Просто поблагодари меня, а еще… можешь угостить попкорном, — ответил Ацуши, обхватив трубочку в стакане губами. Рюноске достал телефон из кармана и вдруг расплылся в улыбке. Накаджима вытянул шею, пытаясь заглянуть в экран. — Это Амайя? Что пишет? — Пишет, что это не твое дело, — ответил он, разулыбавшись еще больше. Покрасневшие от холода пальцы быстро запорхали над экраном. — Как это не мое? А кто вас познакомил? Козлина ты неблагодарная, — обиделся он. Рюноске на секунду оторвал взгляд от телефона и приподнял бровь. — Ты просто толкнул меня на нее и слинял. Ее подруги до сих пор меня недолюбливают! — Подумаешь… — он пожал плечами и громко хлюпнул остатками кофе. — Сам бы ты никогда не решился к ней подойти. А я, считай, здорово подсобил. — Это называется… — Рюноске замолк, уставившись на всплывшее окно в телефоне, затем незамедлительно ткнул на него. — Во сколько там твой фильм? — справился он. — А что такое? — Брат просит купить ему кое-что в книжном. Рюноске убрал телефон в карман и резко повернул в противоположную сторону. Ацуши бросил стакан в урну и побежал за ним, опустив замерзшие руки в карманы куртки. Крупные снежинки били прямо в лицо, из-за метели и кружащегося повсюду снега казалось, что город окутал туман. В такую погоду хочется дома сидеть, подумал Накаджима, ежась от холода, где-то у камина, напротив огромного панорамного окна. — Слушай… А ты Амайе-то ответил? — Точно! Забыл дописать, — ответил Рюноске. Ацуши остановился, задумчиво разглядывая отдаляющуюся спину друга. В голову вдруг пришли собственные слова, которые еще полчаса назад он столь уверенно сказал ему в кафе: «Влюбленные… они ведь такие. Никого вокруг не замечают». И разве похож Рюноске на влюбленного? Он забыл о Ханме, отвлекшись всего на минуту. А ведь полгода назад только о ней и говорил. Может, интерес пропал после первого свидания? Может, изначально не было никакой любви, лишь самовнушение. Или же…

***

Дазай медленно расхаживал по комнате, сжимая в руке пузырек с таблетками. Любопытство, это чертово любопытство пожирало его изнутри и подталкивало к точке невозврата. Любопытство и разъедающее разум желание отодвинуть черный занавес и заглянуть за него. Этой чести были удостоены лишь мертвые, и тем не менее он хотел взглянуть на другую сторону хотя бы одним глазком. Но что, если он не вернется? Как быть Федору без него? Справится ли он? А как же он сам будет существовать без Федора Достоевского в своей жизни или смерти? — Черт… надо быть осторожным, — Осаму остановился, вновь взглянул на стеклянный пузырек, который держал в руке, затем медленно опустился на кровать и откупорил крышку. Рюноске не будет целый день, кажется, он упоминал на прошлой неделе, что сводит сегодня Амайю Ханму в кафе. Свидание, конечно, этим не ограничится. Родители уехали по делам на несколько дней, а Мими ушла пару часов назад. В особняке он остался один. Дазай огляделся, вытащил дневник из-под подушки и принялся что-то торопливо записывать трясущимися руками. Исписав пару страниц, он отодвинул в сторону ворсовый ковер, приподнял доску на полу, спрятал дневник в небольшое углубление и снова присел на кровать, заметно нервничая из-за предстоящего эксперимента. Прежде он не заходил так далеко и потому испытывал легкий страх и нетерпение. — Ладно… — прошептал он и, уверенно высыпав в ладонь горсть разноцветных таблеток, проглотил их, запил водой и лег на кровать. Странно, подумал Осаму, глядя на цветы в стеклянной банке на подоконнике, он вот-вот может умереть, а на душе как-то неправильно спокойно. Тело и разум чувствуют удовлетворение, словно он сделал все правильно. Так, как надо. Он прикрыл глаза и перевернулся на спину, глядя на хлопья снега, лениво падающих на окно. Сознание с каждой минутой становилось тяжелее, а зрение расплывчатым. Казалось, что кровать покачивается из стороны в сторону, словно дрейфуя на волнах, то ли комната пошла кругом. Он перевернулся на бок и обессиленно свесил руку, сонно касаясь пальцами мягкого ворса ковра. Стрелка на часах едва перевалила за двенадцать, огонь тихо потрескивал в камине, а снаружи защебетали птицы, обосновавшиеся на чердаке дома. Осаму то проваливался в некрепкий беспокойный сон, то резко открывал глаза и вяло глядел вокруг. Комната по-прежнему «дрейфовала», а вокруг расхаживали высокие безликие белые фигуры и беспокойно шептались. Кто-то изредка подходил к нему, наклонялся, всматривался в лицо и шептал: еще живой, пока рано. Удивительная картина, но Дазаю было все равно. Он молча глядел на таинственные фигуры и тяжело моргал. Встать не было сил, даже перевернуться. Он вновь закрыл глаза и наконец провалился в глубокий сон. Ближе к вечеру раздался громкий щелчок и хлопнула входная дверь. Послышался голос, звонкий смех, а затем скрип лестницы. Дазай разлепил глаза и долго моргал, пытаясь сфокусироваться на настенных часах. Во рту пересохло, а в голове словно звенел огромный колокол. Он приподнялся, опираясь одной рукой на кровать, но, едва поднявшись, обессиленно рухнул обратно. Телефон на комоде завибрировал, а звук шагов в коридоре становился все громче. Несмотря на помутненное сознание и крепкое желание снова завалиться спать, Дазай спрятал под подушку пустой пузырек и взял телефон. От Федора было несколько пропущенных звонков и одно сообщение. Однако открыть его он не успел, как кто-то тихо постучал в дверь. — Брат? — Рюноске заглянул в комнату, не дождавшись ответа. — Прости, я звал тебя, но ты не отвечал. Все хорошо? Он бегло оглядел комнату, и его цепкий взгляд застыл на Дазае. Сонном, растрепанном, с красным отпечатком от одеяла на щеке. — Я… кажется, заснул, — ответил он хриплым голосом и потер лицо ладонями. Жутко хотелось спать. — Выглядишь неважно, — произнес он и подошел к брату. — Хочешь, сварю тебе кофе? — Да-а… — простонал он, обвив руками талию Рюноске и уткнувшись носом ему в живот. От него пахло улицей, холодом и свежестью. — Крепкий, очень крепкий. Рюноске расплылся в счастливой улыбке. — Спускайся вниз. Это будет лучший кофе в твоей жизни! Дазай еще какое-то время просидел на кровати, уставившись пустыми глазами в пол. В голове было пусто, и чувствовался полный упадок сил. Громко вздохнув, он поднялся, опираясь на комод, и, слегка пошатываясь, вышел в коридор. С первого этажа доносился звон посуды, тихо играла музыка и Рюноске неумело подпевал. В воздухе стоял аромат жареного бекона, яиц и свежезаваренного кофе. Едва спустившись с лестницы, Дазай почувствовал, как тошнота подкатывает к горлу, и со всех ног бросился в ванную комнату. С легкостью нащупав выключатель, он быстро поднял стульчак и упал на колени, извергая содержимое желудка. Весь живот скрутило болезненным спазмом, а в голову словно гантели закидали. Просидев в обнимку с унитазом около пяти минут, он тяжело поднялся и навис над раковиной, с отвращением разглядывая свое покрасневшее лицо и выступившие на шее крупные вены. Рюноске вот-вот спохватится, подумал он. Пересилив слабость в теле и умывшись ледяной водой, Осаму вышел на кухню. — Брат! — тут же воскликнул Рюноске, едва увидев его на пороге. — Я подумал, что ты голоден, и взял на себя смелость приготовить тебе легкий перекус. Надеюсь, ты не против? — Боги… — Дазай отвел мокрые волосы со лба и улыбнулся, прислонившись к дверному проему. — Чем я заслужил столь заботливого младшего брата? — заметив, как тот засмущался, он прошел на кухню, вытянул стул и, рухнув на него, продолжил нарочно вгонять его в краску. — И о самочувствии справится, и поесть приготовит и… — Прекращай издеваться! — засмеялся Рюноске, придвинув поближе тарелку с едой и кофе. — Ты не заскучал сегодня один дома? Я хотел вернуться пораньше, чтобы тебе компанию составить. Осаму отправил в рот кусок жареного бекона и подпер голову рукой. — Обо мне не беспокойся. Весь день продрых мертвым сном, — он усмехнулся. — Ты ведь на свидании был? Как все прошло? Рюноске, подпрыгнув, сел на подоконник и скорчил кислую мину. Дазай молча глядел на него, отпивая горячий кофе мелкими глотками, и терпеливо ждал, пока тот собирался с мыслями, задумчиво теребя пальцами рукава черного свитера. — Вроде все хорошо… Мы посидели в кафе, поели, затем сходили в кино, а потом еще часа два гуляли по городу. — Что-то не слышу радости в твоем голосе, — произнес Осаму, поднимаясь со стула. Чувствовал он себя все еще неважно, а от запахов на кухне снова ком подкатывал к горлу. Но так уж завелось в их семье, что Рюноске беспокоился о нем куда сильнее, чем Осаму за младшего брата. И стоит ему заметить, что он плохо себя чувствует, не отлипнет весь вечер со своей заботой, а то и весь следующий день. — Не хочешь на веранде посидеть? Подышим свежим воздухом. — А? Конечно… Рюноске спешно схватил свою кружку с подоконника и пошел следом за Дазаем. На улице было прохладно и тем не менее умиротворяюще тихо. Снег почти закончился, и редкое предзакатное солнце выглянуло из-под серых туч. Пергола, покрытая толстым слоем снега, и кострище со старыми углями нагоняли тоску. Он не помнил, когда они собирались там всей семьей. Либо он один одиноко жарил вечерами свинину, завернувшись в плед, либо Рюноске с Накаджимой, и в очень редкие моменты с Федором, когда все уезжали из дома. Достоевский не жаловал это место, но за отсутствием иного приходил против воли. Да и когда он мог сопротивляться просьбам Осаму? Всего один взгляд или одно невинное прикосновение могли сиюминутно растопить его сердце. Дазай, вспомнив о непрочитанном сообщении, потянулся было к телефону, но решил повременить, заметив, как Рюноске удрученно скребет голову, словно пытаясь в чем-то признаться ему. — Ну так?.. — мягко подтолкнул Дазай, поджав замершие пальцы на ногах. — Вы посидели в кафе, сходили в кино, погуляли. По-моему, неплохо. Чего тогда такой кислый? — Не знаю, — прошептал Рюноске, обхватив колени руками. — Сначала я думал, что влюблен в нее по уши. А когда она согласилась на свидание, все чувства к ней словно испарились по щелчку. — Она тебе нравится? — Амайя красивая девушка. Да и неглупа, но… — он поднял голову и удивленно взглянул на Дазая. Губы у него посинели, пальцы мелко дрожали от холода, а влажные волосы тормошил легкий ветер. Он сидел на веранде в одной тонкой футболке и пижамных штанах. Рюноске, не сказав ни слова, забежал в холл и вернулся спустя минуту, держа в руках свое пальто и меховые тапочки. — Вот он… мой младший брат, — промурлыкал Осаму, когда теплое пальто опустилось на его плечи. — Прекращай меня смущать! — хохотнул Рюноске, присев рядом. — Тебе правда интересно, что у меня с Амайей? — робко спросил он, медленно водя пальцем по кромке стакана. — Иначе я бы не спрашивал. — О-о-о, — вздохнул он, уставившись на тонкий слой льда на озере. — Мне было интересно ее добиваться. А теперь мне… скучно? Но кто в таком признается? Я хожу с ней на свидания, вежлив и обходителен. Провожаю ее до дома, желаю ей доброго утра и спокойной ночи. И это так утомительно. Поддерживать связь с человеком, который тебе не интересен. Она рассказывает о своей жизни, друзьях, родителях, учебе, планах на будущее, а я шагаю напротив нее и думаю, куда сходить с Ацуши перекусить после пар. Разве я не ублюдок? — А чего просто не расстанешься с ней? — Да как я могу? Ведь столько ее добивался. И каким человеком после этого я буду в ее глазах? Дазай опустил ладонь на его макушку и слегка потрепал по голове. — А лучше, когда она влюбится в тебя по уши? — Ты прав… — неохотно согласился Рюноске. Казалось, что они с Ханмой поменялись местами. Прежде он задаривал ее подарками, осыпал комплиментами и звал на свидания, а теперь Амайя написывала ему каждый день, используя как повод любую мелочь. Вероятно, так и принято у влюбленных пар, обсуждать все на свете и не отрываться друг от друга ни на минуту, однако Рюноске подобная прилипчивость раздражала. Осаму тем временем украдкой достал телефон и прошелся глазами по сообщению: «Не смог до тебя дозвониться. Позвони, как увидишь сообщение, хочу кое-что тебе показать». — Меня вот что смущает… — хитро посмеиваясь, произнес Дазай, убрав телефон в карман и плотнее закутавшись в черное шерстяное пальто. — Ты гулял с девушкой и в этот самый момент раздумывал о том, куда сходить с Ацуши. Может, ты… — Что? Боже, нет! — воскликнул Рюноске, мигом сообразив, на что намекал брат, и подорвался с места. — Даже будь он самым последним человеком на земле! — А чего так бурно реагируешь? — Дазай, громко хохоча, упал на спину.

***

Федор всегда заранее писал, куда собирается его сводить, либо предлагал на выбор несколько вариантов. Осаму временами и правда бывал капризен. То место многолюдное, то готовят не так, как надо, то запахи ему мерещатся в заведении всякие. Наступив на одни и те грабли десятки раз, Достоевский решил заранее ставить этого придиру в известность. Осаму с тех пор редко отвергал его идеи, даже если они не приходились ему по душе. Ведь ужасно льстил факт, что ночами, а может, и днями Федор думал о том, куда сходить с возлюбленным и будет ли ему там комфортно. И как он мог капризничать после такого? Скучный фильм? Черт с ним. Будет весь сеанс разглядывать любимое лицо Федора и вгонять его в краску. Кафе, где ужасно настырные официантки и слишком громкая музыка? Терпимо. Выставка, на которой он успел побывать с Рюноске? Ничего страшного, прекрасным можно любоваться вечно. Но тут впервые Федор отказывался признаваться, куда ведет его, и не помогали никакие уговоры. — Это ярмарка? — Нет. — Новый ресторан? — Нет. — Собачье кафе! — воскликнул Дазай, щелкнув пальцами. — Нет, — улыбнулся Федор. — Жаль… Я люблю собак. Давай заведем когда-нибудь свою? — Если ты этого хочешь, — ответил Достоевский, крепко сжав ладонь Осаму в кармане своего пальто. — Ладно, сдаюсь, — выдохнул Дазай, оглядываясь. Этот район был плохо ему знаком. Еще пару лет назад здесь была огромная пустошь, заваленная мусором, а теперь возвышались многоэтажные дома. Кажется, в какой-то газете ему даже попадалась статья об этом участке. Люди, недовольные очередной застройкой, митинговали несколько месяцев, но все безрезультатно. Толпу в итоге разогнали и быстро воздвигли, как любил поговаривать его отец «тесные человейники», за которые этим бедолагам придется расплачиваться полжизни. Таковы уж современные реалии и рабство, в которое люди загоняют себя от безысходности. Точно, подумал Дазай, внезапно вспомнив, у кого видел эту газетенку. Она лежала раскрытая на столе, пока он беседовал в кафе с Чуей Накахарой. Этот парень вроде на журналиста учится, видимо, ажиотаж на пустыре его заинтересовал. Только вот никакие статьи и митинги не смогут противостоять силе денег. Миром правят богатые. Так было и будет, пока эта земля не превратится в прах. — Мы почти на месте, — сказал Федор, заметив нетерпение на его лице. — Не замерз? — Нет. У тебя горячие руки, — ответил Дазай, сплетая их пальцы. — Тут так безлюдно… Мне нравится. — Некоторые дома еще не заселены, а какие-то только достраиваются. Вместе они поднялись на широкое крыльцо с серой крышей и остановились. Федор ввел код домофона, и дверь, издав тихий писк, приоткрылась. Осаму удивленно покосился на него. — Мне начать задавать вопросы? — Потерпи еще немного, — с улыбкой ответил он. В подъезде пахло свежей краской, бетоном и деревом. Слева на стене почтовые ящики и декоративные горшки с цветами, справа лифт, потолок из плотных деревянных реек, а с них свисают небольшие черные лампочки с резким ярким светом. Мраморные полы, огромные зеркала, увешанные на стенах, маленькие камеры видеонаблюдения и противопожарная система безопасности. Уютно, только бы зеркала снять. Кому понравится разглядывать свое уставшее лицо после работы? Двери лифта тихо отъехали в сторону. Федор взял его руку, завел внутрь и нажал на кнопку «17». Осаму прислонился спиной к стене, разглядывая профиль Достоевского. Из-за предстоящих сессий и интенсивной подготовки к ним они не виделись несколько дней. Все их общение ограничивалось видеозвонками и короткими переписками. Дазай по-прежнему не понимал, куда ведет его Федор, когда они наконец могли воссоединиться после стольких дней разлуки. И неважно где. В его комнате, посреди ночи, в общаге, укрывшись от посторонних глаз одеялом, даже в каком-нибудь грязном переулке. Осаму нуждался в физической близости с этим человеком и изнывал от нетерпения, глядя на этот прекрасный профиль. Прикусив губу, он нерешительно протянул руку и обхватил пальцами черный ремешок его пальто. Федор, вероятно, о чем-то глубоко задумавшийся, повернулся, и на его губах тут же расцвела ласковая улыбка. Лифт остановился, двери отворились, и оба вышли. В подъезде было на удивление тепло. На подоконнике стояли в точности такие же оранжевые горшки с цветами. Шершавые стены горчичного цвета, белые потолки и плитка с едва заметными разводами от строительной пыли. Все было новым и пахло соответствующе. Федор тем временем открыл дверь квартиры и затащил внутрь удивленного Дазая. — Федь, что происходит? — спросил он, разглядывая небольшой, но уютный коридорчик. Достоевский провел ладонью по выключателю, и все вокруг озарилось светом. — Помнишь, ты говорил, что устал постоянно от всех прятаться? — спросил он. В его голосе чувствовалось легкое волнение. — У нас мало мест, куда мы могли бы сходить вдвоем или просто побыть наедине, не боясь быть пойманными. Поэтому я… снял для нас квартиру. — Что?.. — прошептал Дазай. — Но как? Ты ведь сам живешь в общежитии, потому что не хватает денег на аренду жилья. — Ходил на подработку и помогал профессору кое с чем, — ответил он смущенно. — Аренда на полгода. Если тебе тут понравится… продлим. — Федор покопался в карманах пальто, вытащил запасной ключ и вложил его в ладонь ошарашенного Дазая. — Теперь ты можешь приходить сюда в любое время. Осаму крепко сжал ключ в руке, сбросил обувь и молча прошел в гостиную. Интерьер был небогат, но выполнен со вкусом: белый деревянный ламинат, широкий серый ковер посередине комнаты. У дальней стены большой плазменный телевизор, небольшие книжные полки с двух сторон и деревянная подставка с цветами. Стены темно-зеленого цвета, диванчик на невысоких ножках и кресла, стеклянный журнальный столик, а с другой стороны барная стойка и свисающие с потолка лампочки. Дазай медленно провел рукой по столешнице, коснулся ветки искусственной пальмы и остановился под аркой. В квартире были две комнаты, ванная, гостиная и балкон. Прежде чем войти в спальню, он вдруг вышел на балкон и застыл, облокотившись на перила. Федор молча подошел к нему и встал рядом, разглядывая почти застроенный многоэтажными домами пустырь. Через несколько лет, вероятно, все тут облагородят, сделают парки, откроют магазины и торговые центры, но их к тому времени здесь уже не будет. Наверное, потому ему и удалось столь дешево взять жилье в аренду на полгода. До самого вечера шум строительных работ не будет стихать, а вокруг пока все серое и унылое, только тоску нагоняет. Может, это место не самое хорошее для них? Он было забеспокоился, но тут Осаму тихо заговорил, вырвав его из раздумий. — Знаешь… с тех пор, как мы начали встречаться, я часто представлял нашу совместную жизнь. Вот открываю глаза по утрам, и первое, что я вижу, это твое сонное лицо. Непозволительная роскошь до этого дня, — он провел ладонью по железным перилам и смахнул весь снег вниз. — Я так мечтал хоть раз проснуться рядом с тобой и не тревожиться, что кто-то нас застукает. Проснуться, обнять тебя и снова заснуть… Разве это не счастье? — Осаму? — тихо позвал Федор, заметив, как изменился его голос. — Спасибо… — Дазай резко прильнул к нему и уткнулся холодным носом в изгиб шеи. — Пообещай, что никогда не оставишь меня. Никогда. Даже если один из нас умрет. — С чего ты вдруг… — Пообещай, Федь. — Обещаю, — Достоевский взглянул на его покрасневшие от холода щеки и приложил к ним теплые ладони. — Зайдем внутрь? Тут прохладно.