А у нас так

Алла плелась вдоль высоченного бетонного забора, за которым что-то гудело, периодически бахкало, и ей казалось, что даже воздух вибрирует от тяжёлых для уха звуков. «Как люди здесь живут? Не диво, что ребёнок ночами им концерты устраивал. Да и Лёшик очень доволен, что домой вернулся. Ну а мне привыкать придётся». Она посмотрела на новые многоэтажки через дорогу. Три — обжитые, а два недостроя ещё топорщатся рёбрами бетонных перекрытий. Огроменные краны величаво подают какие-то грузы копошащимся на будущих высотках строителям. «И в воскресенье работают. Спешат сдать эти дома, чтобы заработать и снова начать новые, и снова… А многие уже заплатили за вожделенные квадратные метры, существующие пока только на бумаге. И теперь бедолаги, приобретшие воздух, согласны дневать и ночевать возле “места силы”». Мигом всплыли в памяти свои «хождения по мукам». «Как она, девчонка из провинции, снимающая жалкую однушку без ремонта — потому что так дешевле, — мечтала обзавестись столичной недвижимостью. Ей тогда думалось, что будь у неё своё жильё, все её проблемы решились бы одним махом». Масла в огонь подливала Ирка Сафронова, тогдашняя её пассия. Нехило закладывающая за воротник неудачница, с какого-то перепугу подавшаяся в лесбиянки. Будучи навеселе, она говорила, пренебрежительно морща при этом свой аристократический нос, которым очень гордилась: — Понаехало лимиты подзаборной. Истинным киевлянам не продохнуть. Алла злилась на эти заявления до скрежета зубовного. Сжимала кулаки в бессильной ярости, понимая — не сможет ударить: что с пьянчужки возьмёшь. Но ведь знает, сука, куда клюнуть побольнее! В один из редких дней, когда Сафронова была трезвой, Алла решила поговорить с ней на тему «лимиты» и жителей столицы. Начала: — Ты с таким пренебрежением относишься к людям из провинции, но живёшь с провинциалкой, в съёмной квартире, которую оплачиваю я, потому что ты уже почти полгода как безработная. Объясни мне, пожалуйста, чем твоё жизненное положение выше моего? — У меня прописка киевская, а у тебя — мухосранская. — Так что же ты не живёшь по месту своей прописки? — Не хочу! И вообще, чё за наезд, бэйб?! Тогда Алла не нашлась, что ответить. Хотя прекрасно знала, почему Ирка «не хочет». С мужем Сафронова была в разводе. Намекала, что по причине еврейского вопроса: он оказался ярым антисемитом, а она — не менее ярой защитницей евреев. Двадцатичетырёхлетней Алле этот поступок показался таким героическим, таким настоящим, достойным человека большой души и смелого сердца. Когда ты, презрев все материальные блага, даруемые жизнью (а, со слов Ирки, её муж был очень богатым человеком и выполнял любую прихоть жены), уходишь в никуда, потому что моральные ценности для тебя главнее! На пьедестале справедливости и добродетели Сафронова простояла чуть меньше пяти месяцев. Падение было громким и поучительным для наивной Аллы. Свой сорокалетний юбилей Ирка решила праздновать на даче у подруги — большой любительницы прибухнуть. Гульнуть решили на выходных, с размахом и ночёвкой. Ехали туда тремя машинами: мужья, жёны, дети, кастрюли замаринованного мяса для шашлыков, батареи бутылок водки, пива… Алле хотелось остаться дома и просто выспаться. Она работала бухгалтером в частной фирме. Помимо бухгалтерии ещё и кадры вела. Молодая и неопытная, выгребала благодаря ясной голове, дотошности в мелочах и страху потерять хорошо оплачиваемую работу. Зачастую засиживалась допоздна за ноутбуком, заполняя и проверяя метровые таблицы. К выходным силы её были на исходе. Но деваться некуда — ведь вроде они как пара ещё… Их отношения с Иркой, начавшиеся так стремительно — Сафронова на первом же свидании её по-хозяйски обняла, и Алла «уплыла», — разваливались. Аллу, к алкоголю равнодушную, неимоверно раздражали пять–десять бутылок пива, выпиваемые Сафроновой каждый день, со слов самой же Сафроновой — по причине острой нехватки витамина B12. — А вечерняя бутылка коньяка — нехватка какого витамина? — вопрошала Алла гневно. Сафронова смотрела на неё мутными глазами. — А я е*у? Может, А. Секс, на котором их отношения строились, становился всё реже, да и того удовольствия, которое он приносил в первый месяц знакомства, уже не было. Помимо постели должно быть ещё что-то. Алла всяко пыталась это что-то найти. Но, увы, точек соприкосновения попросту не было. Ирка клятвенно заверила её, что пить не будет, и Алла, скрепя сердце, согласилась поехать. Сафронова выпила стопку водки. Потом ещё одну. И ещё… Алле осточертело смотреть и слушать пьяное гульбище. Она решила ехать домой. Сказав об этом Полине, хозяйке дачи, пошла искать именинницу, чтобы и ту предупредить. Хозяйка увязалась следом, упрашивая остаться. За дощатым сортиром они увидели Сафронову, стоящую раком. Один из гостей трахал её, двигая волосатым задом, а у другого, постанывающего от удовольствия, Ирка сосала член. Полина схватила оцепеневшую Аллу за руку и потянула к разросшемуся кусту шиповника, заставив ту присесть, и зашептала, подхихикивая: — Ну, слаба Ирка на передок. Что поделаешь. Она ведь и с мужем из-за этого развелась. — Из-за чего? — Алла разжала одеревеневшие губы. — Ну, я свечку не держала, поэтому без подробностей, но застал её Юрка, как она кувыркалась в постели с его лучшим другом… — Вот вам и еврейский вопрос… — пробормотала Алла. Она заметила, что идёт уже вдоль другого забора — тоже бетонного, но пониже и с дырочками по верху. Привстав на цыпочки, заглянула в одну. Увидела кусок здания из красного кирпича и вздрогнула от вдруг зазвонившего телефона. — Алло, — произнесла Алла осторожно. — Добрый вечер! Куда это вы запропали? — донёсся из трубки бодрый голос Володенковой. — Пешие прогулки — это, конечно, здорово, но я уже начала волноваться: не заблудились ли вы. — Я сейчас возле бетонного забора по правую руку. — А-а-а, так это вы возле хлебзавода. Чувствуете запах? Алла вдохнула. Её лицо осветила улыбка. Она изумилась: — Словно в детстве. Как я могла не заметить? Она ещё раз глубоко вдохнула сытный хлебный дух и поняла, что очень проголодалась. Произнесла мечтательно: — Сейчас бы горбушку хрустящую… — Ещё тёплого хлебушка, — в тон ей произнесла Катя. — Помню, в детстве, пока из магазина домой приду, всю корку на буханке обгрызу. — Аналогично. — Ну так ведь ровесницы, считай. — Я старше. — А сколько вам? — Сорок пять. — Ну, на немножко. — На пять лет. — А откуда вы знаете мой возраст? — Птичка на хвостике принесла, — произнесла она, улыбаясь. Ей нравилось поддразнивать Володенкову. — Какая птичка? — голос в трубке прозвучал обеспокоенно. Алла подняла глаза вверх и, опустив их, вздохнула: лёгкая словесная игра — начало более глубоких отношений и развлечений — не удалась. — Спросила у Гали. — Понятно. Алла тревожно вслушивалась в тишину в трубке: не дай бог опять ссориться начнут! Она легонько кашлянула. Трубка ожила: — Так когда домой? «Надо же, домой, — Аллины губы дрогнули в грустной улыбке. — Только утром советовала мне искать другое жильё, а теперь переживает, что я задерживаюсь». Сказала нарочито бодро: — Уже иду. «Зато она алкоголем не увлекается», — думала Алла, опять шагая вдоль бетонной стены. В памяти всплыло: Катя, Галка, Лёша и она сидят за накрытым столом. Привезли из роддома Ангелинку. Малышка спит в новой коляске. Они выпили тогда по бокалу вина за здоровье всех членов семьи, как сказала Катя. Алла была очень ей благодарна за эти слова: она тогда впервые поверила, что всё будет хорошо. И в пику этому вспомнилось вчерашнее — обидное и смешное. Они приехали к детям. Алла сразу же пошла посмотреть на внучку. Та не спала и вдруг улыбнулась ей. Ну как можно было не поделиться такой радостью?! Катерина тотчас же нахмурилась и заявила, что ей Ангелинка улыбалась ещё в роддоме. Алла сказала, что новорождённые не улыбаются. — А мне моя Ангелинка улыбалась! Влез Лёша. Он сказал, что осознанно ребёнок начинает улыбаться в возрасте полутора месяцев. — Ну вот же! — обрадовалась Алла. — Ангелинке сегодня сорок восьмой день. Вот она и улыбнулась мне. — А в роддоме, — продолжил Лёшка миролюбиво, — это была рефлекторная улыбка из-за интенсивного напряжения мышц или результат газообразования. — Какие сейчас все стали всезнайки, — буркнула Катерина. Жаль, Алла не видела её лица при этом: она отвернулась, пытаясь спрятать победную улыбку. Не дай бог Володенкова увидит! Потом подошла Галя с Ангелинкой на руках, и все защебетали, заулыбались… «Катя — она как раненая птица, от боли и отчаяния ещё более яростно защищающаяся. Никому не доверяет, потому что во всех видит угрозу. Будет ли она мне хоть когда-нибудь доверять?»