Eve, Psyche, and The Bluebeard's Wife

Соуп кто угодно, но не верующий. Для него идея существования бога — бред. В церквушки никогда не ходил, а калекам-попрошайкам на рождество в жизни цента не кидал. Образ единого батюшки-создателя казался ему инфантильным и совсем неправильным. Он больше по теории одного огромного взрыва, хоть та, как узналось недавно, тоже не самая правдивая. Да и чёрт с ним: живой? Живой. Насрать кто там сверху. Соуп бы уже давно получил кару божью за все свои проступки и религиозные оговорки. Только ничего не было. Это он про время проведённое с Гоустом один на один в его кабинете ещё не размышлял вслух: если бы начал, все боги с Олимпа свалились бы. Вот за это уже реально могло и влететь. И не только от силой-несилой выселенных всевышних с Олипма. О-ох… Лейтенант Саймон Райли — президент клуба ахуенных задниц, магнит взгляда Соупа и президент клуба ахуенных задниц. Или такое было уже? Как бы не хотел Соуп этого признавать, но Гоуст, несмотря на все предрассудки МакТавиша о боге, в особенно плохие вечера, заставлял его читать молитвы про себя, замаливая грешки. Лишь бы ноги на следующий день его держали. Нет, Гоуст не груб, за редким исключением инициативы со стороны Соупа. Но его манера поведения в постели (или на столе, там как повезёт) действительно заставляла МакТавиша дрожать осиновым листом. Бесконечные поддразнивания, тонна похвалы, и толчки в задницу, отдающие позорно-громкими шлепками кожи о кожу, и всё это разом, сразу после часовой прелюдии. Гоуст, на удивление, был едва ли не «ублажатором4000», но виду не подавал. И только Джонни имел привилегию длинных пальцев, а также изворотливого языка лейтенанта. Кто же мог подумать что он, бесконечно уважаемый лейтенант «Гоуст» Саймон Райли, языком творит такие выкрутасы, что даже хамелеоны могут позавидовать? И всё это чисто по приятельству, чисто для Джонни МакТавиша? Вообще, секс по дружбе — частая практика для многих людей. Соуп же до последнего думал, что его такое никогда не коснётся. Тем более с Гоустом. Странно одно — никогда этот секс по дружбе с Саймоном, дальше этого самого секса по дружбе не заходил. Ни конфетно-цветочных отношений на две недели, как у подростков, ни долгосрочных перспектив чего-то заместо «Хорошего мальчика» и «Сэра». Неа. Соуп в первое время думал, что Гоуст был полудохлым романтиком, и ему нужно было пнуть под его (ахуенную) задницу и ходить довольным за ручку с ним, как с трофеем. И снова мимо. У них с Саймоном исключительно общее снятие стресса стабильно раз в неделю и похотливые игры в гляделки в самолётах перед затяжными миссиями. О, а ещё неловкий флирт по внутренней связи, который потом высмеивался Прайсом на пару с Газом за партейкой в покер. И ничего более. Впрочем, Соупа всё устраивало. Как говорится в какой-то замудренности — будь благодарен тому, что у тебя есть. «Дарёному коню в зубы не смотрят», что ли. Говоря честно, он и сам с недавней поры, себя с Саймоном чем-то большим чем живыми секс-игрушками друг для друга и не видел особо. А чего ещё можно ожидать, кроме как перепихона на скорость, от двухметрового мужика-шкафа, который порой начинает пиздеть в самые неудобные для этого моменты? У Гоуста какая-то странная привычка начинать говорить как раз тогда, когда это не требуется от слова совсем. Будь то во время фроттинга, когда они стоят в общественном туалете, или даже на какой-нибудь важной миссии. На памяти, как раз, всплывает один из таких проёбов Гоуста. Сидел однажды Соуп в засаде почти шесть часов, договорившись с Гоустом, чтобы тот с ним не связывался, пока он сам не киданёт сигнал. Так этот придурок, несмотря на всю свою профессиональность и многолетнюю службу, на седьмой час как затрезвонил ему по рации, что Джона сразу заметили и, блять, подстрелили. Соуп по сей день не понимает что произошло с Гоустом в ту минуту, и с чего ему так резко потребовался МакТавиш на другом конце провода. Соскучился, или что? Плечо, которому не сильно повезло тогда словить пулю, затягивалось почти месяц, а боль не уходила все два. И ладно бы его в левую руку подстрелили, нет же, в правую! И Гоуст, как последний ублюдок, вместо того чтобы извиниться перед Соупом за оплошность, заявился к нему в палату (спустя почти неделю!) и смотрел на него в полнейшей тишине с полчаса. Сидел, важный такой, пучил глаза, и редко хмурился сквозь балаклаву. У Соупа терпение — ресурс быстроисчерпываемый. Он сразу говорит в лицо что ему нравится, а что нет. Гоуст в тот день ему, определённо не нравился, и как только эти самые полчаса сраной тишины медленно начали перетекать в сорок минут, до этого тихая комната затрещала пресладкой пахлавой из отборнейшего мата. Да уж, быть неспособным даже, мать его, подрочить, делало из Соупа какого-то недотрогу. Он, так-то, мужик, а не размазня, но распсиховался как истеричка. Отсутствие выплеска накопившегося внутри него стресса и прочей херни, делало из него какого-то недовольно клокочущего петуха, а не вояку, работающего на благо родины. Вот и свалилось с его паршивых уст: «И ведь даже подрочить не могу, всё из-за тебя, придурка!» В голове ясными картинками последовали заглушённый балаклавой смешок Гоуста, удивлённый вздох Соупа, когда резинка его трикотажных шорт на пару с нижним бельём стянулась ниже, а после — хлюпанье и чавканье чужого рта о разгорячённую плоть недееспособного сержанта. Оргазм, накрывший Соупа на больничной койке, был, по его скромному мнению, одним из лучших за всю его не самую скучную сексуальную жизнь. Даже спустя почти год с произошедшего, он ясно помнил как схватил Саймона за покрытую балаклавой башку, и сквозь адскую боль в плече, вдавил до упора. Нужно было фигачить левой — правая рука ныла на протяжении всего последующего дня. Но стоило ли это того? Однозначно. Зажимать Саймона между бёдер с которых полностью стянули одежду, предварительно кончив ему глубоко в горло, стало для Джона сродне почётному воспоминанию, которое он обязательно добавит в своё резюме при отставке из армии, как одно из его отличительных качеств. «Мой член был отшлифован, мать его, Саймоном «Гоустом» Райли. Позавидуйте мне, сучки». Вполне звучит. Всё-таки несмотря на все проёбы Саймона, коих было немного, трахаться с ним было хорошо. Крайне хорошо. Поэтому обижаться на него как малолетняя соска и не давать выебать себя разложенным на столе под вечер воскресенья, казалось для него дикостью. А минет на больничной койке с больным плечом можно было гордо отнести к одному единственному исключению. К слову, вспоминая про тему с верой. Сейчас он готов раскаяться за все грехи, упасть Иисусу в ноги и начать звёздно плакать. Всё из-за Гоуста. Соуп — дурак, причём ужасный. Вызвал его Гоуст себе в офис, дурачка, а-ля «Нужно с документами разобраться». И ведь Джонни даже не понял что к чему — не смутился ни позднего часа звонка, ни умолчания о том, что это за документы, если они сейчас в отпуске, ни того, почему Саймон позвонил ему на мобильник, а не по внутренней связи. Как говорится, кто на что горазд. Теперь, от невнимательности Соупа к деталям, он лежит лицом упёртый в стол, а его руки завязаны бечёвкой за спиной. Видимо, Гоуста потянуло на экстрим, ведь он, как только Соуп переступил порог его офиса, киданулся на него со спины, повалив на пол. Джон от неожиданности, уже собирался начать орать, как его рот заткнули ладонью, одетую в перчатку с принтом костей. Ну конечно, кто же ещё. Было вполне ожидаемо, обернувшись назад, увидеть сидящего на нём Гоуста. Уже через несколько секунд, Джон лежал лицом в деревянный стол, а его руки были обвязаны хлипким узлом из бечёвки. — Готов, а, сержант? — наконец спрашивает его Гоуст, схватив за шею и подняв бошку вверх. — В следующий раз предупреждай, идиот, — лейтенант тихо усмехается и отпускает голову сержанта. Армейские штаны Соупа стягиваются одним быстрым движением, а вслед за ним и чёрного цвета боксеры. Джон представляет зрелище со стороны и мгновенно краснеет. С Гоустом из экспериментального они пробовали, максимум, фроттинг когда они засели в том сортире. Воистину позорище позорищ — Джон вжимался в тело Саймона и тихо стонал его имя, пока тот бесстыдно трахал свой кулак, зажав в нём члены друг друга. Мда… Вспоминая это сейчас, МакТавиш краснеет ещё больше и опускается головой на стол, тяжело вздохнув. Саймон упорно творит что-то с его задом: кажется, он уже и сам стянул с себя штаны и стоял нагой посреди офиса, водя круги ладонями по ягодицам лежащего на столе Джона. А они дверь закрыли? — Стой… Саймон… — резко очухивается Соуп, оборачиваясь на стоящего позади Гоуста с обеспокоенным выражением лица. — Чего тебе? — Гоуст стягивает одну из перчаток с руки и сплёвывает на пальцы. — Во-первых, я не подписывался на слюну вместо смазки, — начинает Соуп, нахмурившись на спорное зрелище из стекающих слюней с пальцев Гоуста на его ладонь, — А во-вторых… Ты дверь закрыл? — Неа, — Гоуст прикладывает прохладную ладонь со слюной на ней к заднице Соупа, смазывая кольцо мышц. От контраста температур Джона передёргивает и он ощутимо вздрагивает, — Не рыпаемся. — Ты сегодня на жести, или что? — недовольно бурчит в ответ Джон. Признаться честно, ему больше нравится чувственный и заботящийся Саймон, чем холодный и отстранённый Гоуст. Что в жизни, что и в сексе, оба варианта, безусловно хороши, но… хочется чувствовать хоть какую-то связь. Кроме ощущения члена глубоко внутри себя. — Заткнись, секс-игрушки не разговаривают, — Соуп раскрывает рот в искреннем удивлении и уставляется на Гоуста так, словно он ненавидит Дуа Липу. — Ты попутал?! — ненаигранно сердито спрашивает Джон у Саймона когда тот раздвигает его ноги чуть шире, и изучающе косится на разведённые в разные стороны, прямо как родители Джона, ягодицы. — Цыц, — вставший член Гоуста приставляется к проходу Соупа, — Расслабься. Джон тяжело вздыхает, но, секундой пораскинув мозгами, расслабляется. — Другое дело, — лейтенант медленно движется во внутрь, оказываясь внутри сержанта. Соуп стискивает зубы и шипит от боли — Гоуст входит до упора за раз. Он ненавидит когда он так делает — обычно, на следующий день после таких интимных практик, он не может сидеть. Особенно плохо было когда у него из-за вечно неймущегося и неясно куда торопящегося Саймона появилась анальная трещина. О боже — забудьте про фроттаж в лифте, Соуп бьёт все рекорды испанского стыда. Поход к проктологу стал для него противоположностью минета на больничной койке — позором всей жизни. Джона хватают за бока и насаживают на член, притягивая к себе. С губ Гоуста срывается приглушённый и рваный стон, а Соуп тяжело выдыхает. Он чувствует как из него вытекает смесь слюны и пота, медленно оседая на внутренней части бёдер одинокими каплями. Гоуст вдавливает его в твёрдую поверхность стола, не прекращая двигаться. Шлепки кожи Саймона о кожу Джонни становятся быстрее и громче — он медленно ускоряется. Сержант стонет в стол от смеси боли и приглушённого удовольствия, плотно стиснув зубы. Каждый раз когда Соуп оказывается голозадым на столе в офисе у Гоуста, истекающий один только бог знает чем, он вспоминает строчку из какой-то песни услышанной по радио. I'm a mess, mess, mess, mess, mess, mess, mess. И действительно: настоящий бардак, что в башке, что на теле. В голове перекати поле летает, там, на задворках сознания, нынче модно не держать вообще ничего, живя в неведении. С ног стекает слюна Гоуста, вытекшая из него, волосы мокрые и слипшиеся от пота, а лицо краснее логотипа КФС. — Сейчас… — говорит Гоуст, схватившись за зад Соупа крепкой хваткой, — Блядство! В одно мгновение он выходит из него и парой движений кулаком доводит себя до разрядки, изливаясь Соупу на спину. По началу МакТавиш не понимает что произошло, молча. Но сразу же опоминается когда Гоуст шлёпает его по заднице. — Ты уже? Так быстро? — не поворачиваясь к лейтенанту спрашивает сержант. Сзади жжётся, а сердце почему-то начинает быстро колошматиться в грудной клетке. — Что-то не так? — Соуп вздыхает, пожимая плечами. — У меня руки затекли, развяжи, — Гоуст раззвязывает ему руки и бросает верёвку на стол, недалеко от всё также лежащего на нём лицом Соупа, — Да, что-то не так. — А именно? — лейтенант вытирается влажными салфетками и протягивает присевшему на столе сержанту упаковку точно таких же, — Тебе сидеть не больно? — Терпимо, — отмахивается Соуп, — Я не знаю… Что-то не так, но я не знаю что. — Хочешь на свидание? — глаза у Джонни заползают на лоб, и он открывает рот от удивления, — Чего? — Да. А вот и то самое «Что-то».