Не смотри назад

***

Он слушал его голос почти два часа. Федор говорил много бессмыслицы, лишь бы Осаму оставался с ним на связи. Дазай же либо кивал, либо просто отвечал «да» и «нет». В динамике он слышал торопливый топот ног, хруст снега, скрип шин, завывание ветра и людские голоса. Несколько раз кто-то дергал ручку двери его комнаты, но молчал. Вероятно, Рюноске. Дазай и думать не хотел, почему он поступил так и что им двигало. Не хотел думал об отце, который его ненавидел, а особенно о матери, задавшей этот гнусный вопрос: Что скажут люди, узнав, что ты такой?! Какой? Бракованный? Неправильный? Неудобный? И в этом мире Федор так жаждет жить? Он приподнялся и громко застонал от боли. Казалось, словно его кожу исполосовали, а затем натерли красным перцем. От боли все вокруг плыло перед глазами, и жутко клонило в сон. Он сел, низко свесив голову и прикрыв опухшие от слез глаза. Никогда не было так пусто на душе. Никогда он не чувствовал себя таким ничтожным, обессиленным и разбитым. Он словно пес, которого отпинал хозяин, велев сидеть в конуре, пока не подыщет для него сучку. — Осаму, ты еще со мной?.. — снова голос Федора. Тревожный, напуганный. Несмотря на смертельную усталость и желание прикорнуть, Дазай вынырнул из сонной дремы, потер лицо и сжал телефон. Он пообещал дождаться его. — Да. — Я почти на месте. Не делай ничего, ладно? — Хорошо. Не делай ничего? Он правда так жалок? Федор бросился к нему посреди ночи, боясь, что он навредит себе? Впрочем, а разве не так? Если бы Достоевский не отвлекал его разговорами на протяжении двух часов, все бы закончилось куда раньше. Дазай поднялся, подошел к комоду и вытянул нижний ящик. Вещи внутри лежали так, как он оставил их накануне, не было только шкатулки. Он усмехнулся, представив, как Рюноске зашел в его комнату, забрал кольцо, запрятанное в самую глубь, а затем вернул все побрякушки на место, запомнив их расположение. Педантичен во всем. Он сел на пол, прижавшись спиной к комоду, и запустил пальцы в мягкий ворс ковра. Так вот что имел в виду Федор, постоянно предостерегая его. Разглядел натуру Рюноске лучше, чем родной брат. Ну не смешно ли? Кому тогда вообще стоит доверять в этом мире? Вдруг что-то ударилось в окно и в динамике раздался запыхавшийся голос Достоевского. — Я тут. Откроешь? Дазай вздрогнул, затем поднялся, цепляясь за комод, и распахнул окна. Он боялся высунуться наружу, боялся показать свое избитое лицо с кровоподтеками и разодранную одежду. Оттягивал неизбежное еще на несколько секунд, а потом Федор запрыгнул в комнату, ворвавшись в нее вместе со сквозняком. — Федь… — прошептал Дазай, почувствовав прилив сил, едва увидев его силуэт в темноте. Достоевский отодвинул шторы резким движением руки и повернулся, хмуро разглядывая его лицо в лунном свете. Озадаченность, с которой он смотрел, через мгновение сменилась ужасом, а затем гневом. — Кто это сделал?! — прорычал он, схватив его за плечи. Дазай прикусил разбитую губу и отвернулся, приложив ладонь к ноющему ребру. Вероятно, и оно было сломано. Отец сил не жалел, пиная его ногами. — Говори! — в бешенстве рыкнул Достоевский и быстрым шагом направился к двери. — Это был твой папаша?! Или Рюноске? Хотя твой трусливый братец годен только на манипуляции людьми и ничего больше! Дверь распахнулась, Дазай побледнел и в ужасе бросился за ним следом. Крепко схватив Достоевского обеими руками поперек талии, он сцепил пальцы на его животе. Федор дернулся в попытке вырваться, но Осаму изо всех сил потянул его назад, уткнувшись лицом в его напряженную спину. — Остановись, пожалуйста! — Отпусти! — рявкнул Федор. — Как можно сотворить такое с собственным ребенком! — Да приди ты в себя! — взмолился Дазай. — Изобьешь ты его, и что?! Подумай о последствиях! — Плевать я хотел на последствия! — зло бросил Федор. — Тогда остановись хотя бы ради меня! Если я хоть что-то для тебя значу… Достоевский издал странный звук, похожий на рык зверя, и уткнулся лбом в дверной проем. Его грудь тяжело вздымалась, а кулаки сжались, готовые вот-вот в порыве ярости проломить стену. Дазай все еще держал его, боясь отпустить, но, воспользовавшись моментом, он схватил дверную ручку, захлопнул дверь и закрыл ее на замок. Повисла тишина. Федор какое-то время был неподвижен, а Осаму обнимал его, не замечая, как дрожат собственные руки на его животе, истекая кровью, и подкашиваются ноги от слабости. — Где у тебя аптечка? — вдруг раздался тихий смиренный голос. Дазай вытер глаза о его плечо и кивком указал на полку. — Там. Внизу. Следующие полчаса ни один из них не обмолвился и словом. Федор посадил его на ковер и сам сел напротив, поставив рядом аптечку. Дазай отвел глаза в сторону, когда Достоевский принялся расстегивать мелкие пуговки на его рубашке. Чем больше он оголял его тело, тем темнее становился его взгляд. Кожа была исполосована ремнем и покрыта корками засохшей крови. Однако Федор никак не прокомментировал открывшуюся его глазам картину. На протяжении почти двух часов он бережно оттирал кровь, обрабатывал и перевязывал раны. А стоило Осаму поморщиться или вздрогнуть, он останавливался, давая ему время передохнуть. — Где ты этому научился? — спросил Дазай, устав от тишины. — Приловчился за годы в приюте. Там драки дело обыденное. Единственный тусклый фонарь на улице погас. В доме стало совсем тихо. Тюль медленно поднимался от редких порывов ветра, падал на комод, задевая лежащие на нем безделушки, и сползал вниз. Порой редкий снег залетал в комнату, но таял, едва коснувшись пола. Птицы на чердаке наконец перестали шуметь, даже затихли крикливые уличные коты. Дазай отчужденно глядел на Федора одним целым глазом, а в его голове тем временем пускали глубокие корни не лучшие мысли. Отец сказал, что подыщет ему невесту, но кандидатура наверняка уже имеется. Эта ситуация лишь сыграла ему на руку и теперь позволит ускорить процесс бракосочетания. От одной этой мысли на душе становилось противно, словно его окунули в помои. Никто даже не собирался считаться с его мнением. Все в итоге добьются своего и будут счастливы за счет несчастья другого. В душе Дазая медленно поднимался гнев; отвращение к этому миру и людям стало сильнее во сто крат. Он сжал обмотанными бинтами пальцами ворс ковра и взглянул на Федора из-под обросшей челки. Тот закинул в пакет окровавленные бинты и поднялся. — Отец сказал, что женит меня сразу, как найдет подходящую невесту. Достоевский застыл на полпути к шкафу. Он уже догадывался, что произошло в этом доме. Дазай избит, кольца на руке нет, а безымянный палец сломан. Когда он предположил, что дело в Рюноске, тот изменился в лице и отвернулся. Очевидно, мелкий паршивец все подслушал и настучал отцу. Впрочем, это был лишь вопрос времени. Федор часто замечал, с какой ненавистью этот парень на него смотрит, и мог предвидеть, как он, оставшись один на один с Осаму, поливает его грязью, очерняет и всячески пытается разлучить с братом. И тут подворачивается такой шанс. Конечно, Рюноске его не упустит, даже зная о том, что Хаджиме в гневе сотворит с Осаму. Делов-то, подождать, пока гнев брата поутихнет, состроить невинное лицо, пустить слезу и попросить прощения, оправдав свой поступок благими намерениями. Переломы срастутся, синяки и ушибы сойдут, а ненавистный Федор Достоевский исчезнет из их жизни. Особенно, если брата наспех женят. Страшный человек, как ни посмотри. Но в одном Рюноске просчитался. Он совсем не знал своего брата. Не знал о его суицидальных наклонностях, депрессивной натуре и мрачных взглядах на мир. Восемь лет Федору удавалось справляться с его тяжелым переменчивым нравом. Он брал его то теплым словом, то ласковым взглядом, то заставлял забыться иными прикосновениями, порой их дискуссии заканчивались криками, порой горячими ссорами, но Осаму в итоге всегда склонял голову, вновь и вновь побежденный падал в его объятия и признавался, что не желает покидать этот мир в одиночку. Какая разница, что ждет его там, если рядом не будет Федора? Однако Рюноске и Дазай-старший, сами того не подозревая, совершили страшное. Об этом говорило резкое спокойствие, вдруг овладевшее Осаму и отсутствующий взгляд. Надо забрать его отсюда как можно быстрее, подумал Федор. Не к добру это спокойствие. Лучше бы он плакал и метался в истерике. — Сказать можно что угодно, — Достоевский распахнул двери шкафа, вытащил теплую шерстяную одежду и вернулся к Дазаю. Тот покорно склонил голову, позволяя натянуть на себя свитер, а затем с вялой улыбкой наблюдал, как бережно Федор подворачивает рукава свитера, поправляет взлохмаченные волосы, воротник, застегивает куртку, обматывает шарф вокруг шеи, как-то ласково и грустно касается его щеки и проводит по ней большим пальцем. — Но ты взрослый человек, и никто не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь. Сможешь перелезть через окно? — Куда мы пойдем? — В нашу квартиру. — А потом? — спросил он. Федор долго не отвечал, а Дазай не настаивал на ответе, словно ему было все равно. — Сначала тебе нужно отдохнуть и залечить раны. Об остальном подумаем позже, — Достоевский поднялся, придирчиво оглядел его с ног до головы, после чего взобрался на комод, придерживая подмышкой пакет с окровавленными бинтами, и протянул руку. — Поднимайся. Дома подлатаем тебя как следует. Дома? Что-то колыхнулось в его груди после этого слова. Точно тусклый огонек надежды зажегся в сердце. Может, и правда все не так плохо? Дазай колебался несколько секунд, затем схватил протянутую руку и взобрался следом на комод. Снаружи было темно, хоть глаз выколи. Федор вылез наружу, поставил одну ногу на железный отлив, вторую на массивную ветку дерева и повернулся. — Не бойся, я держу тебя. Поставь ногу рядом. Осаму беспокойно взглянул на дверь, словно кто-то мог ворваться в нее в последний момент и затащить его обратно в комнату. Он резко вцепился в руку Федора и вылез из окна, держась за холодную пластиковую раму. Единственным источником света был телефон в кармане Достоевского, да и тот едва светил, чтобы не привлечь ненужного внимания. Спускался он ловко и быстро, словно каждый куст дерева выучил наизусть. Осаму держался рядом, наступая на тот же сук и хватаясь за те же ветки. У самого низа Федор спрыгнул вниз и протянул руки. — Сядь на нижнюю ветку и прыгай. Я тебя поймаю. — Я тяжелый, — ответил Дазай. — Не льсти себе, — фыркнул он. — Если спрыгнешь сам, будет больно. С твоим-то ребром. Осаму взглянул на темное окно кухни, выходящее во двор. Еще утром внутри было многолюдно и царил ажиотаж. Отец, наверное, немало усилий приложил, пытаясь целый день держать лицо при брате, лишь бы тот не узнал о «несчастье», постигшем их семью. Даже новость о его смерти не стала бы столь же обескураживающей, как правда о его ориентации. Но почему всем так важно, кого он любит? Почему все пытаются устыдить его и навязать свои консервативные взгляды? Разве это не грустно — родиться на свет и всю жизнь прожить, будучи кроткой и удобной марионеткой? До чего этот мир омерзителен и уродлив. — Осаму? — Федор подошел ближе к дереву. — Ты в порядке? Будь на улице немного светлее, Достоевский наверняка заметил бы потухший бессмысленный взгляд, которым он смотрел на родительский дом. Трудно было понять, о чем он думал. Питал ли ненависть к родителям и брату или вовсе перестал что-либо чувствовать. Казалось, словно он выцвел в одно мгновение и от него осталась всего лишь оболочка. Пустой сосуд и ничто более. — Осаму?.. Дазай опустил глаза. — Лови! — вдруг хохотнул он и спрыгнул. Достоевский упал на колено, чудом успев поймать его в последний момент. — Идиот! А если бы я не успел? — Да будет тебе, — отмахнулся он. — Упал бы в сугроб. Оба поднялись, стряхнули снег и вышли на задний двор. Одно дело спускаться, другое карабкаться на ворота. Со своими ранами и сломанным ребром Осаму выдохся бы на полпути. Не сговариваясь, оба решили обогнуть озеро и выйти на дорогу через поле. Так они прошли мимо перголы, которую вовсю замело снегом, деревянного причала и пристройки у дома. Дазай в детстве часто прятался внутри. Дед держал там все свои любимые лодки и, бывало, часами напролет ремонтировал их или занимался покраской. Время от времени вместе они стругали оружие из дерева, плели невысокие изгороди из прутьев и лозы, чтобы в дальнейшем передать их Танаке или Фукуде, а те в свою очередь использовали их как ограждения у подлесков. Иногда Осаму сидел где-нибудь в уголочке и молча наблюдал за работой старика Сэгенобу. Кто бы ни заходил внутрь в поисках пропавшего ребенка, тот пожимал плечами и отвечал своим басистым голосом «не видал», а затем заговорщически улыбался внуку. Пожалуй, между ними всегда была особая связь, и, когда старика не стало, Осаму долгое время пребывал в глубокой депрессии, ставшей для Федора настоящим испытанием. Когда они дошли до ивы, растущей у озера, Достоевский вспомнил об окровавленных бинтах, которые все это время нес в руке. Заметив небольшое дупло в дереве, он запихал пакет внутрь и нагнал Дазая. Тот, однако, резко остановился, увидев лодку, покачивающуюся на воде недалеко от берега. — Что-то увидел? — спросил Федор, рассеянно проследив за его взглядом. Утки, спящие под ивой, услышав голоса и хруст снега рядом, захлопали крыльями и умчались к камышам. Маленькую беседку, построенную много лет назад стариком Сигэнобу, почти не было видно под высоким слоем снега и отросшим камышом, который уже много месяцев никто не срезал. А во времена, когда еще Сигэнобу пребывал в добром здравии, они собирались все вместе, подворачивали брюки и лезли в воду с мачете в руках. Рубили камыш, смеялись и отмахивались от комаров. — Подумал, как быстро летит время, — тихо ответил Дазай. — Подумал… что время никого из нас ждать не будет. Рано или поздно и мы с тобой станем таким же воспоминанием. Федор устало потер виски и взял его за руку. — Давай поторопимся? Тебе нужно отдохнуть. Дазай покорно прошел за ним несколько шагов, но спустя минуту вырвал руку и остановился. Его взгляд снова приковала старая лодка, привязанная гнилым канатом к дереву. — Давай сделаем это? — произнес он, глядя на лодку остекленевшими глазами. — Сделаем… что? — осторожно спросил Федор. — У тебя никогда не бывает чувства дежавю? — спросил он, словно не расслышал вопрос или намеренно решив его проигнорировать. Речи Осаму становились все более странными и мрачными. Пропитанными апатией и неосознанным отчаянием. И явно это не к добру. — Видишь что-то или слушаешь человека, но вот он еще не договорил, а ты уже знаешь, чем закончится фраза. Можешь предвидеть даже его жест или чье-либо появление. А порою… идешь в незнакомое место, а на душе странное чувство, словно ты здесь уже не впервые. Глаза-то да, видят в первый раз, а душа чувствует более глубоко. Память души, в отличие от глаз, никогда не подводит. — Осаму… — Достоевский тяжело вздохнул, вернулся за ним и схватил за руку. — Поговорим об этом завтра? Обещаю, внимательно выслушаю все твои безумные теории. — В том-то и дело, Федь. Ты считаешь их безумными, а я, напротив, что ни на есть правдой. Все это неспроста. Порой мне кажется, что эта жизнь не моя. И тело не мое! Мое место где-то там, далеко. Но чтобы вернуться домой, нужно умереть. Веришь ты или нет, но смерть не конец жизни. Ты вновь проснешься на следующий день, только не там, где уснул. — Блять! Да послушай ты себя! — разозлился Достоевский, испугавшись его речей. — Откуда такая уверенность?! Нет ничего после смерти! Нет и не будет никогда! Наберись мужества и посмотри правде в глаза! А правда в том, что ты пытаешься сбежать от себя, от реальности, от проблем! Выдумал теорию о перерождении, о жизни после смерти, говорил и грезил о ней так часто, что сам с годами поверил в эту ложь! После смерти нас всех встретит лишь сырая земля и черви! И это факт, черт возьми! — А как же душа? Куда девается она, когда умирает тело? — Боже… — взвыл Федор, схватившись за голову. — Нет никакой души! Нет никакого перерождения! Как бы сильно ни ранила тебя эта реальность, пора вылезти из своего панциря и принять эти гребаные обстоятельства, в отрицании которых ты зашел так далеко! Дазай на непривычный Федору всплеск эмоций лишь улыбнулся. Он как никто понимал, что в его словах не было ни грамма злости, только страх и беспокойство. Он, наверное, ужасный человек, раз довел его до такого. Но их проблема заключалась в том, что каждый свято верил, что прав. Один верил в смерть и желал жить, второй верил в жизнь и мечтал о смерти. — Я знаю, о чем говорю, — Осаму подошел к лодке и слегка толкнул ее ногой. Та поплыла вперед, насколько позволяла веревка, и остановилась, бесшумно покачиваясь на месте. — Недавно я едва не умер, — признался он. — Был на грани жизни и смерти. И мне наконец удалось увидеть их! Они ходили вокруг меня, говорили, перешептывались. Кто-то каждый раз опускался перед мною на колено, смотрел на меня и говорил — еще рано, еще жив. Это была не галлюцинация. Я четко помню все, что видел. Я не безумен и не бегу от реальности, а лишь стремлюсь к другой. Федор трясущейся рукой расстегнул куртку и упал коленями прямо на снег. Казалось, на него разом обрушилась усталость за прошедшие восемь лет. Не было сил ни бороться, ни спорить с этим безумцем. — Вот как? — спросил он подавленно. — Значит, все эти восемь лет ты не считал нас чем-то серьезным? — Что?! — изумился Дазай. — Именно ты… — Тогда почему?! — крикнул Федор, прервав его на полуслове. — Почему обесцениваешь все, что между нами было? Я учусь, как проклятый, Осаму… — его голос сильно дрожал, и щеки блестели от слез, казалось, он вот-вот расплачется от бессилия. — Берусь за любую работу, лишь бы заработать немного денег для нас! Пытаюсь сделать все, что в моих силах, чтобы ты был счастлив. Каждый день живу, как на иголках, боясь, что ты навредишь себе! В жизни каждого происходит плохое и наступают темные времена, но люди не бегут убивать себя, едва столкнувшись с проблемой! Ты ведь не один, Осаму. Ты никогда не был один! У тебя всегда был я! Всегда! Ты не понимаешь, каково это… любить кого-то восемь лет и каждый день просыпаться с мыслью, что от тебя готовы отказаться в любой момент. — Не понимаю?! — в ярости закричал Дазай. — Думаешь, твоя любовь сильнее моей?! Видишь ли, я тоже каждый день просыпаюсь со страхом! Я устал думать о том, будем ли мы вместе через год, пять лет или десять! Не устанешь ли ты от меня или разлюбишь! Я знаю, что не идеален и полон противоречий! Знаю, что ты в любой момент можешь исчезнуть из моей жизни, и свое сердце я не соберу уже никогда! Погано, когда весь твой мир — всего один человек… — он вытер глаза, быстрым шагом направился к лодке и начал развязывать веревку дрожащими от волнения и холода руками. Вдруг зажегся свет на втором этаже особняка. Дазай вздрогнул от вспышки света, пусть и отдаленной и тусклой, и принялся быстрее разматывать веревку, обвитую вокруг старой ивы. Федор тоже заметил свет, но не подал виду. Он поднялся из сугроба и подошел к Осаму, склонившемуся над лодкой. — Скажи, что мне сделать, чтобы ты ушел со мной прямо сейчас? — его голос был подавленный и тихий. Чувствовалось в нем как смирение, так и угасающая попытка вразумить возлюбленного и забрать в безопасное место. Однако в глубине души он уже с горечью осознавал, что на этот раз все по-настоящему кончено. Никакие слова не заставят его передумать. Что-то в голове этого парня сломалось безвозвратно. — Мы и так можем уйти! Вместе! — Дазай подбежал к Федору и, широко улыбаясь, взял его руки в свои. В его глазах стоял безумный блеск, а настроение резко переменилось. Он стал слишком весел и улыбчив. — К черту этот поганый мир, Федь! Мы умрем и очнемся в месте гораздо лучше! — Ты не знаешь этого наверняка… — в который раз повторил он, опустив голову. Дазай обхватил его лицо ладонями и собрал слезы большим пальцем. — Знаю. Я уверен! — Нет, нет, нет, нет! — Федор вырвался и резко отпрянул. — Я хочу жить! И тебя заставлю! Мы уйдем отсюда прямо сейчас! Это место пагубно на тебя влияет! Взгляд Осаму потемнел, а руки безвольно повисли по бокам. Он развернулся, толкнул ногой лодку, запрыгнул в нее и взял весло, лежащее под ногами. — Иди! — зло процедил он. — А меня спасать не нужно. Я уже все решил. А если все же попробуешь утащить меня силой, все равно убьюсь! Разница лишь в том, — он сел на бортик лодки, уставившись на отражение луны в черной воде, — что каждый из нас уйдет в одиночку. — Но я хочу жить… — в отчаянии прошептал Достоевский, не замечая, как дрожит от холода, стоя под ивой, как слезы замерзли на его щеках и ресницах, как ветер ерошит волосы, пробирается под ворот куртки, заставляя все тело покрыться крупными мурашками. Страх, безысходность и бессилие, словно три демона разрывали его на куски. Осаму сказал, что погано, когда весь твой мир — один человек, но разве он не знал, что и для Федора является всем миром? Лодка медленно оттолкнулась от берега, раздался тихий всплеск воды и скрип дерева. Этой лодке было много лет, и внешний вид ее давно был не так хорош, как прежде. На воде она скрипела, а сквозь мелкие щели в досках просачивались капли воды. Последние несколько лет Танака использовал ее для того, чтобы рубить камыш. Для рыбалки она была непригодна, а вот для одноразовой миссии в самый раз. Федор стоял на берегу, глядя, как отдаляется лодка, создавая небольшую рябь вокруг себя. Еще немного, и случится непоправимое. Еще несколько минут, и догнать его будет невозможно. — Я хочу жить, — повторил Федор, сделав несколько неуверенных шагов вперед. Вода мигом затекла в обувь, обдав ноги ледяным холодом. — Но и без тебя я все равно что мертв… Дазай удивленно распахнул глаза, увидев Достоевского, залезшего по колено в воду. Он вскочил с места и начал грести назад, пока Федор плыл к нему, отчаянно барахтаясь в воде и пытаясь не уйти ко дну раньше времени, так как не умел плавать. — Идиот! — закричал Дазай, едва подоспев вовремя. Он схватил его за капюшон мокрой куртки и дернул наверх с невероятной силой. Тот громко закашлялся, схватившись онемевшими от холода руками за бортики, а затем завалился в лодку, выплевывая соленую воду. Казалось, тысяча мелких иголок пронзили его тело. Он не чувствовал ни рук, ни ног, губы его посинели и зубы стучали от холода. Осаму тотчас присел рядом, спешно стянул с него куртку, потяжелевшую сразу на несколько килограммов, и накинул свою на его плечи. — Не-е… на-а-до, — проговорил Федор, трясясь всем телом. — Сам за-а-мерзнешь. Он попытался скинуть пуховик с плеч, пока мокрая одежда не пропитала его водой, однако Осаму уселся на его колени и обнял, плотнее закутав Достоевского в свою куртку. — Зачем поплыл за мной? — спросил он, опустив голову на его плечо. — Сам ведь сказал, что хочешь жить. — Это бу-у-дет уже не жизнь, а че-е-рно-белое кино, — ответил Федор, продолжая крупно дрожать. Оба замолчали. Лодка плыла вперед, слабо покачиваясь на воде. Свет в особняке вновь погас. Интересно, кто в столь поздний час в семействе Дазаев страдал бессонницей? Он зажмурился и крепче прижал к себе худощавое тело Осаму. Было бы ложью сказать, что ему не страшно. Он боялся смерти и прожить планировал до глубокой старости. Он много думал об их совместном будущем, строил планы и упорно шел к своей цели, забавно, что все в итоге закончится так. Он все недоумевал, как удалось Осаму подбить его на этот поступок? Может, он устал бороться и опустил руки? Может, и сам пребывал в не меньшей депрессии? Может, устал постоянно бояться, что однажды вернется домой и обнаружит его труп? Сейчас же, неторопливо отдаляясь от берега, он чувствовал и страх, и облегчение, словно огромный груз сняли с его плеч. Осаму сделал выбор за них двоих. Разве он не знал, что один не может жить без другого? Спустя двадцать минут лодка доплыла на середины озера. Особняк издалека казался крохотным, а поле и деревья вокруг словно накрыли черным покрывалом. Луна светила тускло, да и то порой ее закрывали тучи, погружая все вокруг в непроглядную темноту. Федор подумал, что хотел бы еще раз увидеть солнце, почувствовать тепло утренних солнечных лучей, вновь проснуться в мягкой постели, чувствуя на груди тяжесть чужой головы. Он взглянул на Дазая снизу вверх и тихо вздохнул. Без него все теряет смысл. — Мы приплыли… — тихо произнес Осаму, мазнув губами холодный лоб Федора. Он сбросил куртку, облокотился о бортик лодки и посмотрел вниз. — Что теперь? — спросил он, чувствуя волнение и страх. Все его существо боролось против этой беспричинной смерти. Он придумывал тысячу способов решить их проблему, и всякий раз, уже собираясь заговорить, он ненароком глядел на лицо Дазая и со смирением вспоминал, почему оказался в этой лодке. Осаму никогда не найдет покоя в этом мире. Никогда не будет счастлив. Мир выглядел в его глазах иначе. — Прыгаем? — его голос прозвучал неуверенно. Будь он один, пожалуй, сделал бы этот шаг не раздумывая, однако Федор, бросившись за ним в ледяную воду, казалось, внес некий раздор в его решимость. — Вместе? — Вместе, — Дазай кивнул. — Возьмешь меня за руку? Достоевский поднялся и с улыбкой соединил их руки. Над озером завывал ветер, старая ива, склонившись, беспокоила длинными ветками холодные неподвижные воды. Над головой сгущались тучи, тихо потрескивал и ломался тонкий лед. В тишине ночи раздался глухой всплеск воды, пустая лодка покачнулась на месте.

***

Их окутала тьма и холод. Голову мигом пронзило острой болью, словно лопнули барабанные перепонки или натянули тугой железный обруч, в ушах шум, и сердце колотится, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Оба пытались не сопротивляться смерти и смотреть друг другу в глаза, но темнота под водой была столь сильна, что они видели лишь пузырьки кислорода, поднимающиеся наверх. Минута мучительного погружения под воду превратилась в две, затем три, и в какой-то миг одна рука выпустила другую. Дазай сомкнул онемевшие пальцы, надеясь, что всего лишь перестал ее чувствовать, но нащупал только пустоту. И в ту же секунду его сердце пропустило удар, испытав дикий, животный страх. Федора не было рядом. Он принялся пронзать руками воду, пытаясь отыскать в темноте возлюбленного, но раз за разом его ждала неудача. Нет, нет, нет! Он не умеет плавать! — пронеслась в голове мысль, и Дазай закричал его имя. Смерть оказалась не столь романтична и не так прекрасна, как он себе представлял. Ледяная вода, словно поджидая момент, в тот же миг ринулась в легкие, пронзая их огнем. Невыносимо, почти невтерпеж захотелось всплыть, глотнуть заветного воздуха и снова увидеть небо над головой. Но он боролся с соблазном изо всех сил до той поры, пока сознание не начало меркнуть. Руки и ноги, словно обретя сознание, сами задвигались в воде и вяло потащили его наверх, к спасению. Спокойствие ночи нарушил всплеск воды, громкий кашель и тяжелое сиплое дыхание. Дазай огляделся вокруг, дрожа от холода, и прохрипел посиневшими губами имя любимого. Федора нигде не было видно. Да и был ли у него хоть один шанс всплыть? Едва спасшись от смерти, он набрал воздуха в легкие и, ни секунды не думая, вновь нырнул в этот огромный ледяной гроб. Ему больше не хотелось умирать. Не хотелось идти ко дну и снова чувствовать эту режущую боль в легких. Однако и она была сущим пустяком в сравнении с паническим страхом, который он испытывал при мысли, что угробил чужую жизнь. Собственноручно погубил любимого человека, принудив его и не оставив выбора. Дазай погружался все глубже, мысленно кричал его имя и метался в панике. Бил руками в воде в тщетной попытке или даже надежде нащупать чужое тело, но все напрасно. Когда воздуха вновь стало не хватать, он во второй раз вынырнул наверх, быстро отдышался и повторил попытку. Чудом он сам оставался в сознании, обмороженный, почти не чувствующий рук и ног. Скорее, то был всплеск адреналина, управляющий его телом и страхом, состояние аффекта и отказ разума принимать реальность. Он нырял шесть раз, и лишь на седьмой, полностью обессиленный, выплыл к берегу. Холодная вода била по ногам, над головой тихо скрипели понурые ветки ивы и медленно сыпался снег на его неподвижное тело. Его дыхание становилось все медленнее, а глаза смыкались. Вдруг со стороны дома раздался чей-то крик. Кто-то бежал к нему вдоль берега. Незадолго до того, как потерять сознание, Дазай вспомнил прошлое лето. — Почему иву называют плакучей? — спросил он, лежа под деревом на коленях Федора. Тот поднял голову, задумчиво разглядывая длинные ветки, нависшие над водой. — Так называемые «слезы» всего лишь гуттация. То есть результат избыточного поглощения воды корнями. — Брат! Кто-то вытянул его на берег из воды и накрыл его холодные губы своими, вдыхая воздух. Он почти ушел в забытье, но голос над головой слишком громкий и раздражающий. Яркий свет бьет по глазам даже через закрытые веки. — Зануда… Мог бы придумать что-нибудь романтичное. — Романтичное? Ну-у… Как насчет… Сейчас, дай подумать. Дазай глядел на него какое-то время, со смешинками в глазах наблюдая за его потугами, а после громко расхохотался. — Да! Адрес верный! Прошу вас, приезжайте срочно! — Не бери в голову. Ты мне и таким нравишься. — Каким? — спросил Федор, приподняв бровь. Осаму, ничего не ответив, повернулся на бок и зевнул. — Только не умирай! Только не умирай! Прошу, выживи, и, клянусь, я на коленях буду просить у тебя прощения! Голос знакомый, но Осаму никак не мог его вспомнить. Кто и за что хочет просить у него прощения? — Говорят, что ива проклятое дерево и приносит одни несчастья. — Всего лишь глупые легенды, — ответил он, разглядывая спящих в камыше уток. — Каждый сам творец своей судьбы, виновник всех радостей, несчастий и бед. — Я уже делал ему массаж сердца! Он не реагирует! — Хаджиме… Хаджиме! Мой сынок умрет?! — Снимите с него мокрые вещи! Когда приедет скорая?! — Снова бьешь фактами на поражение? — Меня уже заклеймили занудой, — Федор, улыбаясь, навис над ним. — Терять мне нечего.

***

Дневник выскользнул из его рук и упал на пол. Дазай, застыв всем телом, не моргая глядел в стену огромными ошарашенными глазами. В его голову, казалось, поместили старый проектор, который медленно переключал кадры из его жизни, позволяя ему с лихвой насладиться вернувшейся памятью. Каждое воспоминание возвращалось на место, стремительно заполняя пустые белые листы в его сознании. Дазай упал на колени, вцепившись руками в волосы, и громко взвыл, не в силах справиться с душевной болью. Перед глазами промелькнуло, словно это было только вчера, их первое с Федором знакомство, драка, влюбленность и кончина. Теперь была ясна как день судьба и появление кольца с таинственными инициалами, цветы на подоконнике в стеклянной банке, окровавленные бинты в дупле дерева, покрывшиеся плесенью и мхом за три года. Ключ, найденный в подсобке, и кем-то небрежно оставленный среди ненужного хлама. — Нет… простонал Дазай, царапая ногтями пол. — Хватит… Хватит! Он противился правде. Не хотел верить, что сотворил что-то настолько ужасное. Что погубил человека, предал его, а после забыл. Он бился в агонии, в самом настоящем аду, не в силах остановить льющийся поток воспоминаний. Весь этот мир теперь казался ему пустым и бесцветным. Федор Достоевский вновь завладел его чувствами и сердцем, словно никогда не покидал их, и Дазай больше не мог принимать реальность, в которой его нет. Ему хотелось кричать от бессилия, рвать волосы на голове от одной мысли, что никто не в силах вернуть его обратно, что никто не сможет повернуть время вспять и отговорить его от роковой катастрофической ошибки. Он согнулся пополам и громко зарыдал. Он плакал столь сильно, столь горько, что слезы ручьем текли из его глаз. Он не мог дышать, не мог подняться, голова шла кругом. Он проклинал себя, шептал бессмыслицу, словно лишившись рассудка от горя. — Фе-едор… — всхлипывая, прошептал он и поднял красное заплаканное лицо. — Ты ведь тут? Ведь слышишь меня? Все это время… был ты? Ответом послужила тишина. Дазай вытер рукавом опухшие глаза и поднялся, цепляясь за стену. — Я не буду убегать. Не буду сопротивляться. Можешь убивать меня сколько тебе угодно. Только появись… еще раз. Позволь взглянуть на тебя. Он прошел несколько кривых шагов, но, не дойдя до двери, рухнул без чувств, ударившись головой об угол стола. Рюноске встал под лестницей и поднял голову, беспокойно водя большим пальцем по кромке синего фарфорового стакана. Ему показалось, что он услышал голос брата, однако после недавнего инцидента смелости ему не хватало, чтобы беспокоить его в столь поздний час по пустякам. Из-за двери кухни высунулась лохматая голова Накаджимы. — Долго будешь лестницу взглядом гипнотизировать? Не вернешься прямо сейчас, я съем всю свинину и яйца из твоей порции рамена. — А как же твоя диета? — подковырнул Рюноске, последовав за Ацуши. — Как будешь бороться с таким брюхом? Накаджима сощурил глаза и, демонстративно вытащив кусок свинины из чужой тарелки, под возмущенный визг Рюноске затолкал ее в рот.

***

Дазай проснулся от острой головной боли и голосов парней под окном. Комнату заливал яркий солнечный свет, в приоткрытое окно врывался слабый ветер, разнося сладкий аромат цветов, во дворе негромко играла музыка, видимо, наконец в этом захолустье появилась связь. Он подошел к окну, потирая глаза, отодвинул тюль и выглянул наружу. Двери и багажник машины были распахнуты. Чуя складывал вещи с каким-то мрачным видом, Рюноске неторопливо пил кофе, наблюдая за Накаджимой, плещущимся в воде. Дазай задвинул штору и, покачнувшись от резкой боли в голове, уперся руками в комод и уставился на свое лицо. Заплаканное и опухшее. Волосы растрепаны, на щеке отпечатались узоры от ковра, на виске и щеке засохшая после удара об стол кровь. Он потер лицо и свесил голову. Казалось, вчера его душа погибла в этой комнате. Он был ни жив, ни мертв. Он чувствовал себя ублюдком и предателем, который должен был утонуть том озере. Он должен был умереть, а не Федор. Дазай впился пальцами в комод, вскинул голову и поджал губы. Почему он не пришел за ним прошлой ночью? Почему не убил его? — Я так тебе противен, что не хочешь и на глаза мне появляться? — прошептал он, уткнувшись лбом в зеркало. Под окном раздался звонкий смех Ацуши, крик Рюноске и всплеск воды. И смотреть не надо было, чтобы догадаться — Накаджима затащил его в озеро. Музыка, звучащая из салона машины, вдруг утихла, и начались знакомые помехи. Осаму встрепенулся, вспомнив предыдущие дни. Связь пропадала каждый раз, когда они приближались к особняку, словно предупреждая, что безопасная черта пересечена и оставлена позади. Оттолкнувшись от комода, Дазай со всех ног бросился прочь из комнаты и вылетел в коридор. Без конца бормоча имя Федора, словно ополоумев, он кинулся открывать каждую дверь, забегал внутрь, с лихорадочным безумным блеском в глазах бросаясь от одного угла к другому. Он отодвигал шторы, заглядывал под кровать, выворачивал шкафы и гардеробные. Проверив все комнаты на втором этаже, он принялся беспокойно ходить кругами, повторяя одно и то же: «Где ты? Где ты? Где ты?!» Любой, увидевший его со стороны, с печалью и жалостью ответил бы, что он и правда лишился рассудка. На чердаке вдруг забеспокоились птицы и выпорхнули из окна. Дазай, в планах которого была проверка первого этажа, застыл на пороге спальни матери и взглянул наверх. Его сердце пропустило удар. Каким-то образом он почувствовал его присутствие. Может, то была интуиция, а может, непоколебимая вера, что он найдет Федора именно там. Не теряя ни секунды, он потянул вниз деревянную лестницу, которой не пользовались уже многие годы. С потолка на его плечи и голову посыпалась пыль и рухнула крупная паутина, вместе с пауком и мертвыми мухами, застрявшими в ней. Дазай взбежал вверх по лестнице и, едва переступив, порог остановился, забыв, как дышать. Все вокруг было покрыто толстым слоем пыли. Со стен и потолка свисали фестоны паутины, на старой мебели и полу собрался птичий помет, деревянные балки местами изъедены термитами. Сквозь небольшое круглое окно в чердак проникали солнечные лучи, однако часть их загораживала высокая неподвижная фигура. — Федор?.. — робко прошептал Дазай. Когда ответа не последовало, он сделал несколько шагов вперед и позвал его вновь. Он узнал бы его в любом виде. В любом облике и в любом теле. Человек напротив несомненно был его Федор, но почему он молчит? Осаму подошел к нему сам и встал напротив, разглядывая неподвижно застывшую фигуру. С его темных волос капала ледяная вода, кожа покрыта инеем и фиолетовыми трупными пятнами. Глаза жуткие, белесые, мертвые. Та же одежда, что была на нем три года назад, только изорванная местами в клочья. Дазай бережно взял его за холодную руку, совсем не замечая случившихся с ним метамарфоз. Он и думать забыл, как страшился его вида еще вчера. Стоило вернуться воспоминаниям, как все в его сознании перевернулось. Дазаю было все равно, кто стоит перед ним, будь то труп или озлобленный призрак. Он глядел на него все с той же любовью и обожанием, что и три года назад. — Федь? — снова позвал он, ласково погладив его ладонь. От чужого прикосновения холодная кожа покрылась трещинами и провалилась вглубь, но даже наткнувшись на мягкую разлагающуюся плоть, Дазай ничуть не испугался. Он поднес его руку к лицу и любовно прижался к ней губами. — Ты ведь слышишь меня? Знаю, что слышишь! Скажи хотя бы слово! Скажи, что ненавидишь меня и презираешь, ну же! — закричал он. Федор вдруг зашевелился, но движения его минимальны. Не отрывая глаз от окна, он высвободил руку и она повисла вдоль его тела. На глазах Дазая выступили слезы, он задрожал, словно ему влепили горькую пощечину, а затем упал на колени и крепко вцепился в его ногу. — Прости… — произнес он, покорно свесив голову. — Прости. Прости. Прости! Ненавидь меня, презирай меня, но только не молчи, прошу… — и он зарыдал, словно ребенок, продолжая отчаянно прижиматься щекой к холодной мокрой брючине. — Я не хотел бросать тебя. Не хотел… отпускать твою руку. Я так замерз, что ничего не чувствовал, — он начал заикаться и глотать слова, а в его глазах плескался страх, что его оттолкнут, снова отвергнут. — Я не бросал… — повторил он, содрогаясь всем телом, — нырял… я нырял за тобой несколько раз. Но было так темно. Прости меня… Прости. Прости… Гробовую тишину на чердаке нарушали редкие свисты ветра, проникающие сквозь щели между досками, щебетания птиц на деревьях снаружи, жужжание мухи, бьющейся между оконных рам, и тихие рыдания, превратившиеся в одно бессвязное «прости». Он сидел возле его ног, прижимаясь к ним щекою и все моля его вымолвить хоть слово. Но спустя почти целый час губы Федора не разомкнулись и ни один звук не вырвался из его горла. Дазай вдруг прекратил плакать, вскинул голову, разглядывая его лицо с еще большей любовью. — Это все моя вина, — повторил он, кивая. — Я лишил тебя права выбора. Я принудил тебя последовать за мной. Я убил тебя своими руками, зная, как сильно ты хотел жить и построить будущее со мной. Стоять тут должен я, а не ты. Знаешь… все эти три года мне чего-то не хватало. Словно меня лишили чего-то важного. По сути и я был мертв. Да, да, — прошептал он затуманенными безумием глазами, — мертв… Я был словно труп, душа которого осталась на дне озера. Живо только мое тело. Дазай поднялся, молча вытер глаза о плечо и подошел к двери. — Но теперь я знаю, как все исправить.

***

Чуя убавил громкость песни в машине и посмотрел на друзей. — Мы ничего не забыли? — спросил он. Рюноске, выжимая мокрую футболку, покосился на Накаджиму. — Предлагаю забыть здесь этого кретина. Снова между ними завязалась перебранка. Накахара, почувствовав на себе чужой взгляд, поднял голову и посмотрел в маленькое окошко чердака. Солнечные блики ударили в глаза, и он отвернулся, поморщившись от яркого света. Пекло стояло с самого утра, день обещал быть жарким. Он обошел машину и уставился на багаж. Его все не отпускало странное чувство, словно они забыли что-то важное. — Так и будешь ходить в свитере? — спросил Рюноске, сев за руль машины. Распахнув бардачок, он достал пачку сигарет, выдернул одну, обхватив фильтр губами, и поджег. Едкий дым заполнил салон. — Как ты вообще? Выпил что-нибудь из того, что я приносил? Чуя сел в кресло напротив, включил кондиционер и мрачно провел рукой по черному плотно облегающему горлу свитера. Наутро синяки на его шее стали куда отчетливее и голос сделался сиплым, словно он и правда простудился. Всю прошлую ночь Накахара не мог сомкнуть глаз, раздумывая о произошедшем в лодке. Он был уверен в ясности своего ума в тот момент и тем не менее не хотел верить, что увиденное им правда. Всю ночь он боялся закрыть глаза и вздрагивал от малейшего шороха. Он приловчился иметь дело с преступниками, мелкими ворами и жуликами, но то, с чем он столкнулся вчера, не входило в его компетенцию. Да и вообще в чью-либо. И кому о таком можно рассказать, не выставив себя психом? — Чуя?.. — А? Да. Я выпил кое-что. Мне полегчало, спасибо, — солгал он, откинувшись на спинку кресла. — Рю, мы ничего не забыли? — К слову, раз ты об этом заговорил, — ответил Рюноске, выдохнув облако дыма, — у меня с утра странное чувство, знаешь, словно чего-то не хватает. — Может, вы два идиота, просто перегрелись? — прыснул Накаджима, влетев в салон машины с пачкой чипсов в руке. — Один, блять, в свитере летом, второй боится ножки намочить. — Боже, только утро, а я уже устал от него, — пожаловался Рюноске, заводя машину. Раздвижные железные ворота громко заскрипели, перепугав птиц, сидящих на стене, и отъехали в сторону. Чуя переключил радиоканал и прикрыл глаза, подперев голову рукой. В этот час всегда крутили спортивное развлекательное шоу с Ким Да Еном. Голос этого парня всегда такой звонкий и жизнерадостный, что даже зависть берет. Впрочем, а с чего бы ему не быть веселым? Катается по всему миру за счет компании и издевается над звездами на потеху аудитории. Неплохая работа. Это не по злачным закоулкам с камерой околачиваться и рисковать жизнью. Рюноске тем временем пристегнул ремень безопасности, потушил бычок и начал поправлять зеркало. Накаджима на заднем сидении закатил глаза и фыркнул. — Никто за не пристегнутый ремень тебя тут не оштрафует. — Это мера безопасности, — сухо отозвался он. — И тебе пристегнуться не помешало бы. Ацуши демонстративно показал ему лежащие рядом ремни, потряс их и, откинув в сторону, растянулся на задних сидениях, свесив одну ногу. Прошлой ночью все трое поздно отошли ко сну, а выпитый утром кофе едва ли придал бодрости. Чуя Накахара вовсе не сомкнул глаз, глядя при включенном свете в потолок и считая минуты до утра. Рюноске ворочался в постели, раздраженно поглядывая на Накаджиму, играющего в телефоне, и боролся с желанием незаметно выскользнуть из комнаты и пойти… куда? Он нахмурился и потер висок. Снова это странное чувство, словно кого-то не хватает рядом. На душе было тревожно. Дом закрыт, сигнализация включена, все вещи уложены в багажник и проверены несколько раз. Они приехали втроем и уезжают втроем. Тогда почему ему так неспокойно? Он вновь полез в бардачок за сигаретой и нервно закурил. Чуя приоткрыл глаза, поерзал на месте, но промолчал. Рюноске много курил, когда нервничал, но Накахара был сильно измотан за ночь, чтобы справляться о его самочувствии. — Едем, — машина выехала со двора, позади громко заскрежетали проржавевшие от долгих ливней ворота. Рюноске посмотрел на зеркало дальнего вида. Птицы беспокойно кружили вокруг маленького окошка на чердаке, но не залетали внутрь. Он наклонился, вглядываясь в зеркало. Странное поведение для птиц, подумал он. Солнечные блики слепили глаза, не давая ничего толком рассмотреть. Рюноске затормозил, вышел из машины и, приложив ладонь ко лбу, уставился на окно. Первые секунды птицы закрывали обзор, кидаясь друг на друга, выклевывая глаза и перья, а затем он увидел высокую бледную фигуру у окна, глядящую прямо на него с искаженным в гневе лицом. — Федор?.. — из его горла вырвался хриплый звук. Он попятился на ватных ногах, сел в салон, не отрывая полных панического страха глаз от окна, и попытался завести машину. Чуя, услышав тяжелое дыхание напротив, оторвал ладонь от лица и удивленно взглянул на друга. С него градом стекал пот, он был пугающе бледен и дрожал, тщетно пытаясь попасть ключом в замок зажигания. — Рю? — с поднимающимся беспокойством позвал Чуя. — Что с тобой? Накаджима, лежащий с закрытыми глазами на заднем сидении машины, что-то пропел в такт песне, громко играющей в наушниках, и весело задрыгал ногой. Рюноске поднял голову и больно впился пальцами в бедро Накахары. — Не смотри в окно, — прошептал он. — Не смотри… назад, — капля пота упала с кончика его носа на влажную футболку. Чуя крупно вздрогнул, едва заглянув в его ввалившиеся глаза с прожилками лопнувших сосудов. Он все понял без слов и неосознанно схватился за горло, вновь вспоминая пережитый в лодке кошмар. — Вставай. Я поведу, — Накахара торопливо вышел из машины и нервно сглотнул ком в горле. Несмотря на предостережение, он бросил секундный взгляд на окно, и волосы на его руках встали дыбом, едва он увидел перья, падающие на землю, и птиц, заклевывающих друг друга насмерть.

***

На бесстрастном лице Федора появилась тень злости, стоило машине тронуться с места. Внезапно чья-то рука коснулась его запястья. Холодная, почти растерявшая остатки тепла. — Довольно. Отпусти их, — произнес Осаму, ласково переплетая их пальцы. — Теперь я рядом. Федор вздрогнул, словно очнувшись от наваждения, и медленно повернул голову. Уголки губ Дазая дрогнули в улыбке. Как давно он не видел эти глаза… Глаза цвета лаванды. Федор сжал его пальцы в ответ, а с его уст сорвался тихий вздох облегчения. Машина выехала на проселочную дорогу и тут же ускорилась, поднимая высоко в воздух облако пыли. Полумертвые птицы лежали на земле, подрагивая сломанными крыльями. На озере одиноко покачивалась брошенная пустая лодка, старая ива громко скрипела ветками, отпугивая уток, желающих спрятаться в тени от солнца. Две бледные фигуры неподвижно наблюдали за отдаляющейся машиной, крепко держась за руки. Где-то в озере медленно шло ко дну еще одно тело, возвращаясь в долгожданные объятия спустя три года.