0
2 сентября 2023 г., 00:41
Возможно, в этом был весь он: «спящий генерал», что курсировал по течению жизни и не обращал внимание на происходящую вокруг суету.
Возможно, в этом был он: несмотря на кошачью леность, превосходно управлялся с обязанностями, не ставя под сомнение необходимость нахождения в своей должности. И, между тем, также превосходно наслаждался жизнью, несмотря на прожитые сотни лет и всевозможные увлечения, которые маложивущему виду уже давно бы наскучили.
Это он: ровно три часа назад сбежал с собрания генералов Сяньчжоу, а сейчас лежал и тихо напевал какую-то простенькую мелодию, устроив голову на чужих коленях. На ребре его ладони сидела крохотная желтопузая птица неизвестного вида.
Немыслимо.
Просто немыслимо.
Впрочем, Блейд перестал удивляться его беспечности.
– У меня затекли ноги, – повёл плечами и коснулся светлой чёлки, медленно пропустив прядь между пальцев. Волосы у Юаня густые и длинные, гладкие и мягкие на ощупь. Они разметались на его ногах и почти касались пола. Блейд заметил прилипший к ткани брюк волосок; занятно было находить их то в белье, то в складках плаща, на что Кафка, подмечая следы «чужого» присутствия, беззлобно смеялась и говорила что-то эдакое, нарушающее состояние внутренней гармонии.
– Можем перебраться на кровать.
– Вот так без прелюдий? – Юань отвлёкся от созерцания птицы и поднял заинтересованный взгляд вверх.
Блейд глубоко вдохнул, встретившись с его глазами, радужкой напоминавшими сладкий цветочный мёд.
– Мы так давно вместе, а тебе всё ещё нужны прелюдии?
– Сухарь, – рассмеялся генерал и мягко боднул его макушкой в живот.
Если бы можно было передать насколько теперешнее внутреннее состояние было правильным, Блейд не смог бы этого сделать. Он не умел выстраивать слова в красивые предложения чтобы описать уровень гармонии, который образовался внутри него, стоило только оказаться рядом с генералом. Стоило только почувствовать его ладонь в своей, его взгляд на себе, его шёпот и признания, адресованные ему.
За всю свою жизнь он пережил не одну влюблённость, но что бы чувствовать что-то эдакое… это настоящее открытие, разделившее жизнь – если её можно таковой назвать – на до и после; определившее его судьбу.
В какой-то момент их связь стала особенно прочной.
В тот ли момент, когда он, будучи намного моложе, стоял позади Юаня и смотрел на него сверху вниз, крепко держа горячие ладони в своих и помогая направлять тяжёлый клинок. Мальчишка касался его острыми крыльями лопаток и отводил голову назад чуть больше нужного. Блейд не делал замечаний на этот счёт.
В тот ли момент, когда Юань, уже получивший свой первый шрам, задерживал взгляд на чужом лице чуть дольше нужного и тут же заливался румянцем, стоило Блейду подловить его на этом. И он снова не делал замечаний. Зато делал их про себя: тот рос красивым юношей.
В тот ли момент, когда Юань, закончив обучение и победив в экзаменационном спарринге, уверенно потянулся к Блейду: мягко положил перемотанные бинтами ладони на его щёки и настойчиво коснулся губами. Совсем юный, неопытный, его первый поцелуй был таким же нежным и трепетным, как плывшие по поверхности ручья облетевшие белые лепестки.
– Эй, эй. Не покидай меня, Блэйдик…
– Эоны, не называй меня так.
Он не заметил, как Юань опустился к его ногам и как проворно потянул ладони по внутренним сторонам бёдер, пропуская между пальцев грубые брючные швы.
Тот улыбался как большая сытая кошка с густой белой гривой; эта же грива скрывала часть его лица: золотистые глаза и едва ощутимые следы прогорклой обиды – совсем чуть-чуть, на самом дне.
Юаню потребовалось немного времени чтобы осознать, что сформировавшаяся в груди зависимость стала ощущаться разумной жижей, давящей на мозги, сердце и кости, которым, справедливости ради, от такой нагрузки давно стоило соединиться в отвратительную на вид кашу. Но нет, Юань здесь – целый и невредимый – трёт колени о паркет и тянет ладони к застёжке на чужих брюках, мягко касаясь пальцами резинки белья.
– А как тебе больше нравится?
– Мне больше нравится, когда твой рот… занят, – мечник шумно вдохнул. Член в чужом рту оказался быстрее, чем он того ожидал. – Вот так.
Тем временем за окном рыжело закатное небо, а солнце превращало в золото всё до чего доставал его свет: белые стены и письменный стол с аккуратными стопками документов, стойка с двумя мечами и лежавшие на прикроватной тумбе гребень, шпильки и ленты. Бестелесными ладонями оно ощупывало крепкую спину и тянулось к лопаткам – всё таким же острым, – нескольким родинкам у шейных позвонков и исчезало в волосах, подсвечивая их.
Блейд коснулся нескольких светлых прядей и ласково заправил их за ухо.
Юань зачарованно посмотрел на него, подняв подбородок.
С членом во рту и влажными от слюны-смазки губами, он выглядел, несомненно, лучше, чем в своих форменных одеждах, скроенными лучшими портными Сяньчжоу.
– Довольно.
Юань тихо усмехнулся и опустил голову ниже, норовя подразнить ещё немного. Не то чтобы Блейд отличался выдержкой или имел хоть какое-то сопротивление против горячего широкого языка под членом, гладких стенок щёк по бокам и ребристого нёба. Что говорить об узкой глотке, что так хорошо пропускала в себя и обдавала приятным жаром.
– Довольно, – повторил низким голосом, аккуратно схватив за волосы и потянув вверх.
Генерал неохотно оторвался, позволив чужому члену выскользнуть изо рта и мокро шлёпнуть по подтянутому животу. Охотник поднялся сам и помог подняться ему, уводя в сторону большой постели с серой атласной простынью.
Бессмертие перестало казаться ему самым страшным проклятием. Гораздо страшнее было оказаться в плену взгляда и рук Цзин Юаня. Этого превосходного стратега с недюжинной силой, одно время державшего в своих покоях двухметрового буйного льва, а сейчас держащего внутри себя дар Повелителя молний и хранившего в своём сердце – чужое сердце – Блейдово, временами не бьющееся, но, тем не менее, всё ещё пылающее.
Юань раскинул в стороны края халата и покорно раздвинул колени, позволив мечнику занять любимое место. Солнечный свет в поглощающем стремлении едва успел коснуться его кожи, когда как Блейд успел опередить и первым коснулся губами красивого изгиба шеи, поцеловал выступы костей и рдевшие свидетельства бессонной ночи. Пальцы блуждали по рёбрам, пересчитывая каждую пару, и опускались вниз, к тонкой талии с широким бледным шрамом и налитым упругим ягодицам; мять их было одно удовольствие, стискивать в ладонях до глухого шипения и лёгкого тычка в плечо, мол, хватит, следы останутся.
Юань раскрывался под ним и видеть это – неподдельное счастье, которое не сыскать в чём-то другом. И кажется, Блейд задыхался, чувствуя неестественно сильный толчок в груди, ощущая как сердце разгорается и заходится от тех чувств, которые существо вроде него испытывать не должно.
Генерал притянул его за волосы и увлёк в глубокий поцелуй, мазнул мокрым языком по губам и протолкнул между, вторгаясь в рот. Рукой он юркнул вниз и Блейд не оставил это незамеченным; он столкнулся с ней у широко расставленных бёдер и почти успел ухватить пальцы, тут же скрывшиеся в тугом кольце мышц. Ничуть немедля, он толкнул свои следом.
Цзин Юань что-то тихо промычал.
– Я помогу вам, генерал.
– Эй, прекрати, это как-то…
– Смущает? – лёгкий румянец окрасил чужое лицо, как в те далёкие времена, в юношестве, когда тогда ещё не-генерал прятал глаза при первой близости и не знал куда деть свои руки. – Если ты продолжишь это делать, то я найду свою смерть раньше, чем планировал. Впрочем, смерть от твоей руки я бы принял охотнее, чем от рук Пожирателя Луны.
– Продолжу что?
– Смущаться. Мы уже сотню лет спим вместе.
Юань мягко улыбнулся и сжал свободной ладонью мускулистое предплечье с твёрдыми узлами:
– Сотню лет, но каждый раз как в первый.
С данным высказыванием не поспоришь; внутри Юаня по-прежнему узко и дело не только в мышцах, способных быстро восстанавливать упругость.
Со стороны больших панорамных окон веяло долгожданной вечерней прохладой. Размытый горизонт поглотил диск оранжевого солнца и небо занимали неподвижные звёзды; сотни белых точек, далёких и недостижимых для обычного жителя, но вполне досягаемых для особенных людей.
Особенных вроде них.
Между тел было жарко и липко, а между сердец не осталось не пройденных сантиметров. Воздух стремительно нагревался. И если бы не кости и мышцы, Блейд самовольно сплёлся бы с Юанем, став чем-то большим. Настолько близко он чувствовал его учащённое дыхание, которое, по правде, уже нельзя было отличить от собственного, настолько горячо чувствовал того изнутри, когда заменив пальцы членом, разум обнулил все мысли, стёр беспричинные тревоги и в голове стало пусто, словно она потеряла весь вес и, не будь у неё привязки к туловищу, оторвалась бы и взмыла в небо.
Генерал то мял его плечи, то обхватывал поперёк туловища, то запускал пятерню в длинные чёрные волосы, опустившиеся мягкой завесой по обе стороны головы. С каждым толчком члена он глубоко выдыхал и с каждым усилением темпа – терял голос, срывал его, соскабливая сухое горло наждачкой. Где-то между его обрывочный шёпот выдавал что-то бессвязное, поэтично-романтичное вроде: «я люблю тебя» или «не оставляй меня» или «не могу представить жизнь без тебя» или «пожалуйста». Признания окликали бесконечное множество влажных поцелуев, которыми Блейд обозначал его щёки и шею, грудь и руки, оставляя завершающий прямо по центру ладони, чтобы затем взять того безбожно грубо, толкаясь между расставленных бёдер глубоко и несдержанно.
Блейд соврал бы сказав, что не слышит его речи – он внимал, впитывая каждое слово, каждое адресованное ему обещание любить до тех пор, пока они не потеряют собственные тела, оставив души, которые несомненно смогут найти друг друга после перерождения. Однако сказать в ответ ничего не мог. Он не мастер говорить так много и долго, но уверен, что Юань правильно интерпретировал его действия и не обижался на то, что за все сотни лет Блейд так и не дошёл до озвучивания своих чувств.
Потянувшись к чужому члену, ему хватило десятка движений вверх-вниз, прежде чем генерал зажмурился и неестественно гибко прогнулся в пояснице, выплёскивая семя между их животами. Брови вздёрнуты, пальцы поджаты. Он тут же перехватил его поперёк, крепко-крепко прижав к себе. Тело в его руках горело и содрогалось в послеоргазменных судорогах, мышцы обхватили изнутри.
Он не продержался долго и совсем скоро кончил следом.
Сердцу в груди было тесно, словно его поместили в клетку не по размеру, и оно толкалось так сильно, что заставило рёбра ходить ходуном. Гулким набатом стучала кровь по ушам, и только ласковая ладонь на макушке смогла привести в чувства.
Блейд проморгался, привстал.
Юань, скрестивший ноги на его пояснице, крепко стиснул их и прижал ближе к себе.
– Постой, я…
– Кончил внутрь, – совершенно спокойно констатировал он и потянул ладонь к чужой груди: любовно коснулся заманчиво-вздёрнутого соска, поднялся пальцами выше, оглаживая свои засосы и дёрнувшийся выступ кадыка под тонкой матовой кожей. – Но… оставь.
Блейд потупил взгляд, а затем блаженно улыбнулся:
– Хочешь, чтобы моя сперма была внутри тебя, пока ты будешь на очередном собрании генералов?
– Необязательно озвучивать это, но…
– Я на мгновение забыл какая у тебя извращ…
– Что, осуждаешь меня? – тот показательно надул губы.
– Совсем нет, – Блейд облокотился и путём нехитрых телодвижений перевернул их двоих набок. – Мне нравится думать о том, что пока ты будешь сидеть в зале заседаний и подписывать какие-то важные бумажки, из тебя будет медленно выте…
Юань заткнул его самым действенным способом – запечатал губы поцелуем и целовал до тех пор, пока тот не перестал тянуть хитрую ухмылку и не обнял его, прижимая к себе.
***
Тяжело распахнув веки, Блейд попытался вдохнуть. Лёгкие то ли пусты, то ли их передавило массой отобранных у жителей Сяньчжоу сновидений, иначе объяснить отсутствие возможности насытить тело кислородом он никак не мог. Рёбра словно живые сдавливали грудь вместе с внутренними органами, медленно напирали сверху и сбоку, грозясь размазать трепещущий сосуд за левой стенкой. И зачем он кому-то – этот неконтролируемый и исполосованный шрамами мышечный мусор? Блейд досчитал до трёх и крепко стиснул ладони, комкая простынь. Прозрачная штора развевалась у открытого настежь окна, а вплетённые в ткань блестящие нити мелко искрились под бледным светом восходящего солнца. Совсем рядом спал Юань, уткнувшись носом в его плечо. Он не мог отдать себя Маре. Не сейчас. Блейд попытался успокоиться и снова досчитал до трёх. Как-то Кафка обучила его техникам сопротивления Проклятию, которые хоть и не были так действенны как её чудотворные способности, но вполне могли помочь в моменты когда её не было рядом. Блейду эти техники нравились больше, прибегать к чужой помощи он не любил. Успокоившись и приведя хаотично бившиеся мысли в порядок, он сделал первый глубокий вдох. Расслабился, разжал ладони. Он снова в порядке. Сяньчжоу порядком оправился от ночной дрёмы и снаружи всё чаще доносились откровенные разговоры прислуги, перешёптывающихся о какой-то делегации и генерале, снова удравшего с собрания. Разговоры эти были пустыми и совсем беззлобными – едва ли кто-то мог упрекнуть Цзин Юаня в своенравном способе ведения должностных дел. Блейд лишь насмешливо улыбнулся, услышав, как несколько женщин выдвинули невероятные теории о том, что генерал стал немного рассеянным из-за дум о некой прекрасной особе, которой он посвящает всё своё время, для которой он пишет стихи и с которой он проводит бессонные ночи. Знали бы эти сороки, что «прекрасная особа» обладала стальным нравом и крепким телом, и способна была не только раздвинуть генеральские ноги, но и сорвать его горло, из-за чего на утро тот по своему обыкновению непременно заварит чай из лекарственных трав. Пихнув в карман шпильку для волос и взяв со стойки меч, Блейд едва развернулся, как услышал за своей спиной невнятное копошение. – Уже уходишь? – голос сонливый и хриплый, горький, как осевшая на дне чашки кофейная гуща. – Я должен… – Останься. Ты мне нужен. Блейд затаил дыхание, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как чужой взгляд мазал по спине и от этого воспламенялась кожа под расшитыми слоям ткани, раня сильнее чем любой вид оружия. У него богатый опыт: он на своём теле испытал десятки калибров, множество видов стали и способности разных Путей. Так что ему есть с чем сравнить. Невысказанная обида в голосе Цзин Юаня не шла в сравнение с ними. – Я не могу. Я… – слова застряли в горле крупным стекольным крошевом, и Блейд стоял, сохраняя тягостное молчание и крупицы своей праведности. Молча о том, что давно стоило бы сказать. – Я люблю тебя, – спокойно промолвил Юань. Если бы не человеческая оболочка, Блейд распался бы, растворился в воздухе как щёлочь. Разговоры давались ему тяжело, хоть он и мог иной раз рассказать о своих путешествиях и о том, как бороздил космические пространства, однако говоря о признаниях и чувствах, те казались ему неподъёмными. Он хоть и бессмертен, но внутри него текла вполне обычная кровь – тёмно-алая, с металлическим привкусом, в которой не было ни намёка на божественное родство с Атлантом, что держал на своих плечах небесные сферы. Потому он не нашёл в себе сил признаться в том, что Юань ему дорог, и потому, не проронив ни слова в ответ, в очередной раз ушёл, совсем не понимая того, что пытаясь их защитить, он ранил обоих.***
Низкие штормовые тучи на небе сгущались от самого горизонта, заворачивая небосвод в плотный тёмно-серый кокон. Проливной дождь бил по листьям, превращал землю в топкую скользкую грязь и создавал отвлекающие от боя помехи: движения врагов пропадали в монотонном гуле, а их дыхания и вовсе не было слышно. Не то чтобы это могло помешать Блейду сделать свою работу. Они с Кафкой добрались до отшиба региона, не значащегося на картах, и уже неделю занимались невесть чем. Ну, точнее, это Блейд занимался тем, что пытался скоротать нужное для поиска каких-то артефактов время; ему не нравилось тратить его в пустую, но он один из Охотников, и Кафка нуждалась в его помощи. Потому он зачистил несколько кишащих поражёнными Марой деревень, перевернул вверх дном дома важных ублюдков, руководящих разбойничьей деятельностью и всё-таки нашёл необходимый фрагмент. Всю проведённую здесь неделю его не покидало едкое чувство, отравляющее изнутри. То было не природы Проклятия, а чего-то более сложного, непостижимого. Невесть откуда взявшаяся тревога жрала заживо, перемалывая крупной массивной челюстью внутренности. «Что за чертовщина?» – думал про себя Блейд, наблюдая как дрожат его изрезанные в бою пальцы. Сила будто покидала его, и не опуская свой клинок, он становился безоружным. – Блэйдик, с тобой всё хорошо? – Кафка сидела прямо напротив, перебирая какие-то бумаги. Свет ночной лампы освещал её мягкие черты лица и скользил по изгибам шеи, пропадая в соблазнительном вырезе расстёгнутой сорочки. – Нужна помощь? «Нет», – безмолвно ответил Охотник. Он не в порядке и ему не нужна помощь. Ему нужен только… – Ты пугаешь меня, – настойчиво повторила она. – Я сам себя пугаю. Мрачные тени рисовали размытые образы на стенах внутренней каюты ялика, и Блейд рассматривал их, словно пытаясь увидеть что-то. Словно пытаясь найти ответ, причину своей не затихающей тревоги, мучавшей его со дня отбытия с Сяньчжоу. Глубоко внутри себя он знал о ней – о причине – но признать её сродни такой слабости, которой не мог одарить себя бессмертный вроде него. Когда они прибыли обратно в Лофу – тревога наросла как струпья на свежей ране. Оказалось, что за прошедшее время вся военная сила перешла под командование Фу Сюань, а Цзин Юань, как действующий генерал, выступил в Чешуйчатое ущелье. Без армии, но с Целусом под боком. Блейд не прокомментировал произошедшее, держа затаённую горечь за рёбрами. И он не нашёл в себе сил – в очередной раз – когда встретился в ущелье с Юанем; его обида сквозила, насыщала воздух и налипала на кожу конденсатом. Чужое огорчение должно было рассеяться со временем – как это было всегда – когда Блейд ровно также оставлял того на раннем рассвете, не обмолвившись прощальным словом. Однако сейчас всё было иначе. Сейчас всё казалось совсем другим. Блейд обещал Кафке не вмешиваться, но его ноги то и дело готовы были оторваться от земли и оказаться там, где ему не было места. Особенно от вида стоящего рядом Дань Фэна, сверкающего лазурно-зелёными глазами с растянувшимися в тонкую полоску зрачками и нарывающегося получить клинок аккурат между рёбер; ладно, здесь он действительно не смог сдержаться. Особенно от вида на поле боя, открывающегося с высоты ближайшей скалы, на которую они отошли после стычки: с одной стороны Цзин Юань и выходцы Звёздного экспресса, с другой – Лорд Опустошителей, перекрывшей своим массивным телом и разделённое надвое море, и лазурное небо. Эоны… Блейд никак не мог прикинуть в голове, как такой гениальный стратег как Юань мог согласиться на дурную затею вроде этой? Он ведь знал, что представляли из себя Лорды и он также знал, что силы не были равны. Ни названный звёздами Целус, ни Дань Фэн в своём теперешнем воплощении не могли оказать должного сопротивления. И Юань, чёрт возьми, это знал. И всё равно вступил в заведомо проигранную битву. Липкий холодный пот сходил вниз по позвоночнику. У Блейда дрожали и покалывали кончики пальцев. У Блейда колотилось сердце как бешеное, отдавая боль авансом. Пульс тарабанил по ушам и стучал под кожей; даже не приглядываясь можно было увидеть, как быстро вздымалось уязвимое место у шеи. То самое, которое Юань любил облюбовать губами, а теперь – являющееся концентрацией его густого и вязкого страха. Тот на фоне Фантилии казался совсем маленьким, крохотным, растерявшим все свои добрые сто восемьдесят, но отнюдь не растерявшим свою стойкость и волю. Блейд, наблюдая за ходом битвы с вершины, отчётливо чувствовал как наэлектризовался воздух вокруг него, как напряжено было его тело и как сосредоточена сила, направляющая Повелителя молний. Он сражался достойно для смертного, и стоявшая рядом Кафка обмолвилась, мол, неужели ему хватит духу. Однако… В какой-то момент лицо Фанталии приобрело по-настоящему злое выражение. Такое не бывает у уличённых в преступлении воров, как не бывает у разбойников и у поражённых Марой существ. Здесь было нечто другое – чистая ненависть, слепая ярость. Она раздражённо смотрела то на Целуса, то на Цзин Юаня, концертируя особое внимание на втором. У Блейда переняло дыхание, когда она с лёгкостью подняла того в воздух, с долей грации и всего одним взмахом, словно он не весил совсем ничего; будто соломенную куклу или пустой мешок. Блейда подкосило на потерявших мышцы и кости ногах, когда Фантилия, растягивая на лице злорадную ухмылку, вытянула огромную ладонь размером с десяток яликов. Время потеряло свой счёт. Всё случилось моментально: её длинный коготь вошёл ровно по центру груди генерала и вышел с обратной стороны. Если бы не рука Кафки, схватившей Охотника за плечо, тот оступился бы и рухнул с выступа вниз. Упал плашмя и разбился как те горсти крови и обрывки внутренностей, высвободившиеся из тела повисшего в воздухе генерала. К горлу подкатила тошнота и Блейда всё же согнуло пополам, желудок вытеснил скудный завтрак и обед. Его не напугал вид крови – свою он видел чаще, чем кредиты за выполненные задания, и он не боялся смерти – за все сотни прожитых лет и скитаний он умирал достаточно часто чтобы перестать вести счёт. Блейда напугало совсем не это. Его напугало то, что кровь была не его, что смерть пришла не за ним. А за кем? Он медленно поднял голову, как раз в тот момент, когда Фантилия сбросила Цзин Юаня на землю. Следом звонким эхом раздался девчачий крик и яростный вопль Целуса, бездумно ринувшегося на Лорда. Дань Фэн тем временем суетливо завозился над застывшим лицом генерала. Даже за десятки километров Блейд отчётливо различил его горестный вздох и увидел жалостливые попытки приложить что-то к ране, зияющей сквозной дырой сантиметров на тридцать в диаметре. После такого не выживают. Юань не был бессмертным. Блейд не мог вспомнить как добрался до квартиры Охотников; в памяти сплошной пробел, взявший начало от неразберихи в ущелье, и закончившийся тем, что он успел разнести письменный стол и несколько стульев, успел оставить заметную вмятину на стене и прижать к ней невовремя подошедшую к нему Кафку. Его алые глаза горели как два жертвенных костра, а ладони до выступивших побелевших костяшек сжимали рукоять старого клинка. Всё внутри перемешалось – чернильное небо перевернулось, устремившись под ноги, а разум отчаянно блокировал недавнее воспоминание; Блейд никак не мог понять, почему всё нутро раздирало от нестерпимой боли. – Блэйдик, всё хорошо, – Кафка медленно приобняла его. Её руки показались ему ласковыми и уютными, по-матерински тёплыми, но всего на краткое мгновение, потому что следом мышцы прошиб слабый статический разряд. Он помнил это неприятное ощущение, сшивающее нитями изнутри и убирающее все воспоминания. Не дающее ему расколоться от высвободившегося потока чувств, которые сдерживал Шёпот духа. – Потерпи. Мои силы не исходе. Мне нужно немного времени, чтобы восстановиться после прошлого раза. Он слабо кивнул, закусив губу и начав про себя отсчёт. Попытка самостоятельно успокоиться была жалкой и бесполезной. Переживать свою смерть не так страшно – Блейд был готов и принимал её равнодушно, желая поскорее предаться забвению. Не тянуть с сопротивлением Маре и избавиться от причиняемой ею боли, от которой он давно бы сошёл с ума, если бы не сдерживающие узы Кафки. Не волочить это бессмысленное существование, полное ненависти и желания отомстить тем, кто всё погубил, кто обратил жизнь в смерть; тому, кто обрёк его жить вечно. Блейд не желал жить вечно, но его желание не имело никакого веса в тот момент, когда на Лофу поднялся мятеж. Однако же… Он не был готов переживать смерть, которая пришла за другим: за тем, кто заплетал ему волосы в жаркий день, кто настойчиво тянул любоваться звёздами на заднем дворе дома, кто заваривал самый вкусный зелёный чай и не отходил ни на шаг не смотря на все убийства, запятнавшие руки. Только не за тем, чей мягкий тембр голоса и такой же мягкий взгляд согревали изнутри, растапливали сердце. Блейд не был готов. И никогда бы не стал. В довесок к перманентной боли от Мары, теперь он ощущал как всё горит изнутри; как его заживо разъедает, душит и скребёт, будто выпустили на волю стаю адских церберов. В голове никак не укладывалось произошедшее. И Блейд бы не осознал его, если бы взгляд Серебряного Волка не был обращён к нему с такой необъятной жалостью, что, проходя мимо, ему нечеловеческим усилием пришлось поднять глаза вверх, пытаясь разогнать собравшееся влагой на роговицах бессилие. Блейд не желал с этим мириться и не готов был принять такую судьбу. Слепая неудержимая ярость шумела за рёбрами и сорвала голос до бессильного животного рёва. Иронично что он обнаружил Дань Фэна в том же ущелье и всё той же ночью. – Ублюдок, ты… – он не стал терять времени на объяснения или хоть сколько-нибудь честный бой, поэтому напал со спины, обнажив старый осквернённый клинок. Впрочем, Пожиратель Луны слышал его шаги и ждал встречи с ним, иначе нельзя объяснить скорость его реакции и моментально задействованный Путь. В иное время движения Блейда в бою всегда были выверенными и точными, но в тот момент его навыки исказились под воздействием негативных чувств. Он совершал сумасшедше-быстрые выпады и вкладывал в удары слишком много силы, наступал резво и прытко, не давая времени на передышку и намеренно пропуская удары. Дань Фэн же едва успевал отбиваться и брать дистанцию; ближний бой не был его коньком. – Какого чёрта ты делаешь? – Ты ещё не догадался? – Блейд горько усмехнулся, пустив свою кровь по клинку; проклятое лезвие вспыхнуло на мгновение. – Я хочу убить тебя. Прижечь как гнойную язву, отравляющую этот мир. – Послушай, я уже говорил тебе, я не тот Дань Фэн, которого ты… – Заткнись, я не желаю тебя слушать, – он яростно взмахнул мечом, выпуская ярко-красные всполохи в стороны. В воздухе резко запахло кровью и цветами – ликорисами. Об этих цветах ходило много баек, мол, распускаются только на напитавшейся кровью земле, да и в целом служат знамением смерти. У них с Блейдом было много общего, тот тоже своего рода знамение неизбежного. – Ты позволил Юаню умереть. – Я ничего не мог сделать. – Пустой трёп. Дань Фэн увернулся от нескольких рывков и увеличил расстояние между ними, отпрыгнув на ближайший выступ. Его навыков было достаточно чтобы справиться с бывшим членом квинтета; конечно, если это был тот самый Пожиратель Луны. Потому, порядком устав от бесполезно-долгой битвы, он сформировал в ладони небольшую золотистую сферу. – Вот как. Я позволил Цзин Юаню умереть… а где же был ты, а? – усмехнулся он. – Не смей. Ты ничего не знаешь. – Правда ли? Я вот прекрасно осведомлён, что наш хвалёный генерал был слепо влюблён в тебя. Привязался к тебе как маленький котёнок, тянущийся к ласкающей его руке. А что ты? – выражение Дань Фэна исказилось до неузнаваемости. Блейд на мгновение остановился, готовый поклясться, что за всё время знакомства он никогда не видел на его лице такой провоцирующей, колющей насмешки. – В очередной раз бросил его? В очередной раз не сказал о своих чувствах? – Клянусь, сегодня ты не переродишься, – Блейд прикусил губу и широко раскрыл края стремительно затягивающейся на руке раны, норовя вновь окропить клинок. Боль невыносимой волной прошлась по нервам; не только физическая, но и душевная. Как этот ублюдок мог знать о том, что происходило между ним и Цзин Юанем? – Надо же, задел за живое? – силуэт дракона за спиной стал более различимым, а атаки – намного сильнее. Задолго до этого в каждой стычке он действовал сдержанно и ранил неохотно, теперь же стиль его боя радикально изменился. – Ты ни разу не сказал ему этого, а ведь он был так предан тебе. Всё время оправдывал твои преступления, позволял тебе избегать закона, позволял сбегать. Так как ты смеешь говорить о том, что это я позволил ему умереть? Это тебя не было рядом. С каждым сказанным словом боль нарастала, кишела как горсть личинок, забравшихся под кожу. Что ж, в чём-то Дань Фэн был прав. Блейд не считал, что имел хоть какое-то право любить после того, как стал бессмертным. После заражения Марой все происходящие события перестали нести в себе смысл, однако этот смысл не потеряло его прошлое: светлое, наполненное беззаботными улыбками и праздными разговорами. То самое прошлое, где и он, и Дань Фэн, и Цзин Юань и остальные члены квинтета были молоды и беспечны. То самое настоящее, где он по-прежнему с трепетом и всей любовью относился к Юаню. Но теперь… Блейд замешкался и это сыграло Дань Фэну на руку: маленькая проекция бледной луны в его руке пришлась прямо в солнечное сплетение. Силой удара его повалило на землю, кости от резкого столкновения глухо хрустнули и раздробились. Пожиратель Луны навис над ним, седлав бёдра и продолжив прижигать грудь сияющим ядром. – Надо же, Кафка предусмотрительно не стала накладывать Шёпот духа. Неужели ты тоже стал ей не нужен? Влияние Мары высвободилось, прорвав ту тоненькую грань, которая помогала сохранять остатки рассудка и сдерживала часть подавленных чувств. Те беспорядочным потом вырвались наружу, заставив Блейда обессиленно опустить руки. Проклятый клинок звонко упал на землю, проклятое сердце устремилось наружу, разрывая остатки внутренностей. Всё вокруг застыло: и капли вызванного Дань Фэном дождя, и пролетающие по небу птицы, застрявшие в лиловых облаках как маленькие игрушки в детской кроватке. Щемящая боль неожиданным образом исчезла, как исчезли все звуки и солнечный свет; рваные телесные раны не регенерировали. Всё пропало. На тело накатила смертельная усталость, будто он сотни лет бесконечно-долго сражался с врагами, будто он сотни лет не спал и не ел. Будто наконец-то встретил свой конец. И Блейд бы на самом деле ни о чём не жалел: у него не было дома, не было семьи и друзей, разве что… ладно, о чём-то он действительно лгал и жалел: о том, что не смог заплатить за происшествие в Лофу и не смог забрать жизнь Дань Фэна. О том, что потерял Цзин Юаня. Особенно о том, что потерял его. Как ему жаль. Кровь жгла горло и пузырилась во рту. Он бы сплюнул, да не мог пошевелиться; тело стремительно онемело и кости размякли как печенье в молоке. Как же ему, чёрт возьми, жаль. Если это был праведный огонь, то он со всем спокойствием готов был принять его: веки точно плавились от жара, а лицо неприятно стянуло; кожа на щеках и скулах наверняка обгорела и вздулась, покрывшись пузырями. Однако ноздри не забивал запах жжёной плоти. В воздухе стоял запах чего-то знакомого: хлопок и свежая листва, аромат чужого тела и раскрывшегося на ней древесного парфюма. Блейд бы уловил этот аромат из тысячи, из сотни тысяч других, потому что принадлежал только одному человеку. Пальцев коснулось что-то мягкое и горячее, упругое. Умирать, оказывается, не так уж и плохо: ни небесных замков с ангелами, ни чистилища с краснокожими хвостатыми существами. Будто остался на том же месте или провалился в блаженное небытие. Блейд глубоко вдохнул и открыл глаза, проморгался. Над ним белый потолок и прикреплённое к нему растение в плетённом тканевом кашпо, тихо покачивающееся от лёгкого ветра. От этого же ветра развевались прозрачные шторы с вшитыми в ткань золотыми нитями и еле слышно шуршали бумаги на столе, грозясь разлететься. Блейд слепо потянул руку вбок и нашарил тумбу, набрёл пальцами на лежавшие на ней мелкие предметы: холодный металл шпильки и гладкая ткань красной ленты для волос; он отлично помнил их очертания и даже мог представить запах. В последние года Блейд неохотно заплетал свои волосы, Юань же любил брать в руки гребень и расслабляться перед сном, прочёсывая его и без того прямые и гладкие пряди. Медиативно, видите ли. Стоп-стоп. Шпилька и лента? Сердце стремительно набрало нечеловеческий ритм. Блейд сделал ещё один вдох, боясь задохнуться. Боясь повернуть голову в сторону. – Блейд? Во снах не чувствовался ни страх, ни боль, так почему его потрясывало от скребущего ощущения под кожей? – Блейд. На грудь легла чужая ладонь – такая тяжёлая, будто весила добрые десять килограмм; это всё груз страхов и тревог, опустившихся между рёбрами и в момент придавивших его, поджидавших его с ножом, и Блейд не готов был ощутить их снова, потому что лёгшая на грудь ладонь была слишком знакомой, слишком родной, слишком реалистичной. – Ну же, Инсин, – сбоку показалась чужая макушка – беспорядочные вихры растрёпанных после сна светлых волос, а затем – золотистые глаза, с яркой родинкой под левым, и довольная лисья полуулыбка, присущая только одному человеку. На его лице виднелись следы ещё не сброшенного сна и небольшой тревоги. – Снова плохой сон? «Не представляешь насколько». Блейд на бесконечно-долгое мгновение не мог пошевелиться. Краешком сознания он всё ещё пытался сообразить где находится и была ли эта реальность реальностью, или он всё ещё в той кошмарной дрёме, где внутри него всё умерло, а тело двигалось по инерции. Однако всё это время его веки горели не от очищающего огня, а теплели от прорвавшегося в комнату солнечного света, его щёки стянуло не от ожогов и волдырей, а от высохших дорожек слёз. Он не умер, и Юань был жив. И осознание этого было таким счастьем, такой радостью, что он тут же обвил того руками и повалил на кровать. Придавил своим телом и крепко-крепко вжался носом в изгиб шеи. Какое же облегчение. – Эй-эй, я здесь, всё хорошо. Это просто сон, – генерал принялся растерянно гладить его по голове, прижимая к себе. Он отлично знал как проявлялось проклятие, но что бы видеть на лице Блейда следы слёз – такое впервые. – Я люблю тебя, – громогласное, как раскат грома на берегу, как вдребезги разбитая ваза, которую смахнул хвостом кот, как первый крик ребёнка, вылезшего из лона матери. Как первое признание – уверенное и твёрдое. Как обещание никогда в жизни не расставаться. Слова вырвались изо рта быстрее, чем Блейд успел подумать о них. И не то, чтобы они были нежеланными – совсем нет; он не жалел о сказанном и не боялся реакции. И он конечно же знал, что услышит в ответ. Ему не нужно было «отлипать» от Юаня, к которому он прижимался не только телом, но и всей своей душой, всем сердцем, тем не менее он оторвался от него на небольшой десяток сантиметров, чтобы можно было рассмотреть лицо. Цзин Юань всего на мгновение растерялся, а затем улыбнулся более счастливо чем обычно.
