Seven Minutes in Heaven / «Семь минут в раю»

Как она сюда попала, не так уж и важно, на самом деле. Как она набралась смелости и появилась на вечеринке в честь окончания учебного года (её первой вечеринке в жизни), просто чтобы доказать себе, что она может; как она по той же причине выпила те две дополнительные порции текилы; как она, подвыпив, ввязалась в игру «Семь минут в раю» — всё это не имеет особого значения. Что имеет значение, так это то, что за ними только что закрылась дверь шкафа, и она всего в нескольких дюймах от чёртовой Кары Дэнверс. Лене требуется мгновение, чтобы сориентироваться. Тесное пространство загромождено. На вешалке слева от неё висят законсервированные пальто, накрывая её плечо, а различные предметы и обувь занимают большую часть пространства на полу, вынуждая её стоять на месте. Она смутно задаётся вопросом, каков надлежащий этикет для игр из категории «Свидание в шкафу», — не должна ли была Андреа расчистить больше места или же полоса препятствий из хранящихся предметов является частью необходимой атмосферы, — но прямо сейчас у неё есть проблемы поважнее. Например, тот факт, что отличницу старшей школы насильно затолкали сюда вместе с ней… и та в настоящее время не произносит ни слова. — Привет, — начинает Лена, потому как хорошие манеры всегда были для неё запасным вариантом, когда она не была уверена, что ещё можно сделать. Очевидно, у Кары это не так, потому что Лена по-прежнему не получает ответа. Никакого. На самом деле это неудивительно, учитывая, что Лена всегда была холодна к дружеским заигрываниям Кары. Уже с того первого дня, когда Каре поручили показать ей школу, Лена знала, что отстранённость — её единственный выход. Потому что к обеду она была сражена наповал, а к последнему звонку она уже настолько сходила с ума по Каре, что стало ясно, что любое дальнейшее общение непременно закончится разбитым сердцем. Так что это обернулось восемью месяцами отказа от улыбок и тактическим избеганием любых взаимодействий. До настоящего момента. Разумеется. Полоса света под дверью — единственное освещение здесь, но когда глаза Лены привыкают, она видит, что глаза Кары на самом деле закрыты, а лицо искажено от едва сдерживаемого дискомфорта. — Эм, если то, что я здесь, тебя как-то расстраивает… — Это не так, — говорит Кара, качая головой. — Я просто… — Она делает короткий вдох через нос. — Маленькие помещения. Не самое моё любимое. — О. — Лена хмурится, услышав это. — Тогда зачем вообще сюда было заходить? Давай просто… — она тянется к дверной ручке, но Кара ловит её за руку. — Со мной всё в порядке. — И, открыв глаза, Кара смотрит прямо в глаза Лены. — Я хочу быть здесь. С тобой. Теперь, похоже, Лена — та, кто задыхается. Этого… она не ожидала. — Ладно. Я… хорошо. Но это не так. Потому что Кара, чёрт возьми, Дэнверс стоит в шести дюймах перед ней, по-прежнему держа её за руку и говоря, что она хотела, чтобы её запихнули в тесный шкаф вместе с Леной. И, несмотря на всю логику, предательский мозг Лены, похоже, не может переформулировать эти факты в сторону какого-либо иного вывода, кроме нескольких сценариев принятия желаемого за действительное. Сценариев, которым не место в реальности и которые следует приберечь исключительно для мечтаний в комфорте и одиночестве собственной спальни. Ей нужно понять, ей нужно выбросить эти глупые мысли из головы, но ладонь Кары в её руке такая тёплая, и что, чёрт возьми, вообще происходит? — ТАК! — начинает Лена настолько громко, что почти пугает их обеих. — Э-э, это странная игра, не так ли? — Она смотрит вниз, в сторону, но в маленьком пространстве, куда бы она ни посмотрела, — везде только Кара, Кара, Кара. — Я полагаю, суть в том, — медленно начинает Кара, её голос становится всё тише по сравнению с тем, как заговорила Лена, — чтобы позволить двум людям делать всё, что они хотят, наедине, в течение всего этого времени. — Я предпочитаю шахматы, — быстро говорит Лена, не уверенная, что в её лёгких достаточно воздуха, чтобы долго продолжать в том же духе. — Более структурированные. Мне нравятся правила. — Да, я знаю, — Кара смотрит вниз на руку Лены, всё ещё находящуюся в её руке, слегка поворачивая её так, чтобы её большой палец лёг на костяшки пальцев Лены. — Я имею в виду, я знаю, что ты любишь шахматы. — Откуда ты это знаешь? — И, в действительности, это становится шоком. Это, что какая-то странная особенная способность старосты класса / главного редактора газеты? Всемогущество? — Я внимательна. — Затем: — На самом деле я многое о тебе знаю, Лена. Это должно было бы её удивить, но, сказать по правде, Лена больше всего зациклилась на том, как её имя только что слетело с языка Кары. Прямо сейчас это снова и снова прокручивается у неё в голове: единственный трек, который она с этого момента хочет проигрывать в своей памяти. Возможно, так на неё влияет темнота, или душный нафталиновый воздух затуманивает её разум, или, может, это то, как большой палец Кары начинает медленно водить взад и вперёд по костяшкам пальцев Лены, но она чувствует себя осмелевшей. — Докажи это. На секунду она задаётся вопросом, не зашла ли она слишком далеко: большой палец Кары застывает, на её лице отражается сосредоточенность. Но затем звучит тихо: — Я знаю, что ты любишь использовать гамбит-ловушку Энглунда, когда твой противник по шахматам — парень. Лена удивлённо фыркает — потому что, что бы она ни предполагала, этого она не ожидала. — Я не виновата, что их хрупкое мужское эго не может проигнорировать наживку. — Я знаю, что тебе нравятся механические карандаши, — продолжает Кара. — Особенно дешёвые одноразовые, хотя ты всё равно покупаешь для них грифели многоразового использования. — Они легче, — бормочет Лена, в этот момент охваченная благоговейным страхом. — Выбрасывать их — это такое расточительство… — И, — говорит Кара, облизывая губы, как будто это она нервничает. — Я знаю, как ты на меня смотришь. И вот так каждая стена, которую когда-либо возводила Лена, каждая холодно рассчитанная дистанция, которую она устанавливала между ними, оказывается напрасной. Судя по всему, её поймали с поличным. Она это увидит очень скоро — к понедельнику все школа будут знать, что странная Лена Лютор не только холодная, душная стерва, но теперь также холодная лесбиянка, обладающая неуместной дерзостью приставать к самой популярной девочке в школе. — Я видела, как ты наблюдала за мной весь этот год, — продолжает Кара к полному огорчению Лены. — И именно поэтому я хочу быть здесь. Мне нужно знать почему. Это что, ночной кошмар? Кто-то что-то подсыпал ей в напиток? У Лены кружится голова. Она делает шаг назад или пытается это сделать. Её нога цепляется за что-то, что может быть шнуром или, может быть, ручками многоразовых хозяйственных сумок, но что бы это ни было, это заставляет её потерять равновесие. Она отступает на несколько дюймов, её тело с решительным стуком ударяется о дешёвую деревянную обшивку стены. В ответ на этот шум раздаются несколько пьяных возгласов с другой стороны двери, но Лена больше сосредоточена на сильных руках, которые появились из ниоткуда и удерживают её в вертикальном положении. Она потратила так много времени и энергии, избегая именно этого момента — этой вершины отвержения — и всё же он настал. За пределами шкафа вечеринка продолжается, музыка на заднем плане перекрывает взрывы смеха и шум растрачиваемой впустую молодости. Однако здесь Лена слышит только гулкое биение собственного сердца. Ей приходит в голову, что если всё это действительно кошмар, то речь идет о необходимости катарсиса и избавления от того, что разъедало её на протяжении целого учебного года. И в любом случае у неё есть только один выбор. Самый трудный. — Это потому, что ты мне нравишься. — говорит Лена голосом, намного более сильным и взрослым, чем она сама осознаёт или ожидает. — На самом деле… ты мне нравишься… нравишься по-настоящему. Мир замирает, пока Кара смотрит на неё, изучая, как учебник по химии. Затем она говорит: — Я думала, ты меня ненавидишь. — Нет, как раз наоборот. Кара опускает взгляд на руку Лены в своей, но вместо того, чтобы отпустить её, тянется к другой руке Лены — теперь держа обе в своих. — Я… Ты мне тоже нравишься. — Что? ЧТО? — Ты мне нравишься, очень нравишься, — повторяет Кара, как будто во второй раз это имеет для Лены больше смысла. Лена смотрит на их руки, где большие пальцы блондинки теперь снова читают шрифт Брайля на костяшках пальцев Лены, ища… что-то. И всё время приближаясь. Лена чувствует слабость. За сегодняшний вечер она уже исчерпала свой запас смелости, поэтому ей требуется вся её сила воли, чтобы поднять глаза, снова встретиться взглядом с Карой и осмелиться поверить, что это может быть реальностью. Но это так. Кара здесь, смотрит на неё — действительно смотрит. — Лена, — говорит она, на мгновение опуская глаза к губам Лены, и если это на самом деле сон, Лена никогда, ни за что не хочет просыпаться. — Лена, я… Однако фраза остаётся незаконченной, и вся надежда испаряется, когда снаружи срабатывает дешёвый кухонный таймер и дверь распахивается настежь. Ослепительный свет пугает Лену так сильно, что она фактически падает — с совершенно недостойным грохотом, руки запутываются в пальто, её нога зацепилась за то, что, как она теперь видит, является шнуром пылесоса. Раздается взрыв смеха, но от Кары слышен вскрик: «Боже мой! Ты в порядке?», на котором Лена пытается сосредоточиться. — Да, я… Она замолкает, поворачивается. Через открытую дверь она видит, что все присутствующие на вечеринке, все её сверстники, которые шёпотом произносили оскорбления, игнорируемые ею весь год, — настроены на эту сцену. Теперь все смотрят на неё в ожидании. Ждут, когда Лена поставит себя в неловкое положение или даже опозорится. Внезапно становится совершенно ясно, что на самом деле происходит. Это подстава. Вся эта затея. Какая же она дура. Вырвавшись из хватки Кары, она плечами прокладывает себе путь из шкафа (к сожалению, теперь уже не только в буквальном смысле). Толпа легко расступается перед ней, потому что выходит стервозная, заносчивая Лена Лютор. Слишком хорошая для всех. Не понимающая шутки. Снаружи дома тёплый и влажный воздух поздней весны, от которого у Лены сводит желудок. Она приехала на вечеринку на такси вместо того, чтобы сесть за руль самой, и теперь ругает себя за это решение. Проклинает решение вообще приехать сюда, попытаться быть «нормальной», попытаться забыть последние восемь месяцев жизни в качестве социального изгоя. Когда Андреа пригласила её, тихий голосок в голове Лены сказал, что это, вероятно, слишком хорошо, чтобы быть правдой, и, чёрт возьми, Лена ненавидит, что оказывается права. — Лена! Подожди! Говоря о том, что «слишком хорошо, чтобы быть правдой», вдалеке позади неё раздаётся голос Кары. — Нет, спасибо! — кричит она на ветер, потому что даже перед лицом этой последней жестокости её воспитание и манеры, кажется, всё ещё остаются при ней. — Эй! Привет. — И тут появляется Кара, встаёт перед ней, заставляя Лену резко остановиться. — Чего ты хочешь? — И ладно, манеры могут на мгновение передохнуть, потому что это становится действительно нелепым. — Вы все хорошо повеселились. Я по-настоящему унижена. Просто дай мне уйти! — Что? Нет, это не было… ты думаешь, это была шутка или что-то в этом роде? Теперь Лена вынуждена рассмеяться. — Прости меня, но когда самая красивая, самая популярная девочка в школе ни с того ни с сего говорит, что ты ей нравишься, перед всей школой, — что я должна подумать? Кара моргает при этих словах, раздражающе очаровательный шрам, который Лене всегда хотелось погладить большим пальцем, морщится, когда она хмурится. — Да, я… даже не подумала об этом. — Она прикусывает губу. — Но ты ошибаешься. И это не ни с того ни с сего. — Что? Кара ковыряет грязь носком ботинка, оставляя небольшую вмятину на лужайке, рядом с которой они стоят, и выглядит так же неловко, как чувствует себя Лена. — Я… Я пыталась поговорить с тобой весь год. Пыталась с тобой пообщаться. Я думала, ты ненавидишь меня. Моя сестра, мои друзья, практически вся школа посоветовали мне просто понять намёк, но, — она делает глубокий вдох, — но я готова поклясться, что в тот первый день, когда мы только встретились, между нами возникла эта связь… поэтому, когда сегодня ты присоединилась к игре, я… я должна была узнать наверняка. — О. Ох. О боже. Лена — идиотка. Кара смотрит на неё из-под светлых ресниц, краснеющая и смущающаяся, и такая же сногсшибательная, какой она была в день их первой встречи. — Так что, да. — Да, — повторяет Лена, потому что она набрала тысячу шестьсот баллов на тесте SAT, когда ей было двенадцать лет, и освоила устное общение. Чётко. К счастью, Кара, кажется, замечает её не столь избирательную немоту. — Послушай, я на самом деле не хочу возвращаться на вечеринку. Хочешь пойти перекусить и просто… поговорить? Может, в закусочной Мэла дальше по улице? У них самые лучшие вафли… — Хорошо. — Лена никогда не интересовалась вафлями. Она ненавидит их, ненавидит липкий сироп, ненавидит то, как они тяжёлым камнем ложатся у неё в желудке. И даже учитывая это, она нисколько не сомневается, что это будет лучшая еда, которую она пробовала за очень долгое время. — Здорово. — И эта ослепительная улыбка. Та, сияние которой Лена видела на плакатах старосты класса и в ежегодниках, а также в своих снах много-много ночей подряд. — Тогда идём? Кара протягивает руку, и Лена обхватывает её своей. Они идут по улице навстречу неоновому сиянию, обещающему ужин, перетекающий в завтрак, и разговор, запоздавший почти на целый год. Это всё ещё немного похоже на сон, на самом деле немного даже на рай, и Лена рада насладиться гораздо большим, чем предписанным временем в семь минут.