Не смотри назад

***

Я боюсь его потерять. Наша смерть станет концом гонки. Он говорит, что всегда будет верен мне, всегда будет любить, но человеческое сердце так непостоянно и полно сомнений. Этот чертов мир непостоянен…

Как он может быть столь уверен в завтрашнем дне?

О. Дазай

Дазай перевернулся на другой бок вместе с книгой. Остывающий кофе, который часом ранее услужливо принес Рюноске, стоял на полу вместе с недоеденным эклером в блюдце. В камине тихо потрескивал огонь, а за окном шел ленивый снег. Смеркалось. Время от времени Дазая клонило в сон, но он тут же вздрагивал, словно снилось ему что-то дурное, беспокойное, поправлял подушку и вновь впивался сонными глазами в текст. Не то чтобы книга была скучной, скорее, мыслями он находился в другом месте. Да-а, он представлял, чем занимается Федор в их новой квартире. Лежит ли он так же в постели, читая свои заумные книги, или заснул за письменным столом, составляя очередные скучные расчеты. Может, в столь холодную погоду он надумал отогреться в теплой ванне? Правда, удовольствие весьма дорогое. А может, он так же, как и он, смотрит в окно, думает о нем и тоскует? Дазай посмотрел на телефон, лежащий на подоконнике, но уже потянувшаяся к нему рука застыла на полпути. Он неохотно взял книгу, брошенную на подушку. Нет. Он слишком навязчив. Уж день-то без Федора проживет. Сонный взгляд вновь устремился на книгу. Он прикрыл ее, провел пальцами по шершавому тканевому корешку, затем по бежевой обложке и в который раз прочитал имя автора и название: Роджер Льюис-Кларк «Спелые мандарины и одно гнилое яблоко». Он редко покупал книги наобум, но эта чем-то ему приглянулась. Может, необычным оформлением или странным названием. Про мандарины и яблоки, конечно, там не было и речи. Дазай прикусил корешок, снова впав в раздумья о Федоре. Проводить в их квартире много времени он не мог, а каждый вечер так и вовсе приходилось возвращаться домой. Время от времени он мог солгать, что остался у приятеля, однако и злоупотреблять этой ложью было опасно, так как прежде он никогда у друзей не ночевал, да и не любил это дело. У родителей частые ночные отлучки сына могли вызвать подозрения. Осаму уныло свесил голову с кровати, вспоминая вчерашний день и ночь, проведенные в квартире вместе. Казалось, словно это место существовало где-то в другой реальности, где бьются только два живых сердца. Вокруг безлюдно и тишина. За окнами мороз и падает снег, а в их тайном убежище — теплый уютный свет, мягкая кровать, ворох подушек и тяжелое дыхание возлюбленного напротив. Сколько раз они вчера занимались любовью? Раз пять? Шесть? Дазай провел ладонью по плечу, где вчера Федор в порыве страсти оставил глубокий засос, налившийся фиолетовым цветом под утро. Он улыбнулся и робко провел по нему пальцами, вспоминая каждое прикосновение Достоевского к его коже и тепло его дыхания. Вчерашний день и в сравнение не шел с другими, когда все делалось наспех, лишь бы получить удовольствие, вкусить друг друга, словно изголодавшиеся звери, не попавшись никому на глаза. Вчера же время их не подгоняло. Федор, нависнув над ним в полутьме, долго всматривался в его лицо, словно пытаясь навсегда высечь этот образ в своей памяти. Можно ли возбудиться от долгого взгляда? Да. И Дазай неприминул вовлечь его в очередной поцелуй, перетекший в медленный и неторопливый секс. Осаму нравилась грубость и страсть в постели, но в редкие моменты он по-особенному обнимал Федора, обвивал его шею руками и, откинув голову назад, закрывал глаза, желая прочувствовать его каждой клеткой своего тела. Каждое неторопливое движение в себе, его дыхание, влажную кожу, голос, шепчущий слова любви, прикосновения, ужасно нежные и бережливые, словно ничего драгоценнее у Федора нет. Дазай знал, как сильно он любим, и мечтал остановить этот момент навсегда. Уйти вместе из жизни на пике их любви. Если бы только Федор разделял его взгляды… Дазай горько вздохнул, взяв с блюдца эклер. На миг ему послышался шум за окном, а затем глухой стук. Погнув уголок страницы, он захлопнул книгу, не заметив, как оставил на ней жирное пятно, и, отбросив в сторону, поднялся с кровати. То ли снова птицы, то ли снег упал с крыши. Он приоткрыл окно, высунулся наружу и вдруг заулыбался, увидев Федора, стоящего во дворе с телефоном в руках. Дазай тут же бросился к своему и ответил на звонок. — Что ты там делаешь? Почему просто не позвал? — Чтобы разбудить своим криком полдома? — ответил Федор, шмыгнув покрасневшим носом. — Только не говори, что пришел посреди ночи, потому что соскучился по мне? — Дазай, прижав телефон плечом к уху, распахнул второе окно и поманил его пальцем. — Не поскользнись. Достоевский натянул перчатки и принялся карабкаться по дереву, хватаясь за покрытые снегом ветки. Дазай высунулся наполовину из окна, с волнением наблюдая за ним. Как бы Федор ни приноровился к этому делу за прошедшие годы, на дворе стояла зима и глубокая ночь, вдруг нога соскользнет или ветка треснет. Когда Федор поднялся до уровня окна, Осаму отошел назад, но так, чтобы в случае чего мог дотянуться до него и потянуть на себя. Благо, обошлось без происшествий. Достоевский поставил ногу на отлив, затем, схватившись за раму, бесшумно запрыгнул в комнату. Стоящая на подоконнике железная кружка упала на пол, а вслед едва не свалилась и стеклянная банка с букетом, однако Дазай молниеносно подхватил ее и вернул на место. Федор поднял кружку и, заметив вмятину у кромки, повернул его другой стороной. Не успел он выпрямиться, как в его объятия тут же бросился Осаму, крепко сцепив пальцы в замок на его спине. — Каждый раз сердце замирает, когда ты так делаешь… — прошептал он, глядя на подоконник с мокрыми следами от обуви. От Федора пахло улицей, парфюмом и холодной свежестью. Дазай втянул запах его кожи, на секунду прикрыл глаза, зарывшись пальцами в темные волосы, а затем неохотно отпустил его. — Что-то случилось? Обычно ты не приходишь без предупреждения. Достоевский, что странно, вдруг покраснел и отвел взгляд. — Я, это… — он прочистил горло и развернулся, словно набираясь смелости для чего-то. В камине догорали последние дрова, рядом валялась небрежно брошенная кочерга и стоял пустой железный держатель для бревен. На письменном столе Осаму либо царил полный кавардак, либо бывало прибрано так, словно каждый предмет линейкой выверяли. На этот раз был беспорядок. Разбросанные учебники, тетради, наушники, какие-то провода, разобранный джойстик, отвертки, перевернутый механический будильник и пустая пачка из-под чипсов на горе этого хаоса. На кровати и вокруг нее дела обстояли не лучше. Федор никогда не понимал, от чего зависит внутренний переключатель этого парня. — Хотел спросить кое-что… — наконец договорил он, вспомнив, с какой целью пришел. — Ты мог позвонить или написать. Только не подумай, что я тебе не рад! Просто отец мог тебя увидеть или мать. А они… сам знаешь. — И мысли не было, — улыбнулся Федор. — Но такое лучше спрашивать напрямую. А ждать до завтра не хотелось. Дазай, заметив, как сильно он взволнован, и сам заразился его беспокойством, отчего принялся нервно тянуть пальцы. — Ты не голоден? Давай принесу чего перекусить? — А? Нет. Нет… — ответил Федор и под удивленный взгляд Дазая начал ходить кругами по комнате. Его уши и щеки горели от стыда, а губа была угрюмо прикушена. Осаму, затаив дыхание, молча наблюдал за ним, нервно переступая с ноги на ногу. Внезапно Достоевский стянул куртку, бросил ее на ковер и опустился перед ним на колено, открыв серебряную шкатулку с кольцом. — Осаму… Дазай громко охнул и зажал рот ладонями. — Это… то самое? — прошептал он дрожащим голосом. — То самое, — ответил Федор, заулыбавшись. — Но позволь сначала сказать кое-что. Снова воцарилась тишина, и нарушал ее только треск огня в камине. Достоевский собирался с мыслями, молча взирая на возлюбленного. До чего он был мил и красив. В этой молочного цвета старой пижаме с растянутыми рукавами, в домашних махровых тапочках, растрепанный, после ванны и пахнущий персиковым гелем для душа. Он прочистил горло и все равно заговорил сиплым голосом: — Мы вместе всего три года, но чтобы ты знал, я восхищался тобой гораздо… гораздо дольше. Наверное, ты запал мне в сердце в тот самый миг, когда, сам трясясь от страха, признался отцу, что наша драка произошла по твоей вине. Дазай невесело засмеялся и неловко поскреб голову. — Вовсе я и не боялся… — Брехун, — улыбнулся Федор. — Но ладно. Когда ты, ничуть не испугавшись, храбро признался отцу, что наша драка произошла по твоей вине. — Да, да, все было именно так, — закивал Дазай, искренне считая эту версию повествования наиболее правдивой. — Я вырос в приюте, Осаму, где каждый привык в первую очередь думать и заботиться о себе, а уж потом об остальных. Признаться, в ту секунду я был поражен твоим поступком и весь мой мир словно перевернулся в один миг. Я подумал, неужели бывают и такие люди? С каждой нашей встречей ты все больше западал мне в душу. Я корчил мину всякий раз, когда случайно натыкался на тебя, но, — он ностальгически усмехнулся, — на самом-то деле мечтал узнать поближе и стать тебе другом. Только вот, наконец добившись желаемого, понял, что мне и этого мало. Понял, что хочу больше, чем просто быть другом. Понял, что хочу видеть тебя каждый день. Хочу, чтобы твоя улыбка принадлежала только мне. Твое сердце, твоя душа, твое тело. Знаю, что порой кажусь тебе черствым и равнодушным, — Федор припал лбом к ладони Дазая, а его голос опустился до шепота, — и я ужасно плох в выражении своих чувств. Не умею говорить красивых слов. И все же… я люблю тебя. Так сильно люблю, что душа цветет каждый раз, когда вижу тебя или просто думаю о тебе. Клянусь, что… — Боже, заткнись и надень это чертово кольцо! — вскрикнул Осаму в нетерпении. Федор тихо засмеялся, но приказ тут же исполнил. Дазай упал на кровать, высоко вытянув руку. Долгую минуту в его глазах мелькал то восторг, то обожание, а затем взгляд словно остекленел. — Это ведь значит, что теперь мы… — Ага, — ответил Достоевский, присев на колени возле кровати. — Ты и я?.. — снова неверяще спросил он. — Да, — подтвердил Федор, ласково коснувшись его щеки. Дазай сполз с кровати и прильнул к нему всем телом. Его сердце громко стучало от волнения, бледные щеки заалели, а палец, на котором теперь было кольцо, казалось, прожигает плоть насквозь. И как теперь уснуть? Как отпустить Федора посреди ночи и бессильно смотреть на его отдаляющуюся спину, когда сердце уже изнывает в ожидании завтрашнего дня? — Как доберешься до дома? Ты приехал на машине? — Да, припарковался подальше, чтобы не осталось следов шин. — Будь осторожен на обратном пути и не гоняй сильно, — Дазай слегка отодвинулся и посмотрел в окно. — На проселочной дороге нет фонарей и замело все, наверное, снегом. — Не беспокойся, я тут не в первый раз, — Достоевский взглянул на наручные часы и поднялся. — Время уже позднее, — произнес он и, запечатлев легкий поцелуй на щеке Дазая, взобрался на подоконник. — Увидимся завтра? — Федь? — Осаму схватил его за рукав, прежде чем тот успел выскользнуть наружу. — А давай завтра не пойдем никуда? Встретимся в нашей квартире и проведем вместе весь день? Достоевский засмеялся. — Я-то думал не предложишь уже. Голос парней стал тише, и Рюноске прижался ухом к двери. Он не слышал, о чем они говорили, стоя возле окна, но, вероятно, прощались. А этому ублюдку смелости не занимать, подумал он, зло сжимая ручку двери, но будь он проклят, если позволит Федору Достоевскому испортить жизнь и будущее его брата. Осаму влюблен и не понимает, что собственноручно губит себя, отдаваясь во власть эмоций. Любовь? Да черта с два. Не существует никакой любви. Все это чертов биохимический процесс, не позволяющий адекватно мыслить. Но когда его действие иссякнет, будет поздно и Осаму станет изгоем в собственной семье. Рюноске медленно сполз вниз по стене, задумчиво потирая висок. Но что он может сделать? Как разлучить этих двоих, никому не навредив? Да, Рюноске ненавидел Федора и тем не менее плохого ему не желал, лишь выпроводить его из жизни брата. Он провел пальцем по экрану телефона, обдумывая свой следующий шаг. Несколько секунд шли гудки, а затем из динамика раздался голос сонного Накаджимы. — Алло? Рю? Ты не ахренел звонить мне так поздно? — Нет, есть выход получше… — Рюноске нажал на отбой, убрал телефон в карман и поднялся. Отец, скорее всего, еще не спит.

***

Несмотря на проведенный с Федором день, на душе у Дазая было неспокойно. Его интуиция редко била тревогу, а со вчерашней ночи словно билась в агонии. Но что могло быть не так? Напротив, их жизнь наконец начала налаживаться. Прождать еще немного времени до окончания учебы оказалось не столь невыполнимой задачей. Теперь, когда у них есть нечто большее, чем просто любовь. Дазай угрюмо вытянул руку и посмотрел на безымянный палец. Кольца на нем не было. Проснувшись рано утром, он убрал его обратно в шкатулку и запрятал глубоко в комоде. Утро этого дня было весьма оживленным. Сначала пришла Мими и принялась убирать дом вместе с Акине, носившейся рядом, словно третья нога. Помощи от нее не было никакой, только причитания и жалобы на плохую погоду и количество родственников, которых она вынуждена принять. А с визитом должен был нагрянуть дядя Осаму Итагаки с супругой и тремя отпрысками. Вероятно, то был приезд в знак благодарности за помощь, оказанную Дазаем-старшим полгода назад, когда бизнес Итагаки терпел худшие времена. Осаму шумные сходки не любил, но был вынужден задержаться, чтобы поприветствовать родственников, прибывших издалека. Оттого и большие риски, что кто-то да углядит кольцо на его пальце, а снимать и надевать каждый раз дело несерьезное. Мими заявилась в пять утра, и громкий шум, исходящий от двух женщин, разбудил весь дом. За завтраком стояла странная атмосфера. Рюноске уныло ковырял еду, исподлобья поглядывая то на отца, то на Осаму. Дазай-старший был угрюмее, чем обычно. Он почти не притронулся к еде, а вскоре и вовсе ушел, звонко бросив столовые приборы на тарелку. Почему-то этот жест оставил неприятный осадок на душе на весь оставшийся день. Дазай не знал, в чем причина, но подозревал, что в плохом настроении отца снова виноват он. И утро не было испорчено лишь благодаря Итагаки, который должен был приехать с минуты на минуту. Хаджиме ни за что не позволил бы кому-то лицезреть разлад в их семье, особенно родному брату. Но в чем он провинился на этот раз? Учился он исправно, имя семьи не позорил и был на хорошем счету у преподавателей. А может, дело и не в тебе вовсе, подумал он, неторопливо плетясь домой по снежным сугробам. Время перевалило за десять вечера, Дазай солгал, что задержится в библиотеке. Из такси он вышел подальше от дома, чтобы пройтись пешком и подышать свежим воздухом. Уличные фонари так и не починили, вокруг стояла кромешная тьма, из-за чего приходилось освещать дорогу телефоном. И тем не менее погода стояла умиротворяющая. Легкий снег сыпется с неба, ветер прекратил буянить, где-то неподалеку птицы хлопают крыльями, перескакивая с ветки на ветку, небо чистое, полное звезд, и снег хрустит под ногами. Волшебный день, вновь подумал он, раздумывая о Достоевском и времени, проведенном вместе. Федор ждал его у порога с самого утра, и стоило Дазаю едва открыть дверь, как его тут же затолкали в коридор и, прижав к стене, припали к холодным обветренным губам. В квартире было тепло, уютно и пахло панкейками. Федор одет в одни шорты и черный фартук поверх голого торса. Бодрый, но такой растрепанный и опухший, видимо, снова заснул за столом. На кухне свистит закипающий чайник, горячее масло потрескивает на сковороде, а в гостиной шумит телевизор. Снова идет это дурацкое шоу. Ведущий всякий раз вызывал у Дазая дикое желание метнуть что-нибудь тяжелое в экран. «— Команда Сияние снова на высоте! — громко произнес ведущий Ким ДаЕн. — Джису, ты здорово подкачался за лето. Как думаешь, сможешь на этот раз выйти победителем? — Само собой, — ответил Джису. — Проще простого. — Вот это уверенность! — воскликнул Ким ДаЕн. — Но на этот раз наши инженеры придумали кое-что новое, а кое-какие детали модифицировали. Впрочем… с такой подготовкой это не составит тебе труда, верно, Джису? Слышал, ты только недавно вернулся из армии». — Ужасно болтливый тип, — произнес Дазай, переключая каналы, и с кухни раздался смех Федора. — Но каждый раз ты смотришь это шоу внимательнее, чем я. Осаму покраснел, вспомнив, чем они занимались после. Когда Федор вернулся с панкейками в гостиную, а затем усадил его на колени. Перешагнув через очередной сугроб, он потер палец, на котором так не хватало кольца. Федор к его отсутствию отнесся с пониманием, сам же Дазай расстроился оттого, что приходилось прибегать к подобным мерам. Он приоткрыл дверь и зашел во двор. На стене сидел облезлый рыжий кот, поставив замерзшие лапы на хвост, и глядел на озеро, откуда доносилось кряканье уток. Временами Осаму подкармливал животное из жалости, и у кота вошло в привычку ожидать его каждый вечер, сидя на кирпичном заборе. Дальше соваться он не рисковал, так как могло прилететь что-то увесистое от остальных жильцов дома. В отличие от Осаму, те были не столь добры и вид старого кота вызывал у них одно отвращение. — Снова пришел, — Дазай снял рюкзак с плеча и принялся копаться внутри. Кот тихо мяукнул, спрыгнул со стены и встал рядом, потираясь о его брючину. — У меня с собой только печенья, дружище. О… погоди-ка, — он вытащил недоеденный бургер, который убрал в сумку, встретив знакомого на улице, а затем и вовсе забыл про него. Опустившись на корточки, он расправил бумагу и раскрошил бургер, чтобы коту удобнее было с ним управиться, и поднялся, протирая жирные ладони комком снега. На первом этаже, как ни странно, все еще горел свет. Акине в девять вечера отходила ко сну. Отец в это время сидел в кабинете, либо читал в гостиной на втором этаже. Да и Рюноске сразу после ужина уходил к себе и допоздна корпел над учебниками. Может, Итагаки с семьей решили остаться на ночь, подумал Осаму, открывая входную дверь. Сбросив обувь и убрав пальто, он прошел на кухню, огляделся и вышел в холл. Там его встретил Рюноске, нервно переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был странный, виноватый какой-то. — Брат, — негромко произнес он, карябая ладонь второй руки большим пальцем. Смотрел он куда угодно, только не на него. — Ты пришел… — Все хорошо? Выглядишь очень бледным, — спросил Осаму, подняв с пола рюкзак. — Да-а… Это… Отец хочет тебя видеть. Просил зайти к нему сразу, как вернешься. Дазай прижал сумку к груди и удивленно приподнял бровь. — Сейчас? Дядя уехал? — Да, сразу после обеда. — Ла-адно, — протянул он, слегка насторожившись. Что опять не так? Чем он на этот раз вызвал его недовольство? Отец никогда не звал его просто так. Только чтобы отчитать или дать поручение. Но разве это не могло подождать до завтра? Может, Итагаки снова своими разговорами подтолкнул его к мыслям о женитьбе? Всякий свой приезд этот чертов болтун начинал с вопроса, появилась ли у него девушка, и взгляд отца каждый раз становился темнее тучи. Неужели он что-то подозревал? Дазай прошел мимо Рюноске и малость удивился, заметив, что тот идет следом, уткнувшись глазами в пол. Его удивление стало еще сильнее, когда в кабинете отца он увидел Акине, сидящую в кресле с траурным лицом. Хаджиме стоял у камина с мрачным видом и смотрел на огонь, опустив руки в карманы черных брюк. Дазай хотел окликнуть отца, но в глаза резко бросилась знакомая серебряная шкатулка, стоявшая на журнальном столике. Все его тело словно пронзило молнией, и холодный пот потек по спине от ужаса. Он попятился на шаг и замер в дверном проеме, не веря своим глазам. Откуда?.. Откуда у отца это кольцо? Как он мог прознать о нем? Вот почему его интуиция весь день рычала, словно раненный зверь. Вот откуда эта чертова тревога, не отпускавшая его с самого утра. Но он чем угодно мог поклясться, что Федор пришел и ушел незамеченным. Разве что… Осаму внимательно посмотрел на Рюноске. Только он мог бодрствовать в этот час. Но верить в его причастность не хотелось. Ведь не мог младший брат так поступить с ним? Да и за что, собственно? Однако Рюноске, поймав на себе взгляд брата, отвел глаза в сторону. И тут Дазай почувствовал себя так, словно на него выплеснули ушат ледяной воды. Все стало очевидно. — Отец… — тихо позвал он. Хаджиме не шелохнулся. Разве что взгляд стал еще презреннее, словно звал его не сын, а злейший враг. — Осаму, как ты мог, — сокрушилась молчавшая до этого Акине. — Ведь мы столько сил в тебя вложили. — Мам, я… — Ублюдок, — прорычал Хаджиме, повернувшись. Осаму прирос к полу, не в силах выдавить из себя и звука. Сколько ненависти и неприязни было в голосе родного отца. — Принял это кольцо и позволил его надеть себе на палец, словно женщина? Что дальше? Пойдешь под венец в белом платье? Рюноске весь скукожился и вжался спиной в стену. Даже он не ожидал, что отец отреагирует так бурно. Временами, когда Осаму признавался, что Хаджиме в нем ничуть не заинтересован и, скорее, считает обузой и головной болью, он лишь посмеивался и успокаивал брата. Как это отец может не любить сына? Особенно первенца. Только вот Осаму в своих наблюдениях не ошибался. Для Хаджиме он был именно головной болью. С пеленок избалованный стариком, слишком сумасбродный, самовольный, ни во что не ставящий интересы семьи, в отличие от младшенького, во всем ищущего отцовского одобрения. — Пойду, если потребуется, — ответил Осаму, чем огорошил Рюноске и мать. — Что ты такое несешь?! — в ужасе воскликнула Акине. — А о нас ты подумал? Что скажут люди, узнав, что ты такой?! — Какой?! — закричал Осаму, не замечая борозды слез, текущих по его щекам. От горечи и обиды хотелось кричать. Для чего он родился на свет? Чтобы жить по указке? Быть удобным для других? Чем он заслужил это прилюдное унижение? — Акине, Рюноске, выйдите, — мрачно произнес Хаджиме, выдернув ремень из брюк и сложив его пополам. Рюноске вмиг лишился всех красок на лице. От резкой слабости в ногах он облокотился о стену и впился в нее пальцами. Назревало нечто ужасное. Неужели он совершил непоправимую ошибку? — Пап, это уже слишком, — произнес он в надежде образумить его. — Давай просто поговорим с Осаму и придем к… — Я сказал прочь! — взревел Хаджиме. Акине испуганно вскочила с кресла и, схватив Рюноске за руку, поволокла к выходу. — Идем. Ну же! — гаркнула она, подталкивая сына. — Но брат… — Ничего с ним не станет! От легкой взбучки не умирают. Давай же, поторопись! Не серди отца. Акине вывела его за пределы кабинета и захлопнула дверь. Спустя полминуты раздался щелчок. Хаджиме запер дверь изнутри. И все внутри Рюноске обмерло в этот миг. Зная нрав отца, он не сомневался, что просто взбучкой дело не закончится. Для простой взбучки не выдергивают ремень из брюк. Он вцепился в волосы и начал ходить кругами по коридору, не обращая внимания на мать, прижавшуюся ухом к двери. Воспоминания о взгляде Осаму холодили душу. Он обо всем догадался. То было и разочарование, и моментальное принятие ситуации, без толики осуждения в глазах, словно это предательство не стало для него неожиданностью. Почему он не спросил, для чего Рюноске это сделал? Почему даже не попытался выяснить и понять его? Будь он, Рюноске, проклят, если выложил всю правду отцу с целью навредить Осаму. Напротив, он всего лишь хотел увести брата с кривой тропы! Но почему он теперь чувствует себя виноватым? Акине отошла от двери и, нервно прикусив зубами кулон, висящий на шее, встала напротив окна. Рюноске хотел заговорить с матерью, но лишь махнул рукой и продолжил наматывать круги. Слишком уж тихо было за дверью, а в ушах все еще звенел крик брата. — Как ты могла сказать ему такое? — он взглянул на мать. Акине плотнее закуталась в белую шаль и с горечью усмехнулась. — Если бы не я, твоего брата женили бы еще в прошлом году. Зачем же ты отдал это кольцо? Зачем вообще полез в его комнату?! — крикнула она и, рыдая, упала на колени. — Думаешь, я дура и не замечала все эти годы, что твой брат безразличен к женскому полу? Я думала, если не буду лезть в его жизнь, он сам образумится, но все дошло до этого… Рюноске поджал губы и отвернулся. Выбрала роль стороннего наблюдателя, надеясь, что все решится само. Вдруг за стеной раздался громкий звон битого стекла и испуганный вскрик. Акине и Рюноске бегом бросились к двери и принялись тянуть ручку и стучать. — Отец! Что происходит?! — Хаджиме? Милый?! Открой дверь! — крикнула Акине, колотя кулаками толстую дубовую дверь. — Хаджиме! Дверь резко распахнулась. Рюноске забежал внутрь, Акине же, с порога увидев сына, закричала и обессиленно облокотилась о стол. — Что ты натворил?! Рюноске застыл каменным изваянием, едва взглянув на Осаму, лежащего на ковре, свернувшись калачиком, закрывая голову дрожащими руками. Все его тело было покрыто кровью и ссадинами, одежда разорвана местами, словно его таскали по полу. Хаджиме тем временем бросил ремень на диван и спустил рукава рубашки. Всем своим видом он излучал спокойствие и невозмутимость, а о случившемся говорили лишь испарина на лбу и растрепавшиеся волосы. — Поднимайся к себе в комнату и не смей из нее выходить без моего ведома, — произнес он ледяным голосом. — Как только я подыщу тебе невесту, мы женим тебя здесь. В кругу семьи. А до этого не показывай передо мной своего лица, чертово отродье. Хаджиме ушел, более не проронив ни слова. Акине бросилась вслед за супругом, а Рюноске остался в комнате один на один с братом. — О-Осаму… — тихо позвал он, с трудом сдерживая подкатывающую к горлу тошноту и панику. Дазай слабо зашевелился, затем медленно встал на четвереньки, пытаясь подняться, но сразу же рухнул обратно и застонал. Его губы были разбиты, из брови текла кровь, застилая правый глаз, пальцы исполосованы ремнем, а тело — одна сплошная рана. Рюноске несколько секунд лихорадочно соображал, с какой стороны обхватить его, чтобы не причинить боль, и потянулся было к плечу, но Дазай шлепнул его по руке, затем оттолкнул. — Не прикасайся ко мне. — Брат… — в голосе Рюноске стояли слезы. Дазай поднялся с четвертой попытки и, пошатываясь, поковылял к выходу. Несколько раз его заносило в сторону, и столько же раз Рюноске бросался на помощь. Однако всякая попытка прикоснуться к нему заканчивалась грубым отдергиванием руки и пустым взглядом куда-то сквозь него. Уже стоя на лестнице, он облокотился о перила и закрыл глаза, тяжело и сипло вздыхая. Сил не было даже преодолеть одну ступень. Все его тело истекало кровью, даже мозг, казалось, превратился в отбивную. — Осаму, — Рюноске подошел к нему и бережно схватил подмышкой. — Можешь презирать меня, можешь избить похлеще, как тебе полегчает, можешь даже убить, только прошу, пожалуйста, позволь тебе помочь. Дазай приоткрыл один здоровый глаз. Несколько долгих секунд он глядел на него, после чего высвободился и начал подниматься по ступеням, хватаясь трясущимися руками за гладкие перила. В его комнате стояла кромешная темнота, лишь лунный свет освещал ее часть. Снаружи птицы сидели на отливе, поочередно клюя замерший кусок булки. Осаму шмыгнул носом и провел по нему рукавом, размазав кровь по лицу. Все вокруг казалось нетронутым и лежало на своих местах, ни следа чужого присутствия. Он ковыляя подошел к кровати и очень медленно лег, но все же резкая боль в спине пронзила все тело. Дазай вздрогнул, поджал губы, затем тихо всхлипнул, закрыв лицо руками. Не от боли, а от унижения. Боль еще можно перетерпеть, а растоптанную гордость и достоинство не вернуть. Он больше не чувствовал себя человеком, не чувствовал себя живым, его словно вывернули наизнанку и вытряхнули все, оставив пустую оболочку. Дазай сел, прижав подушку к груди, и два часа смотрел в окно, не замечая, как слезы текут по щекам, подбородку и разбиваются о подушку, оставляя на ткани мокрое багряное пятно. Спустя еще тридцать минут он взял телефон, лежащий на комоде, и отправил вызов. Достоевский ответил на звонок сразу, несмотря на поздний час. — Что, кошмар приснился? — раздался сонный голос. — Или просто соскучился? Дазай прижал руку с телефоном ко лбу и зажал рот ладонью. Федор нахмурился, услышав тяжелое дыхание в динамике. — Осаму… ты плачешь? — Н-нет… — прошептал он, вытирая глаза рукавом. Какое-то время стояла тишина, затем раздался шорох и топот ног. — Я уже еду. Не отключай телефон, хорошо? — Хорошо… — Я буду говорить, а ты просто слушай мой голос.