А у нас так

Следующие несколько недель не единожды давали Екатерине возможность убедиться в правоте предложения Самсоновой: «Детям будет лучше жить у меня, то есть в моей квартире, потому что есть лифт и консьерж, и можно коляску оставлять в холле на первом этаже, как делают жильцы с маленькими детьми…» «А ещё до метро идти пять минут, закрытый двор, центр города…» — мысленно перечисляла Катя «плюшки от Спицы», неся «этого монстра», как прозвала про себя коляску Ангелинки, подаренную бабушкой Аллой. Нет, конечно, коляска была классная! Три в одном! Зима, лето, люлька для поездки в машине, куча всяческих приспособлений, чтобы облегчить жизнь мамочке. Да и лёгкая — тринадцать килограммов всего лишь. — Как ведро воды большое, — пыхтела Катя, неся коляску вниз. — Но какая же ты, заразюка, тяжеленная! — злилась она, поднимая махину на свой пятый, который самый лучший этаж, потому что никто не затопит, никто не топочет над головой и всё солнышко утреннее нам достаётся… — Бля! Ведь продавалась квартира на первом. Ну чего было не купить?! Она затягивала коляску в квартиру — красная, распаренная, струйки пота текли из-под подмышек. И снова бежала вниз — взять у Галки Ангелинку и принести в квартиру. Это уже было легче лёгкого: любовалась крохотулей, не замечая, как оказывалась у дверей квартиры. Лёшка, конечно же, помогал, когда был дома. Катя иногда сама себе удивлялась: как у неё так быстро получилось привыкнуть к этому тощему, молчаливому пареньку. Она частенько подкрадывалась к двери Галкиной комнаты и прислушивалась, пытаясь разобрать, о чём разговор идёт. Но ничего, кроме густого «бу-бу-бу», ухо не ловило. Катя уходила на кухню пристыженная: у них теперь своя жизнь. И ты всегда придёшь на помощь, но только если позовут. Она рассерженно стучала посудой: какая к чертям своя жизнь?! Дети ещё совсем! Глаз да глаз нужен! А не то натворят такого, что потом не расхлебаешь. По ночам Катерина вскакивала с постели, услышав плач внучки. Подбегала к закрытой двери детской и замирала: проснулись ли? Ночью слышимость была лучше: с отмирающим сердцем вслушивалась в возню за дверью — басовитые нотки Лёшкиного голоса, более тонкие Галкиного и требующее её срочного вмешательства внучкино «уа-уа-уа». Каждый вечер Катя разговаривала по телефону с Аллой. Алла: — Здравствуйте. Катя: — Здравствуйте. Алла: — Как малышка? Катя тоскливо: — Так ночью бедняжка плачет. У меня прям сердце разрывается. Подбегу к двери их комнаты и слушаю, слушаю, когда же дадут ей ту бутылочку. Алла печально: — Бедняжечка! Конечно, кричит. Голодненькая. Это беда, конечно, что молочка своего нет. Я помню: только Лёшик пискнет — я моментально просыпалась и сразу грудь ему суну. Он возле меня спал, и он сосёт довольный. Катя с нотками зарождающейся бури в голосе: — У меня молока было столько, что Галка не выпивала даже всё. Приходилось сцеживаться. И у мамы моей тоже. У нас весь род молочный. А у Галюни нет молока, потому что какие только мучения бедному ребёнку, — грозовые раскаты смягчались сдушившими горло слезами, — пришлось перенести, начиная от навешивания ярлыка потаскухи… Алла: — Я не называла её так! Я не… Катя злорадно-мстительно: — Обвинения нас в грязных инсинуациях, словно мы какие-то швали… Алла с нотками едва сдерживаемой истерики: — Господи, Катя! Ну зачем вы такое говорите! Ну никто же… Катя: — А два месяца на сохранении с постоянной угрозой выкидыша, а потом ещё и кесарево, — она всхлипнула, — вишенка на торте. Это же надо такое заявить: «Будем спасать роженицу. Сердцебиение ребёнка не слышим». Завсхлипывали обе. Или: Алла: — Здравствуйте. Катя: — Здравствуйте. Алла: — Как малышка? Катя восторженно: — Спасибо, растёт потихоньку. Уже так ручками и ножками двигает, словно вот-вот пойдёт. Алла радостно: — Сейчас дети такие ранние. Не зря говорят о них — индиго… Катя снисходительно: — У меня Галюня пошла в девять месяцев. Девочки всегда раньше мальчиков на ножки встают. Алла: — Говорят все врачи, что это нехорошо, когда малыш до года пошёл. Особенно для девочек, потому что тогда кости таза… Катя возмущённо: — Так что, мне её надо было привязывать? Это, по-вашему, правильно?! Алла: — Да нет же! Я просто хотела сказать, что это вредно… Катя: — Ой! Вы давно уже практикуете педиатром? Сопят обе, рассерженно. Или: Алла: — Здравствуйте. Катя: — Здравствуйте. Алла: — Как малышка? Катя умилительным тоном: — Ой, такая умненькая! Я погремушку трясу, а она глазками водит и ручками словно тянется… Алла с неприкрытой гордостью: — Это она в Лёшика пошла. Он тоже таким был — умненьким. Ещё такой крохотуля. Даже не сидел. Я рассказываю стишок — «Муху-Цокотуху», например, а он сморщит личико недовольно, — Алла рассмеялась, — подавай любимого «Айболита». И когда этот стишок рассказываю, то так гукал, словно за мной повторял. Катя недоверчиво-насмешливо: — Ну надо же, какой гений. Алла гордо-прегордо: — У Лёшика очень языковое чутьё развито. Он очень к языкам способный. Катя с возрастающей насмешкой: — Так чего же на программиста пошёл? Да ещё и на платный факультет? Алла с раздражением и неприкрытой обидой: — Я же вам говорила! Так сложились обстоятельства. Я в больнице присматривала за тётей Верой, а он мне дважды в день — утром и вечером! — каждый день привозил еду, которую сам готовил! А потом ходил по району и допоздна клеил объявления, чтобы копейку заработать. Много вы таких найдёте пацанов семнадцатилетних, чтобы вот так самоотверженно?! — вопрошала собеседницу разгневанно. — И не курит, и не пьёт. И в «Макдональдс» устроился на подработку. И для Гали с Ангелинкой он же всё сделает! Чем вам мой сын не такой?! Катя, растерянно оправдываясь: — Да я же не говорю, что он плохой… Алла: — Да неужели?! А то я не вижу и не чувствую, что мы вам как кость в горле! Всё продолжаете лелеять свои обиды! Катя, крича сквозь плач: — Да ничего я не лелею! Я просто устала! Выдохлась! Нет у меня ресурса! Никакого! Ни физического, ни психического, ни финансового… Алла печально: — Я понимаю. Сама в такой же заднице. Застыли обе в немой солидарности. После этих телефонных диалогов Катя чувствовала себя так, словно дом на пятьсот квадратных метров убрала, да ещё с глажкой в придачу. Но, как ни странно, ждала следующего диалога со Спицей. И с каждой приближающейся минутой к восьми вечера (а именно в это время звонила Алла, что очень Катерине импонировало: она сама была человеком пунктуальным, исполнительным и обязательным и эти же качества ценила в других) чувствовала, как растёт в ней нетерпеливое и, что самое удивительное, радостное ожидание предстоящей перебранки. Вместе с физической усталостью приходило чувство душевного удовлетворения, которое приносит хорошо сделанная работа. Да и с кем ещё можно по часу, а то и больше, говорить о внучке с неувядающим интересом с обеих сторон? Конечно, была сестра, но она постоянно отвлекалась на прикованного к постели мужа, который за пять лет такого образа жизни превратился в капризного ребёнка, требующего от жены ежеминутного внимания. Закадычных подруг, с которыми захочется поделиться сокровенным, у Кати отродясь не было. Знакомых — много, а вот настоящих, искренних друзей, на которых можно положиться, — нет. Как-то так повелось у неё ещё с детства: мои секреты — только мои. Я не лезу в вашу жизнь, а вы от моей держитесь подальше. Конечно, она не была бирюком. Никогда не чуралась коллективных посиделок в школе, где проработала пять лет учителем английского, ни редких сабантуев, которые устраивали девчата с её теперешней работы в посольстве. Но вытряхивать своё постельное бельё, как делали её товарки, никогда бы не стала. Хотя, если копнуть поглубже, то у Кати и трясти особо нечем было. Родила ребёнка от женатого мужчины, надеясь, что тот разведётся со своей женой, с которой жил как кошка с собакой (с его же слов), потому что детей нет, жена пилит постоянно, не развивается, погрязла в быту… И Катя, вагон книг высокохудожественных прочитавшая, слушала его, разинув рот, чувствуя каждой клеточкой своего тела, что Рохин Михаил Даниилович — её судьба. А её, Кати, предназначение — идти с этим человеком рука об руку, наполняя души друг друга, как драгоценные сосуды, кристально чистой водой. Вот такой белибердой была набита её влюблённая голова. Рождение Галки, увы, не оказалось той цепочкой, которая связала бы Катю и Михаила ещё крепче. Наоборот. С каждым днём их встречи, разговоры становились всё короче, реже. Катя сперва винила в этом быт, в котором она погрязла: бесконечная стирка, глажка, а ведь ещё огород, коза, двое поросят и курочек два десятка. И на всё про всё — одна пара рук, её. Катины теоретические представления о младенце — «ты его положил — он лежит, посадил — он сидит» — разбились о Галкины бесконечные крики, неуёмное желание познавать мир, включающее в себя исследование электрических розеток, ножей, раскалённой грубки… Надя приходила почти каждый день, помогала. Да только лицо у неё при этом было такое недовольное, губы так плотно сжаты, а на лбу складка глубиной с Мариинскую скважину. И молчала она при этом так зловеще, что Катя бросалась оправдываться: «Мы с Мишей любим друг друга. Очень! Просто сейчас не можем быть вместе. Но он разведётся, потому что они с женой — чужие друг другу люди…» Тут уж Надя раскрывала рот и со злыми слезами в голосе кричала-причитала: «Господи! Ну в кого же ты такая дура наивная! Да не разведётся он никогда! Не нужна ты ему! Ни ты, ни ребёнок!» Катя зло топала ногами, сжимала кулаки и кричала в ответ: «Нужны! Нужны! Он нас любит! Любит!» После такой вспышки Катя обмякала и начинала плакать. Сестра усаживала её на диван. Садилась рядом, обнимая и прижимая к себе, как бывало в детстве, и, тихонечко покачиваясь вперёд-назад, убаюкивала-успокаивала младшую, приговаривая: «Всё будет хорошо. У нас всё будет хорошо». Галке было почти пять, когда Катя решилась на переезд. Почти три года ожидания и надежды, год жгучей ненависти и десять месяцев усталого равнодушия. В Киеве её никто не ждал. Просто надо было уехать из своего городка, напоминавшего ей комнату с затхлым, спёртым воздухом, которым дышать практически невозможно. А ещё ей было за тридцать, и столица была для неё последним шансом встретить человека, который будет любить и её, и Галку. Лишь бы любил, а уж она обязательно ответит. Желание любить и быть любимой тлело глубоко внутри. Очень-очень глубоко. Тлело-тлело, да так и не разгорелось за десять лет жизни в Киеве. Не до любви ей было. Никто её здесь не ждал и привечать не собирался. Всё сама. Зубами, локтями, бесконечной работой без выходных и праздников. Восемь лет комнатку снимала в общежитии. Всякого насмотрелась и наслушалась. Не единожды собиралась возвратиться. Но удерживали гордость, обида, злость. Ей хотелось доказать себе, сестре, Рохину, что она смогла, сдюжила. И копила, копила, копила все эти годы. Как говорила её бабушка: «Копеечка к копеечке — глядишь, и рубль уже». Экономила на всём. Вместо дорогого крема для лица — детский, вместо похода к маникюрше — коротко стригла ногти и покрывала их бесцветным лаком. Причёска тоже — каре без укладок и прочих ухищрений: волосы от природы густые и вьющиеся восполняли отсутствие этих самых ухищрений. И таки купила вожделенную квартирку. Да, хрущёвка-крохотуля. Но ведь своя! А теперь нет-нет да и закрадывалась мысль: не поедь она в Киев, не случилось бы такого с Галкой. Всё было бы по-другому. Как? Бог его знает. На душе становилось тоскливо. Думалось об одиночестве, ненужности. Тёрпко-сладкая жалость к себе впивалась острыми когтями в душу. Тогда она переключалась на Аллу: «Красивая, умная, с квартирой в центре и машиной. И тоже одинока. И таких женщин в Киеве — пруд пруди. Это у нас в селе тенденция: замуж не вышла — в жизни не состоялась. А в большом городе всё иначе. И не такая уж я несчастная по городским меркам: жилплощадь своя есть, работа, нормально оплачиваемая, тоже, здоровье пока не подводит. А счастье ведь в мелочах! Главное — научиться этим мелочам радоваться». Но пока не получалось.